Текст книги "Призрак улыбки"

Автор книги: Дебора Боэм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 23 страниц)

– Ты выглядишь потрясающе, – сказала Санаэ, хлопотавшая за стойкой, чтобы подать шоколад mocha latte.

– И в самом деле, – подхватил завсегдатай японец с волосами, завитыми как проволока, в мечтах – художник и романист, на деле – преподаватель курса «Самооборона в условиях большого города» в расположенном неподалеку женском университете. – Вас можно принять за поэта, сочиняющего танка, или за знаменитого художника, рисующего тушью.

– Именно к этому облику я и стремился, – подтвердил Микио, стараясь, чтобы успех не вскружил ему голову. – Дело в том, что я иду в ресторан по соседству, не заказав предварительно столик.

– Если этот вопрос не дерзость с моей стороны, скажите, пожалуйста, что же это за ресторан? – осведомился на ультравежливом японском бритоголовый студент-медик из Кении.

– А, тот навороченный, с жуткими ценами, – сказала похожая на статуэтку молоденькая японо-бразилианка, изучающая классические танцы буёи подрабатывающая уроками самбы. – Не понимаю, как они держатся, даже если их клиентура – должностные лица высокого ранга со своими любовницами и толстые банкиры, имеющие открытый счет. Во всяком случае, я слышала, что они имеют дело именно с такой публикой.

– Ну, пожелайте мне удачи, – сказал Микио. Надев гэтана черных кожаных ремешках поверх белых хлопчатобумажных носков с отдельным углублением для большого пальца, он, стараясь не привлекать внимания, вышел на улицу и, несмотря на теплую атмосферу оставшегося за спиной кафе «Делоне», сразу почувствовал какую-то тревогу.

– Не глупи, – строго одернул он себя. – Это общественное место, и ты способен за себя заплатить.

Было без десяти восемь, когда Микио подошел к двери таинственного ресторана. Глянув через окно, он увидел, что в зале ни одного посетителя, но двое высоких худых светловолосых официанта уже наводят на столах последний лоск. Еще один иностранец, похожий на официантов, но с некой властностью в облике (возможно, метрдотель, подумал Микио), стоял у двери, ведущей в кухню, и читал газету.

Массивная дверь орехового дерева была без ручки и – как, легонько нажав на нее, обнаружил Микио – заперта. Терпеливо дождавшись момента, когда пробьет восемь, Микио постучал. Маленькое раздвижное деревянное окошко наверху двери открылось почти немедленно, и в нем показалось видимое только до половины худое, тонкогубое лицо.

– Вы чего-то хотите? – спросил глубокий мужской голос на правильном, хотя и грубоватом японском.

– Да, я хотел бы у вас поужинать.

– Предварительный заказ сделан?

– У меня не было такой возможности. В меню нет номера телефона, и названия ресторана я тоже не знал.

– Ресторан не имеет ни названия, ни телефонного номера и, можно сказать, не нуждается ни в том, ни в другом.

– Так, значит, это частный клуб для иностранцев?

– Частный клуб? – Это определение показалось человеку в окошке забавным. – Да, почти так.

– Но тогда почему вы выставили меню?

– Так принято. – Тон ответа явственно означал, что все дальнейшие расспросы будут не только бесполезными, но и, возможно, даже опасными.

– Итак, вы хотите сказать, что я не могу здесь поужинать? – Микио никогда еще не случалось быть столь настойчивым и резким, и странным образом это его отчасти веселило.

– Именно так, – ответил голос, прозвучавший около самого его уха, и Микио просто подпрыгнул от неожиданности. Рядом с ним стоял тот высокий и тонкий, которого он мысленно назвал метрдотелем: длинное и узкое, с резкими чертами лицо, блестящие, гладко зачесанные волосы в стиле звезд немого кино, только не иссиня-черные, а платиново-бежевые, цвета шампанского, смешанного со сливками. Или шампиньонов, подумалось Микио, вдруг вспомнившему плетеные корзинки с бесцветными грибами заморского сорта на фруктово-овощном лотке мистера Канэсиро. Он оглянулся на окошечко над дверью, но то как раз в этот момент закрылось.

– Простите, – обратился Микио к управляющему. – Тот был сейчас в больших темных очках в серебряной оправе. – Я полагал, что ресторан открыт для любой публики.

– Только для членов, – хрипло ответил тот. Он слегка задыхался, хотя прошел считанные шаги.

Микио с некоторым удовлетворением отметил это свидетельство слабости сердечной мышцы, сам он со школьных времен был активным сторонником бега трусцой.

У метрдотеля было высокомерно-покровительственное, почти издевательское выражение лица, но Микио бросился в глаза какой-то непонятный дефект в конструкции рта: губы странно не соответствовали зубам. Черты лица были правильны и даже красивы холодной, безжизненной красотой, общий облик – безукоризнен: черный смокинг с белой, в тонкую полоску рубашкой, красный пояс, до блеска начищенные бальные ботинки на высоком, как у танцовщика фламенко, каблуке и белые перчатки. Распространяемая им смесь изобретенных двадцатым веком ароматов была не полностью гармонична: пахло мятной водой для полоскания рта, употребляемым после бритья мускусным лосьоном, фиксатором для волос и еще чем-то, едва заметно пробивающимся, непонятным, немного напоминающим запах слегка заношенного белья. Длинным и тонким локтем мужчина прижимал к боку свернутую в трубку бумагу. Сначала Микио показалось, что это меню, потом он сообразил, что это сложенная в несколько раз газета «Токио трибьюн».

– Вы работаете в маленьком кафетерии тут, по соседству? – презрительно спросил метрдотель, глядя на поворачивающегося, чтобы уйти, Микио. Игра в знаменитого художника или поэта потерпела фиаско.

– Да, – подтвердил Микио. Доказывать, что кафе – не дешевая забегаловка, а сам он и фактически, и юридически – владелец, с правами столь же законными, как и у владельца банка «Мицубиси», представлялось вряд ли уместным.

– О нашем существовании вам лучше просто забыть, – сказал незнакомец, все еще отдуваясь, словно он только что пробежал кросс. Это звучало не как предложение, а как приказ, и Микио снова почувствовал, как бегут по спине мурашки.

– Пожалуйста, – сказал он, – как скажете. Простите, что побеспокоил.

Уходя восвояси и слыша, как его деревянные гэтащелкают по тротуару, Микио, казалось, чувствовал впивающийся ему в спину взгляд, но, когда он обернулся, улица была пуста.

* * *

На следующее утро Ребекка зашла к нему выпить чашечку смягчающего горло травяного чая.

– Боюсь, какое-то время мне придется пожить без кофе, – сказала она между приступами жестокого кашля. Вместо того чтобы лежать в постели, она заставила себя встать и прийти сюда – вручить (пока тот не испортился) привезенный с горячих источников подарок для Микио. Подарком этим была коробка засахаренных каштанов, облепленных полусладким тестом, обмазанных сверху яичным белком и затем пропеченных до почти керамического блеска. Тронутый ее вниманием, Микио открыл изящно оформленную коробочку и предложил Ребекке полакомиться первой.

– Я – пас, – сказала она. – Стыдно признаться, но в поезде я, жадная душа, слопала в одиночку целую такую вот коробку, так что взяла свою долю уже с лихвой. Во время болезни меня обычно не тянет на сладкое, да и вообще никакого вкуса я сейчас не почувствую. Но пожалуйста, угостите свою очаровательную кузину, ту, что печет пирожные. Думаю, ей понравятся и рецепт, и мастерство исполнения. А теперь расскажите-ка мне о вашем вчерашнем приключении.

Микио выдал полный отчет, опуская лишь те детали, которые – как он полагал – могли унизить его самурайское достоинство, такие например, как непристойная нервная дрожь, когда зловещий, тяжело дышащий официант вдруг оказался у него за спиной.

– Да-а, – протянула Ребекка, когда он закончил. – Мне все это очень не нравится. Нет ли тут криминала? – Больше она ничего не добавила, но так и ушла с хорошо знакомым Микио задумчивым выражением лица. Пари держу, она хочет писать об этом в своей колонке, подумал Микио, надо ее отговорить.

Он выскочил на улицу, но Ребекки уже и след простыл. Не страшно, подумал Микио, она вряд ли займется работой, пока не поправится, так что поговорю с ней завтра. Но он недооценил способности американского организма к быстрому восстановлению сил: когда на следующее утро он наконец добрался до Ребекки, она уже уехала в редакцию и не только не появилась в кафе на обратном пути, но и не отвечала на все более и более тревожные сообщения, которые Микио оставлял ей на автоответчике. А часов в пять появилась Санаэ, размахивающая свежим номером «Токио трибьюн». «События развиваются», – сообщила она таинственным голосом.

Колонка, которую вела Ребекка, помещалась обычно на третьей странице, но в этот день ее передвинули на первые полосы. «ЗАКУЛИСНЫЕ МАХИНАЦИИ – В ОБИТАЛИЩЕ СОЛОВЬЕВ?» – вопрошал крупный жирный заголовок. Рядом с очаровательной фотографии улыбалась Ребекка Фландерс с красиво уложенными волосами. Статья, располагавшаяся внизу, живо и убедительно рассказывала о появлении на маленькой улочке токийского района Угуисудани необычного ресторана с умопомрачительными ценами.

«Возможно, – говорилось в заключение, – все это заинтересует комитет по предоставлению лицензий. Ведь одно дело – не пускать публику в заведение, которое по всем признакам, включая выставленное меню (пусть и с невероятно завышенными ценами), производит впечатление общественного, совсем другое – подавать алкогольные напитки, не имея специального разрешения на торговлю спиртным, или работать до четырех часов ночи, не имея лицензии на содержание кабаре».

Батюшки-светы, подумал Микио, когда Санаэ (к счастью, и в старших классах, и в колледже занимавшаяся английским языком) перевела ему всю статью на японский, имэто не понравится.

* * *

Впервые Ребекка Фландерс попала в Токио по студенческому обмену, и ей так здесь понравилось, что, закончив Бостонский университет по специальностям «Японская литература» и «Журналистика», она решила вернуться. Первое пребывание длилось девять месяцев, второе – восемнадцать лет. И все-таки в любой серьезной ситуации ей мягко давали понять, что и сейчас, и всегда она – явственно и неизбежно – останется для своей второй родины иностранкой. Однако это ее ничуть не расстраивало: она и всюду была немножко чужой, даже в своем родном городке Ньютоне, штат Массачусетс.

За годы пребывания в Токио Ребекка несколько раз меняла квартиру, но то, что она сумела найти в Угуисудани, устраивало ее стопроцентно. Небольшой, но достаточно просторный дом, использовавшийся прежде как флигель для прислуги великолепного особняка, переоборудованный десять лет назад, когда пожар уничтожил особняк дотла, в жилье для одной семьи. Рядом находился маленький синтоистский храм Инари (особняк помещался на его территории), так что домик Ребекки окружен был двойным заслоном зелени: ее собственным, с четырех сторон окружающим садиком и начинающимися за ним высокими храмовыми деревьями. В перестроенном виде дом был полуяпонским-полузападным: татамина полу и раздвигающиеся двери-сёдзи на первом этаже, большие застекленные окна и паркетные полы на втором. Ребекке нравилась и эта двойственность, и достигаемая ею гармония. Можно было сидеть внизу за низеньким столиком, пить чай и смотреть на сочный зеленый мох сада, а потом подняться наверх и удобно работать за письменным столом с наклонной крышкой, слушая, как заливаются соловьи и другие певчие птицы в кружевных кронах растущих напротив окна высоких криптомерий.

В тот вечер Микио закрыл кафе почти в полночь. Мелькнула мысль не идти мимо безымянного ресторана, а перейти на другую сторону улицы, но привычка, помноженная на нежелание терять чувство собственного достоинства, не позволила изменить ежедневный маршрут. И все же он дал себе слово идти, опустив голову, пока злосчастные окна не останутся благополучно позади. Обычно Микио ходил с высоко поднятой головой (при его невысоком росте взгляд приходился как раз на уровень окон) и раньше не замечал, что свет больших люстр, проникая через косо срезанные грани стекла, ложился косыми клетками на тротуар, образуя наплывающие друг на друга радужные треугольники.

– Смелее, друг, сейчас все будет позади, – успокаивал себя Микио, приближаясь к массивной деревянной двери. Оставалось миновать только одно окно, когда что-то заставило его вдруг остановиться и, оторвав взгляд от цветного калейдоскопа под ногами, взглянуть в окно – действие в корне противоположное выработанному плану и явно безрассудное.

Все столики были заняты, как обычно, прекрасно одетыми иностранцами, которые, приветствуя друг друга, все как один поднимали высокие хрустальные бокалы, наполненные томатным соком, водкой, ворсестерширской приправой и так далее. Ха! – подумал Микио. Они все снова пьют то же самое, а еще говорят, что стадное чувство присуще нам.

Но затем он отметил деталь, ранее ускользавшую от его внимания. Хотя погода была по-прежнему теплой, все гости были в перчатках: мужчины в черных кожаных или белых хлопчатобумажных, женщины – в длинных шелковых, ярких весенних цветов. Возможно, еще один странный обычай этого клуба, подобный вывешиванию меню и отказу широкой публике в праве входа. Микио медленно осмотрел весь зал и, когда его взгляд дошел до покрытых красной эмалью, ведущих в кухню двойных дверей, понял, чт остранным образом заставило его остановиться.

Перед дверью стоял надменный метрдотель, с которым он разговаривал накануне. Выглядел он точно так же: смокинг, бесцветные гладкие волосы, белые перчатки, сложенная «Токио трибьюн» под мышкой. Однако если прежде выражение лица было отчужденным, но нейтральным, то теперь он буравил Микио испепеляюще злым взглядом. Протянувшиеся флюиды ненависти были так сильны, что у Микио просто глаза на лоб полезли. Не отдавая себе отчета в этом нелепом действии, он приветственно поклонился и заспешил прочь, почти ожидая услышать за спиной оскорбительное щелканье каблуков «фламенко». Но единственными звуками, сопровождавшими его на пути домой, была какофония визгов обуянных страстью и сражающихся в близлежащих канавах котов и на удивление гармоничное трио поднабравшихся за счет «расходов на представительство» фирмачей, распевающих по дороге домой после долгого вечера, проведенного за втридорога подаваемым scotch-on-the-rocks, льстивой болтовней и неизбежным караоке,полную грусти балладу «Цугару кайюо-но фую гэсики».

Добравшись наконец до своей уютной маленькой квартирки, Микио выпил чашку ромашкового настоя, принял ванну и надел выписанную по почте из Франции шелковую пижаму. Потом, как обычно, взял книжку – почитать перед сном. У Микио была целая полка французских книг. Частично он получил их в подарок, частично сам купил на развалах в Дзинботё.

Чтобы внести нотку непредсказуемого в свой вечерний ритуал, Микио нравилось, закрыв глаза, два раза повернуться вокруг собственной оси и наугад взять книгу с французской полки. В этот раз результат не просто удивил, а ошеломил. Книга, которую он вытянул, называлась по-французски «Une Histoire Complète du Vampirisme», и Микио поразился не только необычной теме сочинения («Полная история вампиризма»), но и тому, что никогда прежде он этой книги не видел. Она была, без сомнения, антикварной – истертый кожаный переплет цвета малаги, тисненные золотом буквы. Откуда она взялась? Не проникал ли кто-нибудь сюда, подобно тени? Не приходил ли – пока он отсутствовал – злобный враг с прилизанными волосами?

На мгновенье его охватил жуткий, парализующий страх, но тут Микио вспомнил слова Санаэ о какой-то французской книге с необыкновенными иллюстрациями, найденной ею в ее излюбленной книжной лавке в районе Канда, и ее обещание закинуть ему эту книгу и заодно вернуть одолженный словарь. «Ф-фу», – громко выдохнул Микио, выпуская из легких такое количество воздуха, что можно было бы надуть большой воздушный шар. Итак, оказывается, ни сверхъестественное, ни зловещее не скрывается за появлением этой книги на полке. И все-таки это невероятное совпадение, дающее пишу уже и раньше просачивавшимся подозрениям по поводу ресторана-без-имени.

Просматривая книгу о вампирах, Микио наткнулся на целый ряд сведений, тут же тревожно впившихся в мозг. «Неестественно длинные ногти», «чудовищный запах», «одышливое дыхание во все время бодрствования», «ненасытная жажда свежей крови» и – вероятно, самое тревожное – «волшебная способность превращаться во что угодно». В конце – несколько жутковатых, во вкусе былых времен, иллюстраций. Одна из них в наибольшей степени привлекла внимание Микио.

Это был рисунок пером и тушью по шероховатой бумаге, изображавший существо, в котором соединились черты человека и летучей мыши, свешивающееся вниз головой со стены черного, мрачного и, похоже, находящегося во власти злых сил замка. Перевернув книгу, чтобы получше рассмотреть лицо человекоподобной летучей мыши, Микио невольно вскрикнул от изумления: это лицо поразительно напоминало отвратительного метрдотеля. Когда Микио ставил книгу на полку, сердце его отчаянно колотилось. Было понятно, что пришло время прислушаться к самым диким, самым невероятным страхам – страхам, которые тайно росли в темных глубинах его подсознания, как (если воспользоваться сравнением Ребекки Фландерс) грибы в теплом сыром подвале.

– Я почти уверен, что дорогой ресторан, расположенный по соседству, – клуб вампиров, – медленно выговорил Микио. Это звучало так нелепо и мелодраматично, что он почти рассмеялся вслух. Но затем перед мысленным взором встала картинка: метрдотель вчера, а потом сегодня вечером с номером «Токио трибьюн» под мышкой. Поскольку сегодняшняя сенсационная статья Ребекки занимала чуть не всю первую страницу, умеющий незаметно подкрадываться шеф ресторана, скорее всего, прочитал ее. А так как он, несомненно, бесконечное множество раз видел Ребекку входящей в кафе «Делоне», то, вероятно, догадывался и о ее приятельстве с Микио. Вот где лежит объяснение злобы и ненависти в его глазах.

– Но нет! – громко выкрикнул Микио, чувствуя, что его мозг, отметая разумные объяснения, все же приходит к невероятному, фантастическому выводу. – Они, конечно, не станут… – попробовал он сказать и тут же понял: конечно станут.

Вскочив, он быстро сменил свою шелковую пижаму цвета бургундского на то, что Ребекка называла «мундиром ниндзя»: черный свитер с капюшоном и составляющие с ним ансамбль спортивные штаны – костюм, который он надевал, занимаясь, три-четыре раза в неделю, бегом. Не тратя времени на поиск носков, он обул черные с серебром кроссовки, схватил свой талисман и ринулся к двери. «Пожалуйста, – повторял он про себя, несясь по молчащим улицам, – пожалуйста, пожалуйста, не дай мне опоздать».

* * *

Ребекка Фландерс тоже выпила настой ромашки, и ее сразу склонило в сон. Не сняв шелкового халата цвета слоновой кости и даже не откинув покрывала, она прилегла на широкую, опирающуюся на четыре ножки кровать в спальне на втором этаже, закуталась в пеструю вязаную шаль и мгновенно крепко уснула.

Почти сразу же ей приснилось, что кто-то стучит, но, когда она открывает, за дверью никого нет. Однако стук продолжается. Медленно пробуждаясь, Ребекка наконец поняла, что и в самом деле стучат. Но не в дверь, а в окно.

Наверное, это соседские коты, подумала она, садясь на кровати, и, протянув руку, зажгла свет. Но лампочка вспыхнула и погасла: комната снова погрузилась в темноту. «О, черт», – вырвалось у Ребекки, и тут же пришло на ум как-то на днях написать возмущенно-жалобную статейку о лампочках, которые почему-то всегда перегорают в самый неподходящий момент.

К счастью, возле кровати имелась свеча – память о безвозвратно ушедшем времени: долгих, исполненных чувственности вечерах, проводимых с исчезнувшим ныне (но никак не забытым) возлюбленным по имени Филипп, аристократом, дважды разведенной черной овечкой, человеком, который, не откажись он от всего этого, в конце концов унаследовал бы великолепный замок в Долине Луары и несколько почитаемых лучшими в мире виноградников. Затеплив свечу, Ребекка тряхнула головой, отгоняя воспоминания, и начала напряженно прислушиваться.

Стук был неторопливым, настойчивым, стучали явно костяшками пальцев. Ничего общего со звуками скребущейся за окном бездомной, искусанной блохами кошки. Все это не испугало Ребекку, свято верившую в непреложность рациональных объяснений и поэтому точно знавшую, что и для данного явления таковые отыщутся. Встав, она подошла к окну, но не увидела ничего, кроме слабо раскачивающихся под ветром деревьев своего сада. Снова раздался стук, теперь стучали в другое большое окно. Повернувшись, Ребекка замерла в удивлении и восторге.

За окном, одетый как на великосветский бал: черный фрак, белые перчатки, черный цилиндр и длинный красный шелковый шарф (а также темные очки гонщика, которые он любил носить даже вечером), – стоял человек, которого она безумно любила в прошлом и, вопреки разуму, до сих пор продолжала любить. Когда он неожиданно оборвал их пылкий роман под прозрачным предлогом «необходимости пожить монашеской жизнью и понять, что я такое один, без женщины», она испытала острую боль и глубокое унижение. И вот теперь он был здесь: увидев изогнутый в чуть лукавой улыбке, такой знакомый ей чувственный рот, Ребекка вне себя от радости подбежала к окну и открыла задвижку.

– Филипп, радость моя, ты вернулся! – По-прежнему улыбаясь в присущей ему манере соблазнителя-в-международном-масштабе, Филипп молча шагнул через подоконник. У Ребекки вдруг закружилась голова, и, чувствуя какую-то растерянность, она отступила и села на край кровати. – Ты лез на дерево во фраке и белом галстуке? – спросила она, меж тем как сердце бешено колотилось о ребра. – Как ты порывист! Как романтичен!

Филипп продолжал молча улыбаться. Кажется, ему было трудно дышать, после такого подъема это естественно. Или его так волнует ожидание наших объятий, подумала Ребекка, и страстная дрожь пробежала по ее телу.

– Сними эти очки, милый, – прошептала она, – я хочу видеть твои глаза.

Не откликаясь на ее просьбу, Филипп приближался к постели. Чем ближе он подходил, тем больше усиливались ее замешательство и головокружение. Взгляд заволокло дымкой, дыхание сделалось затрудненным, казалось, вот-вот и ее подхватят безумные волны желания. Нездоровье всегда усиливало у нее предрасположенность к любви, но испытываемый сейчас приступ яростного влечения плоти был несопоставим ни с каким прежним опытом.

Филипп возвышался над ней, все еще тяжело дыша, как потерявший форму спортсмен, спасающийся от волков. Ребекка, откинувшись на спину, почти задыхалась от страсти.

– Почему ты ничего мне не скажешь, любимый? – спросила она между прерывистыми, быстрыми выдохами. О, если бы он произнес желанные слова: «Я ужасно скучал без тебя и понял, что хочу на тебе жениться, сделать тебя отныне и навсегда моей герцогиней», какое счастье было бы закрыть глаза и отдаться восторгу воссоединения. Но даже и в нарастающих судорогах страсти его длящееся молчание начинало ее смущать. Занимаясь любовью, Филипп всегда начинал с пышной словесной прелюдии: нежных комплиментов, интимных заявлений, возбуждающих описаний предстоящего наслаждения. Молчаливое склонение к соитию никогда не было его стилем.

Филипп склонился к ней, и она любовалась его все более и более приближающимся красивым лицом потомка древнего рода – лицом, о котором она постоянно помнила, которое боялась никогда больше не увидеть. Но даже и в головокружительном полуобмороке сладострастья она не могла не отметить странного запаха, исходившего у него изо рта: дыхание отдавало сырым мясом и гниющими остатками, так пахнет, наверно, куча компоста в племени людоедов. Филипп любил непрожаренный бифштекс, но всегда тщательно, вплоть до маниакальности, заботился о чистоте дыхания. Он всюду носил с собой миниатюрную складную зубную щетку и однажды, когда Ребекка приготовила овощной салат с чересчур острой чесночной подливкой, попросил дать ему пожевать пучок петрушки, чтобы (как он это сформулировал) «разоружить пары чеснока». Но шедший у него сегодня изо рта дурной запах нисколько не остудил страсть Ребекки. В каком-то смысле он даже сделал почти сверхъестественно совершенного Филиппа более человечным.

– Прошу, скажи хоть что-нибудь, – взмолилась она опять, хотя и видела, что разговоры – не то, чего он сейчас хочет. Перспектива безмолвного, почти животного совокупления возбуждала ее: как и многим интеллектуалкам, Ребекке Фландерс нравилось фантазировать о том, как заросший бородой и одетый в звериную шкуру (а может, и в смокинг) мужчина ее мечты обращается с ней как с безмозглой девкой-служанкой былых времен.

Поговорить мы сможем и потом, думала она, закрывая глаза и готовясь отдаться пряности ощущений воплотившихся эротических снов. Но едва только странно холодные, сухие губы Филиппа коснулись ее шеи, как раздался ужасный грохот. Дверь распахнулась – и следующее, что она почувствовала: какая-то борьба, происходящая прямо над ней. Открыв глаза, Ребекка увидела Микио – своего славного маленького приятеля из кафе, размахивающего над Филиппом каким-то небольшим сверкающим предметом.

Что происходит? – подумала она. Ее восхитительное возбуждение ослабело, и она села на постели как раз вовремя, чтобы увидеть, как обожаемый ею мужчина выбирается через окно из комнаты. «Филипп! Вернись!» – Но он уже растворился среди деревьев. Медленно повернувшись к задыхающемуся, залитому потом Микио, она увидела, что, одетый в черное, он, стоя посреди комнаты, сжимает в руке серебряное распятие.

– Как вы посмели вломиться сюда среди ночи? – воскликнула она в гневе. – Я знаю, что ревность, бывает, доводит мужчин до безумств, но это уж чересчур.

От удивления Микио онемел. Он в самом деле тайком положил глаз на Ребекку с первой их встречи, но к инциденту нынешней ночи ревность не имела никакого отношения.

– Ребекка, – спросил он мягко, – кто это был?

– Филипп, – сухо ответила она, – человек, которого я люблю. – Микио вздрогнул. – Он наконец надумал вернуться ко мне, – продолжала Ребекка несвойственным ей раздраженным тоном, – а вы его выгнали. И теперь он никогда не поверит, что вы просто друг. Ужас какой-то, второго такого ревнивца и собственника я еще никогда не встречала.

Микио понимал, что ему нужно объясниться, но не знал, как начать.

– Послушайте, – сказал он, заходя издалека. – Я понимаю, что вы сердитесь, понимаю, что мое самозванное появление кажется вам непростительным хамством, но я пытаюсь защитить вас от вещи более страшной, чем разряженный плейбой с дыханьем стервятника. Вокруг вас происходят ужасные вещи, и я боюсь, вам грозит опасность. Разрешите мне попытаться доказать правоту этих слов.

– Валяйте, – устало сказала Ребекка, небрежно заплетая в косу и перебрасывая через плечо растрепавшиеся волосы. Микио никогда прежде не видел распущенными ее рыжевато-каштановые волосы и теперь думал, что она по-настоящему красива и бесконечно соблазнительна.

– Можно попросить номер телефона… ээ… человека, который только что здесь был, – спросил Микио, изо всех сил стараясь удержать внимание на сути обсуждаемой проблемы, – а затем попросить вас послушать наш разговор по параллельному аппарату?

– Не понимаю, что вы хотите сказать, – пожала плечами Ребекка. – Он не может еще быть дома. Даже на его «турбо каррере» потребуется как минимум полчаса, чтобы доехать до Роппонги.

– Именно это я и хочу сказать, – кивнул Микио. – Да, кстати, как, вы сказали, его зовут?

– Филипп дю Буа де Сансоннет, герцог де Луп-Лион, – с любовью проговорила Ребекка. Ей всегда доставляло удовольствие произносить имя Филиппа, в нем для нее звучал магический, завораживающий ритм. Пройдя в кабинет, она подождала, пока Микио наберет номер (он все еще стоял первым в ряду автоматически набирающихся), и сняла трубку. Раздалось десять или одиннадцать гудков, и Микио готов был уже дать отбой, но тут молодой женский голос произнес: «Алло?»

– Алло, – сказал Микио, все еще помнивший выученные в школе основы разговорного английского, – могу я поговорить с мистером Филиппом?

– Счас, – сказала девушка с легким йоркширским акцентом и прибавила: – Это тебя, любимый.

После минутного ожидания, во время которого Микио слышал взволнованное дыхание параллельного аппарата, трубку наконец взял мужчина.

– Алло, кто это? – резко спросил он низким голосом, с произношением, выдававшим француза, принадлежащего к сливкам общества. – Неужели вам неизвестно, что звонить в середине ночи – неприлично?

Микио повесил трубку и стал ждать, чтобы Ребекка вернулась в спальню, но она так и не появилась. Заглянув в кабинет, Микио обнаружил, что она сидит за своим старомодным письменным столом, одной рукой все еще сжимая телефонную трубку, а другой – утирая слезы. Желание обнять ее стиснуло ему горло, но он не посмел.

– Все в порядке, – сказал он, застенчиво гладя ее по плечу. – Теперь вы в безопасности.

Ребекка подняла голову и взглянула на него блестящими от слез глазами.

– Этот чертов лжец лежал в постели с другой женщиной, – жалобно всхлипнула она. – Я чувствую себя такой дурой! Он хотел на ходу развлечься со мной, а потом снова вернуться к ней. Спасибо, что вы ворвались сюда как раз вовремя.

– Вы все еще не понимаете, в чем дело, – сказал Микио, становясь на колени перед Ребеккой и снизу вверх глядя на ее залитое слезами лицо. – Случившееся куда серьезней, чем любовная измена. Подумайте хорошенько: вы сами сказали, что он не мог бы добраться домой так быстро.

Ребекка оторопела:

– Но как же тогда?..

– Сейчас здесь был не Филипп.

– Но кто??

– Ребекка, поверьте, и мне нелегко представить себе такое, но, я думаю, – это был вампир. – Ребекка судорожно глотнула. – Они умеют принимать любой облик, – продолжал Микио, – они очень сильные, и у них зловонное дыхание. Они ужасны. Сам я не слишком усердный в молитвах буддист, но у меня с давних пор хранится распятие. Я нашел его как-то, когда делал пробежку в парке, и сохранил на счастье. Так вот, если бы его не было, я вынужден был бы стоять здесь, беспомощный, и смотреть, как вампир пьет вашу кровь.

Рука Ребекки в страхе коснулась шеи.

– Какой кошмар! – прошептала она.

– Все в порядке, – успокоил ее Микио, – на коже нет ранки, хотя несколькими секундами позже…

Ребекка снова заплакала. Неудивительно, подумал Микио, она ведь только что избежала судьбы худшей, чем смерть. Но, подняв через несколько секунд глаза, Ребекка сказала не «я благодарна вам за спасение от чудовищного несчастья», но «судя по голосу, эта девушка очень молоденькая и очень хорошенькая, и англичанка с ног до головы… о, как он мог!».

– Бросьте думать об этом сейчас, – сказал Микио, – у нас много работы.

К счастью, Ребекке нравились итальянские кушанья, и в кухне нашлось несколько связок чеснока. Они вместе опутали окна пахучими головками, а когда Микио уходил, Ребекка, сидя за столом, пила настой эхинацеи и деловито связывала ростки бамбука, превращая их в самодельные кресты. Во всяком случае, она мне поверила, подумал Микио и распрощался. Но теперь онизнают, что я их враг, и начинается война.