Текст книги "Призрак улыбки"

Автор книги: Дебора Боэм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц)

– Неужели ты болен? – спросила я недоверчиво, уж очень он был не похож на носителя передаваемой половым путем болезни.

– Нет, – сказал Гаки-сан. – Дело не в этом. Дело совсем не в этом.

Словно вспугнутый буйвол, он выбрался из воды, и, подняв голову, я сквозь призму слез унижения видела, как он отряхивается на берегу: прекрасный как бог и такой же недосягаемый.

* * *

Домой в повозке, запряженной осликом, мы ехали в тяжком молчании, сжавшись, каждый в своем углу под двумя маленькими одеяльцами. В храме, после невнятного «спокойной ночи», я ушла в чистенькую, хоть и обшарпанную комнату для гостей. Ни взгляда, ни – само собой разумеется – поцелуя. Так или иначе, но я разрушила лучший роман своей жизни прежде, чем он успел начаться. Чувствуя себя так, словно внутри у меня огромный холодный камень, я быстро переоделась во фланелевую ночную рубашку и, достав компьютер, забралась под заплатанное одеяло. Перо и чернила лучше бы соответствовали окружавшей меня еще не знакомой с техникой обстановке, но мне был необходим успокоительный свет мерцающего экрана.

«Дорогой Гаки-сан», – напечатала я, но тут и остановилась. Я совершенно не понимала, что же случилось, за что извиняться. Была ли я слишком напористой, чересчур торопливой, чрезмерно «западной»? Знакомый холодок отчаяния сжал сердце, и тут же я поняла, как жажду остаться с этим мужчиной, даже если придется сказать «прощай» всем сладким иллюзиям, даруемым близостью с ним или с кем-либо другим. В этот безумный миг я предпочла бы монашескую жизнь с Гаки-сан любовному или супружескому союзу с кем угодно другим (да, с кем угодно, даже с моим незабвенным Раади Улонгго или с тем нежным, пламенно танцевавшим фламенко молодым архитектором из Севильи, или с изгнанником из России – композитором, жившим на острове Солт-Спринг и сочинявшим чарующие кантаты для хора а капелла, основанные на «песне китов»).

Жизнь сама поднесла мне волшебное лакомство, а я превратила его в жалкую горку крошек. Как Рампелстилскин навыворот, старательно тку солому из золотых нитей. Но если быть честной, у меня есть и скромный дар «варить суп из топора»: шипы, вонзившиеся в сердце, я превращаю в артишоки, неудачные поездки по заплеванным и загаженным местам – в забавные очерки, завтрак в роскошном на декадентский манер отеле – в летучие стихи. И пусть в роли возлюбленной я полнейшая бездарь, я могу найти способ выразить свои чувства на бумаге (почти всегда).

Закрыв глаза, я ждала появления первых слов. Именно эта фаза нравилась мне в писательстве больше всего. Сосредоточенность и погружение, чувство, что клавиши, на которых лежат мои пальцы, – сродни клавиатуре музыкального инструмента. Публикация для меня – всего лишь приятный побочный эффект и возможность платить по счетам, а процесс претворения мыслей в слова – то, что дает ощущение избранности и помогает чувствовать себя живой.

Вот оно, выдохнула я, когда слова – будто призрак, явившийся из тумана, – начали обретать форму. Я опустила руки на клавиши, и, к моему удивлению, пальцы стали выстукивать нечто вполне способное послужить началом рассказа: «Полнолуние, быстро течет река…»

* * *

Полнолуние, быстро течет река, гора по соседству – обиталище обезьян. В курящемся паром источнике, куда в прежние времена приходили тайком залечивать свои раны потерпевшие поражение и скрывающиеся самураи, молча стоят наполовину скрытые в воде мужчина и женщина. Глаза их закрыты, души настроены на волну текущего времени. Мужчина широкоплеч, в его глазах скрыта тайна, губы его – губы поэта. На гладко выбритую голову он накинул кусок влажной ткани и едва слышно напевает какой-то старинный мотив. Длинные волосы женщины слабо пахнут персиками и миндалем и небрежно заколоты вырезанными в виде лебедей гребнями из слоновой кости, ее бледные груди плавают по воде, словно отдельные, конусовидные творожистые тела. Он – странствующий монах, давший обет воздержания. Она – дизайнер блестящих, радугой переливающихся плащей, разведена, охотится за остротой ощущений и плюет на сплетни. Возможно, позднее, в гостинице, разгоряченная кровь, словно во сне, приведет его в ее комнату, и они страстно сольются в объятии, словно две яростные призрачные тени, и никто кроме подслеповатой луны их не увидит…

Прошло какое-то время, и я услышала в коридоре шаги Гаки-сан. Вероятно, он шел воспользоваться удобствами: смешной, до нелепости примитивной, прикрытой доской дыркой. Но нет: шаги замерли около моей двери. И вот уже дверь медленно открывается, и я перестаю дышать – может быть, навсегда. Печатать все эти глупости я продолжаю лишь потому, что хочу показаться занятой делом: такая уж я тщеславная позерка. Итак, что же дальше? Я чувствую: Гаки-сан стоит на пороге, и вот сейчас я обернусь – и посмотрю на него.

* * *

В ту ночь Гаки-сан и я были звероподобны, но были подобны и ангелам. Грозящее все вокруг уничтожить неистовство наших тел было чем-то вроде биологического семафора, открывавшего путь для вспыхивающих в душе искр и пожара в сердце. Я совершенно не собиралась писать об этом (как говорила моя темпераментная, но все-таки головы не терявшая бабушка, «есть ситуации, когда многоточие красноречивее любых слов»),но сверхъестественный оборот, который приняло потом дело, приводит к мысли, что это необходимо.

Поэтому я возвращаюсь немного назад. Итак, я повернулась, чтобы взглянуть на Гаки-сан, уверенная, что увижу его в мятом спальном кимоно, и была совершенно не готова к представшему перед глазами зрелищу ослепляющего роскошью одеяния священнослужителя. На Гаки-сан было золотое шелковое кимоно, а поверх него – нечто ярко-красное из тонкой прозрачной ткани – с манжетами и подолом, отделанными золотистой каймой, на голове – твердая черная плетеная шапочка, по моим ощущениям подобающая храмовым жрецам или средневековым придворным. В одной руке у него была кисточка для каллиграфического письма и красно-алая лакированная шкатулка, в другой – матовая бронзовая чаша, полная посверкивающих угольных брикетов. Даже на расстоянии десяти футов до меня доносилось идущее от нее восхитительное тепло.

– Можно войти? – спросил он едва не застенчиво, и конечно же, я ответила: – Да.

Предполагая, что нам предстоит Серьезный Большой Разговор, я пришла в замешательство, когда он протянул мне керамический кувшинчик с носиком в виде клюва птицы.

– Пойди налей в него воды, – сказал он. (Ни пожалуйста, ни кудасай,ни онэгаисимас.)

Прошлепав по деревянному полу холодной прихожей, парок от дыхания – впереди, как призрак указывающей дорогу служанки, я дошла до расположенного рядом с уборной крана, вода из которого добывалась с помощью ручного насоса. Наполнив до краев кувшин-птичку, я налила на руку немного ледяной воды и кончиками пальцев смочила горящие от усталости веки. Потом, неожиданно вспомнив питьевые фонтанчики в виде драконьих морд, стоящие у ворот синтоистских храмов, чтобы паломники могли очиститься от скверны и только потом уже обратиться к богам с какой-нибудь практически не исполнимой эгоистической просьбой, набрала воды в рот, прополоскала его и выплюнула.

Когда я вернулась в комнату, Гаки-сан сидел на полу, медитируя. Я приблизилась, он открыл глаза и, ни слова не говоря, взял у меня кувшинчик и начал, время от времени подливая несколько капель воды, растирать палочку черных как смоль чернил во впадине украшенного китайскими арабесками овального камня.

– Готово, – сказал он, когда чаша каменной чернильницы почти вся заполнилась темной блестящей жидкостью, чья поверхность, поблескивая, мягко отсвечивала всеми цветами радуги. – Теперь разденься.

«А я-то уж думала, что ты никогда не попросишь об этом!»Конечно, я этого не сказала, и вообще не сказала ни слова. Стараясь, чтобы движения были как можно естественнее, я сначала стянула с себя фланелевую рубашку, а потом освободилась от шелковых с кружевом трусиков. Оказавшись теперь перед ним совершенно нагой, я вдруг застеснялась, ведь он был по-прежнему в устрашающе великолепном облачении, а основной закон цивилизации почти всегда дает одетому несомненное преимущество перед голым. Я совершенно не понимала, что происходит, но в этот раз меня не захлестывали эмоции. Я просто ждала, что же будет, и радостно чувствовала: вот она, Моя Жизнь, и она восхитительна.

– Закрой глаза, – попросил Гаки-сан. – Сначала будет немножко холодно.

Я закрыла глаза – и ждала. Прошла секунда, и по руке поползло что-то холодное и влажное. Какое-то мгновенье мне казалось, что это язык Гаки-сан, потом я поняла: это кисточка, которую он обмакнул в черные чернила. Что, собственно говоря, он делает? Призрачная картина возникла перед глазами – сцена из старого японского фильма ужасов, виденного мною когда-то в Гонолулу по телевизору. Там старый священник писал на теле слепого лютниста сутры, которые в нужный момент защитят его от злых призраков. К несчастью, он забыл про уши, и разъяренные призраки оторвали их. Может, сейчас меня покрывают магическими письменами, необходимыми для защиты от мстительного духа несчастной горничной?

Я чувствовала, как, покончив с одной рукой, кисточка перешла на другую, потом к груди; поработала с первой, взялась за вторую – я судорожно глотнула: желание неожиданно вспыхнуло с прежней силой.

– Теперь встань, – приказал Гаки-сан и начал покрывать письменами тело и лицо, не забыв и про уши. Когда все было кончено, я дышала уже с трудом и плохо справлялась с бурно вздымающейся грудью.

– Так, все в порядке. Открой глаза.

Я подчинилась. Было такое чувство, словно я возвращаюсь издалека и пробыла там долго-долго. Осмотрев себя, я увидела, что все тело покрыто сложной каллиграфической скорописью. Различить можно было только синусовидный санскритский иероглиф, читающийся как «а» или, как я предпочитала называть его, «ах», много раз виденный мною на свитках в храмах, о которых мне приходилось писать.

– Можешь нарисовать так? – спросил Гаки-сан, изображая именно этот иероглиф на обложке моей новенькой зеленой, как мох, записной книжки и вручая мне кисточку. Я постаралась запомнить простое соединение петель и загогулин, потом, открыв книжку, собственноручно сделала на обороте обложки несколько неуверенных мазков.

– Прекрасно, – великодушно похвалил меня Гаки-сан. – А теперь нарисуй мне это по всему телу – так же, как делал я. – Голос его был так холоден, движения настолько сдержанны, а весь облик так далек от мирского, что меня пронизала вдруг ужасная мысль: я-то предполагала, что он простил и нас ждет ночь любви, а весь этот ритуал, может быть, вовсе и не означал грядущего сверхъестественного слияния тел и душ. Может быть, это просто зашита от привидений, и, разрисовав себя соответствующими письменами, мы целомудренно оденемся и разойдемся по своим одиноким постелям.

Глядя, как Гаки-сан снимает свои роскошные одежды, я просто умирала от желания. На нем была красная шелковая набедренная повязка, и, когда стало ясно, что он не предполагает снимать ее, я спросила:

– Ну как, начинать?

– Да, пожалуйста, – сказал он, опускаясь передо мной на колени, и я поняла, что любовный сценарий – к сожалению, не для нас. Всего несколько дюймов разделяло сейчас наши лица, но у него даже в мыслях не было уничтожить этот зазор поцелуем.

И я начала рисовать «ахи». Сначала робко, но потом все увереннее, смелее. «Любовников всюду тринадцать на дюжину, но любовь найти трудно», – процитировала я мысленно свою склонную к лапидарным сентенциям прародительницу. Стоявшего передо мной удивительного мужчину я любила, хоть и знала, что он вряд ли станет моим любовником. Экстазом, в котором сладость и горечь неразделимы, было покрывать паутинкой значков теплую золотистую кожу – в десятый день десятого месяца, перед залитым лунным светом окном-колокольчиком. И (забывая о моем неуместном желании) в глубине сердца я радостно растворялась в экзотике этих странных минут, не понимая ни что я делаю, ни зачем.

Покрывая узором руки, ноги, спину и грудь Гаки-сан, я старалась видеть в них не живую мужскую плоть, а некий бесчувственный холст, предоставленный мне для детски-неуклюжих упражнений в каллиграфии. Разрисовывая его лицо, я старалась не видеть лица мужчины, к которому меня тянет, а сложное соединение поверхностей, представляющее дополнительную трудность для моей кисти.

– Теперь уши, – сказала я, гадая, видел ли он тот фильм («Кайдан», вот как он назывался, или нет, пожалуй, «Квайдан»). Вспомнив о нем, я вдруг поняла, что наша беседа имела какой-то вневременной характер. В ней не было ничего от обычных, свойственных поп-культуре упоминаний книг, фильмов, песен, телепередач.

Пока я рисовала, Гаки-сан все время молчал: сидел, опустив глаза, в позе глубокой медитации. Наконец я закончила разрисовывать его великолепную мужественную шею, мускулистую, с хорошо прорисованными узлами сухожилий и отчетливо проступающим сквозь шелковистую, цвета слоновой кости кожу адамовым яблоком. Теперь все, кроме зоны, скрытой алой набедренной повязкой, было покрыто чернильными знаками.

Никаких мыслей о сексе, объясняла я себе, это просто еще один кусок ткани, который нужно разрисовать. Но, несмотря на эти рассуждения, руки, медленно совлекавшие алую шелковую повязку с крепких и сильных чресел, дрожали. Ни за какие блага не опишу я впечатлений от увиденного, когда набедренная повязка упала на пол, или волнения, испытанного от прикосновений кончика дрожащей кисти к прекрасному источнику плодородия, мне этого так же не хочется, как не хотелось бы, чтобы он непринужденно болтал с каким-нибудь незнакомцем о форме моих грудей и чувствах, которые он испытывал, покрывая их санскритскими «ах». Достаточно сказать, что томившее меня желание не исчезло: ничуть.

– Думаю, дело сделано, – сказала я после последнего, с затаенным дыханием нанесенного мазка кистью.

Открыв глаза, Гаки-сан внимательно посмотрел на меня и спросил:

– Ты понимаешь, для чего это было?

– Чтобы защититься от злых духов? – предположила я.

Гаки-сан взглянул на меня так, словно мог бы добавить многое, но после томительной паузы просто сказал:

– Да, приблизительно так.

Облачившись в свои одежды, он взял принадлежности для каллиграфии и вышел, избегнув встречи с моим отчаянно вопрошающим взглядом и мягко закрыв за собой дверь. Нет, это невозможно, подумала я. Он даже не сказал мне «спокойной ночи». Прошла минута, и я услышала, как его приглушенный, далекий голос читает буддийскую сутру. Такого чужого звука я не слышала во всю жизнь.

Ничком упав на постель, я расплакалась. Мне было плохо, я чувствовала себя отвергнутой и бесконечно одинокой. Мне казалось, я погрузилась на дно отчаяния. Вот что случается с иностранцами, когда они слишком долго живут в Японии, думала я. Безжалостное прозрение вызвало новый приступ рыданий. Наверно, я плакала очень громко, так как звука открывшейся двери я не услышала. Внезапно сильные руки подхватили меня, и Гаки-сан в заплатанном ночном кимоно цвета маиса крепко прижал меня к себе, шепча: «Не мог оставаться вдали от тебя. Какая обида, что ты все неправильно понимала. Я не переставал хотеть тебя ни на минуту, но мне сейчас очень трудно и очень опасно быть с тобой». Мне было непонятно и неважно, что он говорит. Мы были вместе – и только это имело значение.

Мы в самом деле не можем сказать что-то новое о любви, или страсти, или сексе. Слова, что приходят на ум, слишком мелки или слишком наукоподобны: слияние, взаимосоответствие, взаиморастворение. «Волшебно» могло бы сойти, если б я так бессовестно не эксплуатировала его в прошлом. Например: «Здешний шеф-повар делает волшебный крем-брюле…» То же относится и к словам «восхитительно», «божественно», «потрясающе».

Но поскольку всем нам, представителям рода человеческого, свойственно проявлять любопытство и подглядывать друг за другом, я точно знаю, что вы умираете от желания знать, какэто было. Что ж, раз уж я провела вас, мой воображаемый читатель, через все непонятности и неясности пройденного мною пути, моя обязанность как минимум сообщить вам, что это– а под словом «это» я подразумеваю все, что произошло в ту ночь между мною и Гаки-сан: между нашими покрытыми рисунками телами и возвышенно-очищенными душами, – было исполнено первозданной простоты и непередаваемо прекрасно, неописуемо замечательно. И смиритесь с фактом: женщина, зарабатывающая себе на хлеб с помощью прилагательных, в данном случае лишена языка, нема и категорически неспособна найти какие-либо слова.

* * *

Слившаяся в нерасторжимое целое пара, они на недели исчезли для всего мира.Таков был сценарий, который создало мое воображение. Но поскольку все шло не так, как я ожидала, мне не пристало бы и удивляться тому, что наутро, принеся завтрак (рис, морская капуста, суп мисо),Гаки-сан объявил, что должен прямо сейчас отправиться в путешествие. И прежде чем я поставила нас обоих в неловкое положение, начав его уговаривать взять с собой и меня, добавил: «Твой автобус будет здесь через полчаса, так что у тебя есть время вымыться: воду я разогрел».

Он был ласковым и смущенным, явно заботился обо мне, но меня сразу же обуяла паника.

– Мне нужно, чтобы ты поцеловал меня, – сказала я, ненавидя себя за то, что мне вообще что-то могло быть нужно.

Он послушно коснулся меня быстрым и легким движением плотно сжатых губ, и это прикосновение как бы уничтожало неистово-страстные поцелуи минувшей ночи.

– А нельзя нам перед уходом еще раз заняться любовью? – взмолилась я хриплым, полным отчаяния голосом. – Мыться не обязательно, я так и так испачкаюсь в поезде.

Гаки-сан выразительно посмотрел на мои обвивающие его шею руки, и только тут я поняла, что, хотя он уже уничтожил следы покрывавшей тело санскритской татуировки, моя сохранилась почти нетронутой и была разве что размазана в результате бурной ночи.

– Прости, но мне нужно еще кое-что сделать, – сказал он, мягко освобождаясь из моих рук, как из навязчивых объятий какой-нибудь распутной женщины, и тут же вышел из комнаты. Ну что ж, мужчины всегда уходят, мелькнуло у меня в голове.

Так-то вот. Ночь безумной, всепоглощающей, самозабвенной любви, когда двое говорят все те слова, услышать которые мечтает каждый, а наутро: рис, суп и «пока». Вылезая из смятой постели, я вдруг увидела, что бежевая кошурка Пимико спит на моей мягкой сумке, подогнув под себя передние лапки и тихонько вздрагивая при каждом вздохе, и вдруг почувствовала, что соскучилась по своему обжитому дому, по своим вечно дремлющим кошкам.

Ладно, сказала я, даже если все это оказалось всего лишь приключением на одну ночь, оно все равно было прекраснейшим из всех любовных приключений, и, хотя в данный момент я чувствую себя так, словно кто-то разрезал мне сердце на сто кусочков, я ни секунды не жалею о том, что было. Возможно, когда-нибудь я попробую написать об этом рассказ, сделав, естественно, необходимые пристойные купюры. Называться он будет: «Как я провела выходные накануне Хэллоуина: история, рассказанная представительницей третьего поколения фатально невезучей в любви семьи».

Вымывшись, одевшись и уложив вещи (серебряные украшения и тушь «коричневая норка» на месте), я стала наконец хоть как-то походить на саму себя. Одну сережку в виде гладкого кольца было никак не найти, неважно: скорее всего, завалялась среди вещей в сумке. «Прощай, Пимико», – произнесла я, и кошечка на секунду открыла, а потом сразу закрыла блестящий голубой глаз. Непонятно было, кто, собственно, за ней присматривает, когда хозяин отправляется в свои таинственные путешествия.

Гаки-сан был в прихожей, загадочный и отрешенный, в круглой бамбуковой шляпе с большими полями, скрывавшими все лицо. Черный плащ поверх двухслойного белого кимоно, белые хлопчатобумажные легинсы, соломенные сандалии, а в руках – деревянный посох с навершием в виде цветка лотоса. Казалось, месяцы прошли с того момента, когда я впервые увидела этот посох и эти сандалии стоящими в углу прихожей. С трудом верилось, что всего лишь двенадцать часов провела я в храме. А мой пылкий возлюбленный казался теперь незнакомцем – безликим пилигримом, которого я мимолетно встретила на дороге.

Больше всего ненавижу в мужчинах, подумала я, что они совершенно разные в темноте и при дневном свете. Можно подумать, что на рассвете с ними, как с пьющими эмоции вампирами, происходит какая-то таинственная метаморфоза.

Сидя на лестнице, я зашнуровывала кроссовки, когда вдруг Гаки-сан приподнял шляпу и обратился ко мне. Его волшебных глаз по-прежнему не было видно, и все время, пока он говорил, я напряженно смотрела на его двигающиеся губы. «Я понимаю, что ты ожидала совсем другого, – сказал он, – и я прошу у тебя прощения. Я в самом деле люблю тебя, и все, что я говорил тебе ночью, – правда. Через год – в десятый день десятого месяца я буду здесь и буду ждать тебя: все будет как было, я обещаю. Но до этого, пожалуйста, не приезжай сюда и не пытайся со мной связаться. Год пролетит очень быстро. Скоро, скоро мы будем вместе».

Он поклонился, в преувеличенно вежливой японской манере коснувшись носом колен, и этот безукоризненно вежливый поклон иголкой пронзил мне сердце. Хоть мы и подарили друг другу сотни нежнейших и сокровеннейших поцелуев, чтобы жить дальше, мне нужен был еще один, прощальный. Но Гаки-сан только еще раз согнулся вдвое в глубоком поклоне.

–  Одзаки-ни, – сказал он, – прости, что я вынужден уйти первым, – и исчез, закрыв за собой дверь.

– Я буду верна тебе, обещаю, – крикнула я вдогонку, но этого мне, конечно же, было мало. Мне нужно было, чтобы он ответил: «И я тоже».

Так и не зашнуровав кроссовки, я подхватила свои сумки и побежала вниз по дорожке к воротам, но проселочная дорога была пуста. Он обогнал меня всего секунд на тридцать, но словно улетел или растаял в воздухе. Как это все-таки странно, недоумевала я, шагая по дороге, обыкновенной дороге, которая так пугала меня вчера вечером. Но тут запахло выхлопными газами и прямо передо мной остановился допотопный бледно-зеленый автобус.

– Куда вам? – спросил водитель. Это был пожилой человек с кожей цвета каленых орехов и улыбкой, обнажавшей металлические зубы, но не обычные золотые коронки, а серебряные вперемешку с бронзовыми. Мне и самой хотелось бы это знать, подумала я, залезая в автобус, но вслух сказала только: – Домой, в Киото.

– Понятно, – произнес старик с загадочной улыбкой. – Значит, обратно, в реальный мир.

* * *

Осень, зима, весна, лето.Дни шли за днями, складывались в месяцы, те – во времена года, но, как бы я ни была занята, как бы ни отвлекало меня окружающее, часа не проходило, чтобы я не думала о Гаки-сан. Мое сердце было надежно укрыто панцирем потерявшей координаты любви, и мужчин я как бы не замечала, хотя они были всюду, куда бы я ни отправилась: хипповатый автор романов тайн в Новой Зеландии, роскошный издатель журнала в Нью-Йорке, ботаник с дипломом Оксфорда, выступающий в качестве знахаря, который при свете луны изгоняет нечистую силу из духов растущих в Океании деревьев, сентиментальный делец, специализирующийся на ловле тунца, что оказался рядом со мной в самолете, летящем из Гуама в Яп, в золотисто-кремовом шелковом костюме, из-под которого выглядывала футболка с надписью «Флиппер».

Благодаря зловредному стечению обстоятельств, я даже столкнулась с тем нежеланным гостем, от которого уклонилась, сбежав в минувшем октябре в Долину Ада. Удачливый продюсер в области документального кино, он, много путешествовавший, остроумный, способный, теоретически подходил мне по всем пунктам. Однако на практике его общество вызывало необъяснимое отвращение. Мне неприятен был исходивший от него запах мускуса, не нравилась болтающаяся в ухе связка сережек и прихотливая, колючую проволоку напоминающая татуировка, а непрерывные уверения в необыкновенной и судьбой предопределенной тяге только усиливали антипатию. Мы буквально столкнулись лбами в аэропорту Сан-Франциско, когда одновременно покупали пироги из дрожжевого теста в подарочной упаковке. К счастью, разговор был короткий; отбегая, чтоб поспеть на свой рейс в Загреб, он бросил через обтянутое черной кожаной курткой плечо: «Но ты помечтай обо мне сегодня ночью, идет?»

Как бы не так, подумала я, вздрогнув от отвращения. Химия любви – одна из самых неразрешимых загадок жизни, другая загадка – как это некоторые типы настолько увлечены собой, что даже полное отсутствие взаимности им не заметно.

Но даже с теми, кто не вызывал отторжения, я не испытывала никаких искушений или вибрации воображения. Гаки-сан не просил меня хранить верность, но как могла я тянуться к кому-то другому, когда желанный и избранный пообещал, что будет ждать. И хотя все эти месяцы я была исключительно занята, где-то в центре моего существа, не то в печени, не то в сердце, ощущался все время камень – тяжелый сгусток неутоленного аппетита и неудовлетворенного желания. А внутри камня, как маринованная слива в рисовом колобке, затаилось зловредное маленькое зернышко сомнения.

Я старалась не обращать внимания на вопросы, мелькавшие перед сном чуть не каждую ночь. Действительно ли он меня любит? К чему все эти тайны? Что случилось в бассейне источника, пока мои глаза были закрыты? Почему мы не можем нормально общаться на расстоянии, часами разговаривая по телефону и видясь хотя бы раз в несколько месяцев? Почему, перед тем как заняться любовью, мы оба должны были покрыть себя санскритскими рунами? Почему он стремительно скрылся на утро, даже не проводив меня до автобуса, и как он смог так мгновенно исчезнуть?

Летая по всему свету, я брала с собой маленький календарик и аккуратно вычеркивала на нем прожитые дни. Одна проклятая нога за другой, один проклятый день за другим.Год пролетит так быстро, сказал Гаки-сан, но примерно в апреле время как будто застыло на месте. И в одно ясное утро, когда расцвели подснежники, я проснулась и поняла, что еще шести месяцев мне не выдержать. Больше всего хотелось вскочить в машину, мчаться без остановки до самого храма и упасть прямо в объятия Гаки-сан. Но вместо это я уселась к столу и с детской старательностью выписывая значки хироганы,торжественно разбавленные кое-где вставленными (с помощью словаря) иероглифами, написала ему письмо. Не зная фамилии Гаки-сан, названия храма и даже названия темной заброшенной дороги, я попросила свою соседку Юми, ту самую вечно недосыпающую домохозяйку, присматривающую, в случае жесткой необходимости, за моими котами, написать на конверте: «Гаки-сан, настоятелю храма с пергаментным фонарем рядом с автобусной остановкой по левую сторону дороги, ведущей из Каванака-тё к гостинице «Ёмоги Сансо», Долина Ада, Японские Альпы».

– Это какое-то очень странное имя – Гаки, – сказала Юми. – Вы уверены, что оно не звучит как-то иначе?

– Абсолютно уверена, – ответила я. Юми бросила на меня подозрительный взгляд, и, чтобы успокоить ее, я сочинила длинную историю о том, как потерялась на пути к горячим источникам, спросила дорогу у старенького священника и получила от него приглашение на чай. Чтобы все выглядело еще пристойнее, я добавила: – Жену его я, конечно, тоже хочу поблагодарить, так что, пожалуйста, припишите еще и имя «Пимико-сан».

– О'кей, – ответила Юми, берясь за мою довольно-таки растрепанную кисточку для письма. – Неясно почему, но эта последняя выдуманная деталь полностью ее успокоила.

Несколькими неделями позже письмо вернулось, украшенное торопливо оттиснутым штемпелем: «Возвращается отправителю. Доставка невозможна: адресат неизвестен». Это было ударом, но не совсем уж внезапным. Я понимала, что адрес дан слишком расплывчато. Ничего не поделаешь: я просто дождусь момента, когда увижу его самого.

* * *

В мае я возвращалась в Токио из Бостона, где но заказу нового журнала, именуемого «Табига-расу», собирала материал для нескольких популярного толка статеек (кулинарные безумства в «Подвальчике Филина», итальянские рестораны Норд-Энда, выходцы из Японии, обосновавшиеся в Кембридже). Самолет был забит, и моей непосредственной соседкой оказалась девушка, помоложе меня, которая летела преподавать английский и антропологию в маленьком женском университете на севере Японии, а также собирать материал для диссертации по народным преданиям и легендам этого края. Я поневоле удивилась, как это только что защитившую диплом студентку занесло в первый класс, и, пока мы поедали петушиные гребешки a la saint-Jacques, она призналась, что, «вообще-то, ее, пожалуй, можно бы назвать наследницей крупного воротилы». Именно так, краснея и извиняясь, она это говорила, и я невольно подумала: да, вот он, побочный эффект возможности не зарабатывать себе на хлеб. При этом она совсем не выглядела избалованной дочерью богача. Каштановые волосы стянуты были в незатейливый хвостик, костюм состоял из простой хлопчатобумажной юбки и хлопчатобумажной блузы, сшитой на манер рыбацкой робы. Никакого массивного золота, или меха зверски убитых животных, или тиар из бриллиантов и лазурита.

Из предложенного меню мы всё выбрали одинаково: рыбу-меч, а не бифштекс, салат, а не суп, минеральную воду, а не вино. Обе сочли предложенный набор фильмов чудовищным, а когда, пообедав и включив лампы для чтения, мы обе вынули детективы Минетт Уолтерс (у нее была «Скульпторша», у меня – «Ледяной дом»), это решило дело окончательно. Мы явно были настроены «на одну волну» и поэтому, отложив книжки в сторону, устроились поудобнее, предвкушая долгий и подробный разговор.

Когда наша беседа перевалила уже на второй час, а небо за маленькими иллюминаторами сделалось чернильно-темным, дело дошло до обсуждения моих невероятных приключений в Долине Ада. Исповедоваться дорожным попутчикам – старо как мир, я понимала это, но в Амалии Олдрич (так ее звали) было что-то настолько располагающее и внушающее симпатию, что я решилась доверить ей свои самые сокровенные тайны. Она уже успела рассказать кое-что очень личное о неудачном романе с женатым другом своего отца и еще об одном – с известным профессором Гарвардского университета, тоже женатым, – беспорядочное повествование, которое она печально завершила словами: «Ну, довольно о моих постыдных глупостях. Надеюсь, в Сэндае есть хоть несколько неженатых мужчин».

Моя исповедь началась с аккуратно обработанного рассказа о путешествии. Но уже вскоре я обнаружила, что выкладываю Амалии все загадки и странности, связанные с поездкой в Долину Ада. Сначала я еще притворялась, что священник был этаким бесполым добрым самаритянином, но в конце концов все же призналась вызывающей полное доверие незнакомке, что Гаки-сан – это любовь (и возлюбленный) всей моей жизни и я с нетерпением считаю дни, оставшиеся до момента, когда мы снова сможем быть вместе.