Текст книги "Призрак улыбки"

Автор книги: Дебора Боэм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 23 страниц)

Амадео Грегориан оказался живым воплощением стиля: модного облика, стопроцентно вошедшего в кровь и плоть. Пиджак a là кимоно цвета зелени артишока (Армани пополам с Дзатоити?) надет поверх черной футболки и черных же мешковатых штанов, блестящие черные волосы небрежно связаны медной проволокой на макушке и образуют узел, напоминающий прическу деклассированного самурая; на каждой детали оттенок неповторимого беззаботного стиля, но все естественно и ничто не утрировано. Я припомнила, что читала, будто бы Амадео наполовину японец, наполовину сицилианец, и такая возможность показалось мне тогда странной, даже шизофренической – как помесь доберман-пинчера с золотистым ретривером. В реальности же скульптурные средиземноморские черты выдали в сочетании с азиатскими генетический результат, лучше которого мне еще видеть не приходилось.

– Приветствую вас, мисс Бранвен, – произнес Амадео, одарив меня очень располагающе-приятной улыбкой. Он свободно говорил по-английски с едва заметным, непонятно откуда идущим акцентом, заставлявшим предположить, что его родной язык – эсперанто или мондолингва, или еще какой-то из «универсальных», которые во всем мире выучили, дай бог, человек десять-пятнадцать. – Бранвен – красивое имя, – добавил он.

В любой другой раз я бы просто сказала «спасибо», но сейчас мною все еще правила разудалая алкогольная легкость, и я оставалась под властью «истины в сакэ».

– На самом деле, – выпалила я, – изначально мне дали совсем другое имя. – И пока Амадео возился с моими мокрыми волосами, поведала ему о событиях, предшествовавших появлению самоизобретенного имени.

В моем свидетельстве о рождении стояло: Бабочка Синей Луны Лафарж. Родители утверждали, что в ночь моего зачатия луна была глубокого и мистического синего цвета, хотя, повзрослев и начав рассуждать цинично, я пришла к заключению, что это была их очередная убогая психоделическая галлюцинация. Что же касается бабочки, то тут речь шла об огромном черном с оранжевым махаоне, случайно залетевшем в продуктовую палатку в тот момент, когда я пулей вылетела в этот мир под аккомпанемент группы «Country Joe & The Fish», горланивших «Не спрашивай – это проклятье нам / Следующая остановка – Вьетнам».

Да, так как же я превратилась из Бабочки Синей Луны в Бранвен Кэбот? Легко. Кэбот – девичья фамилия матери, и я выбрала ее в качестве имени за ощутимый привкус респектабельности. Что до Бранвен, то я нашла это имя в старом справочнике «Список имен, рекомендуемых для жителей Британских островов».

– Мне нравится ваше новое имя, – сказал Амадео, когда я закончила свою исповедь. – Но, должен признаться, старое тоже. Оно поэтично, напоминает индейское.

– Так здесь и зарыта собака! – воскликнула я. – Мой прапрадедушка был солдатом Боска Редондо, и родители думали, что, назвав меня именем, близким именам коренных американцев, изменят то, что они называли жестокой кармой. Но вместо этого только заставили меня понапрасну краснеть.

Увидев, что Амадео засмущался и не знает, как реагировать, я быстро продолжила:

– Не важно, это все в прошлом. А каково происхождение имени Амадео Грегориан?

– Если начистоту, тоже собственное изобретение, – проговорил Амадео, конспиративно понизив звучащий как флейта голос. – Мое настоящее имя Итиро Танака – похоже на отвратительный, бледный, рыхлый и скучный огрызок турнепса, правда? А получил я его потому, что мои родители развелись прежде, чем я родился, и меня взяли к себе японские дедушка с бабушкой. Ну а мне показалось нужным заявить о своей итальянской составляющей, и, конечно, я обожаю Вольфи – ну, Моцарта, так оно и сошлось. Грегориан? Тут я просто решил, что это звучит шикарно: molto elegante.

– Вне всяких сомнений, о-ча-ро-ва-тель-но! – пропела я, и Амадео рассмеялся.

– Кроме того, – добавил он с искренней, озорной улыбкой, – мое новое имя неизмеримо лучше для дела. Кстати о бизнесе, я разговаривал с Кумо Такатори…

Тут на лице у меня, скорее всего, появился вопрос, и Амадео поторопился разъяснить:

– С шофером Эрики.

– Ах да, – откликнулась я, впервые услыхав его имя.

– Он рассказал, – продолжил Амадео, – как вы потрясающе победили всех в этом огромном состязании в храме Змеи…

– Ерунда, – запротестовала я. – Просто совпадение. Или созмеение. – Амадео засмеялся, хотя я как-то не понимала, насколько ему доступны такие тонкости языка.

– Как бы то ни было, – заявил он, – я хотел бы поздравить вас, преподнеся то, что мы скромно именуем il transformazione muracoloso– волшебное превращение, разумеется, за счет фирмы, то есть за мой. И я настаиваю на этом. Начнем со стрижки. Вы никогда не хотели изменить этот стиль маленькой девочки?

Дальше я, вероятно, снова вздремнула, потому что вернулась к реальности, лишь услышав слова Амадео: «Ну-с, и как оно вам?» Я глянула в зеркало, и у меня отвалилась челюсть, буквально. Волосы мои всегда просто висели унылыми патлами, поэтому и приходилось носить хвост. Теперь же они грациозно касались плеч, окружая лицо ореолом искусно уложенных прядей. Никогда они не были ни такими густыми, ни такими блестящими, ни такими… рыжими.

– Отлично, – сказала я. – Но откуда же взялся этот цвет?

– А, смоется через несколько недель, – ответил Амадео. – Это оттеночный шампунь «Уровень номер два», цвет – «дама-лиса». Его добавила Китико, когда мыла вам голову. – Еще две-три минуты Амадео колдовал щеткой и феном, и, когда он закончил, волосы у меня блестели, словно полированная медь.

–  Voilà, – изрек он, склонившись в легком поклоне, пока я недоверчиво пялилась на смотревшую на меня из зеркала ослепительную роковую красавицу.

* * *

В течение двух часов над Бранвен поочередно трудились визажист, маникюрша и косметолог. (Ее так и подмывало спросить, как они умудряются парить, едва касаясь пола, но для этого не хватало японских слов.) Аргентино-японского происхождения менеджер бутика «Амадео» презентовал ей от имени своего щедрого хозяина, которого Бранвен считала утке своим другом, несколько новых нарядов. И когда сверкая каштаново-рыжими волосами, перламутровым маникюром и неземного оттенка фиолетовыми губами, она вышла на улицу Аояма, было уже часов шесть. Облаченная в фиолетовое шифоновое мини-платье, с длинными рукавами и овальным вырезом, того же оттенка легинсы с блестящим рисунком и шнурованные серебристо-фиолетовые ботинки до колена, она к тому же была нагружена пакетами с одеждой и шляпными и обувными коробками.

Шофер, беззаботно прислонившийся к «инфинити-45», оживленно беседовал с гибкой и тонкой, утонченного вида молодой японкой в брючном костюме цвета металла и ковбойской, в тон, шляпе, и, увидев это, Бранвен почувствовала странный и совершенно нелепый укол ревности. А когда он не кинулся поднести ей вещи, и вовсе расстроилась. И все-таки попыталась выудить комплимент.

– Ну-с, как я вам, мистер Такатори? – небрежно осведомилась она, после того как прекрасная незнакомка поблагодарила водителя (Бранвен хотела бы знать за что, но и мысли не допускала спросить) и поцокала восвояси на своих серых шпильках фирмы «Маноло Бланик».

– Платье смотрится замечательно, – сказал шофер, придерживая дверь, пока Бранвен запихивала на сиденье пакеты. – Очень красивый фиолетовый цвет, как астры.

Вот уж, что называется, одолжил, подумала Бранвен, надеявшаяся на более лестную и непосредственно к ней относящуюся реакцию. С этого момента, решила она, отношения будут чисто деловые. Никаких обращений по имени, никаких обсуждений сколько-нибудь личных тем. И если после этих выходных она где-нибудь встретит Кумо Такамори, то сделает вид, что в упор не помнит его. «О, добрый вечер, – скажет она, протягивая руку с видом вдовствующей герцогини. – Простите, разве мы раньше где-то встречались?»

Первая мысль была сухо сказать: «Пожалуйста, отвезите меня домой», но, перегнувшись вперед, чтобы обратиться к водителю, она поймала свое отражение в зеркале заднего вида и, встретившись глазами с чем-то совершенно не похожим на мысленно привычный образ как всегда всклокоченной старушки Бранвен, внутренне ахнула. Нет, этакое попусту не тратят, как сказал бы, наверно, Косукэ Кутинава.

– Куда бы поехала Эрика Крилл выпить стаканчик чего-нибудь прохладительного? – спросила Бранвен, думая о тонике с лаймом или безалкогольной «Кровавой Мэри».

– С мужем или с подругами? – положив руку на подголовник пассажирского сиденья, шофер повернулся к Бранвен. Он все еще не снял свои гадкие темные очки, рука – это бросалось в глаза – была крупная, сильная, смуглая, и внезапно Бранвен почувствовала какую-то дрожь в животе, но тут же и приписала ее голоду. Неудивительно, она ведь с утра ничего не ела.

– Скажем, с подругами, – уточнила она.

– Отвезти вас туда? Это забавное местечко.

Бранвен еще раз украдкой взглянула в зеркало. Истратить весь этот шик на двух кошек, как бы любимы и восхитительны они ни были, безусловно, почти преступление. Кроме того, почему бы и не побывать в забавном местечке, тем более что и нить явно хочется.

– Да, – сказала она надменно. – Отвезите меня туда.

* * *

У заведения, пристойно, хоть и не совсем точно, именуемого «Бизнес-центр Харадзюку», выстроилась шеренга машин: лимузины, спортивные автомобили и роскошные «седаны» всех оттенков серебристого, серого и черного сверкали в белом неоновом свете, как только что пойманная рыба. Здесь же стояла очередь из японцев и иностранцев, терпеливо дожидающихся перед бархатным черным шнуром чаемого момента, когда они будут допущены в «Факс лав сити» – «Мир факсовой любви», как его окрестила в «Токио трибьюн» очеркистка Ребекка Фландерс. Шофер Эрики Крилл быстро шепнул что-то швейцару (двухметровому культуристу-ямайцу, декорированному черным бархатным костюмом-тройкой, галстуком из шкуры гремучей змеи и блестящей копной умащенных кокосовым маслом буйных кудрей), половинки перекрывавшего вход шнура разомкнулись, и Бранвен скользнула в оснащенный супертехникой храм флирта, выдающего себя за обычную деловую контору.

* * *

Дорогой дневник, я избавлю тебя от технологических описаний. Достаточно сказать, что помещение (внутри все по классу «люкс»: прохладный серый мрамор, стекло, зеркала, водопады) обставлено было как офис-вне-офиса для дорожащих каждой минутой бизнесменов из корпораций, и, вероятно, кое-кто и впрямь использовал все здешние компьютеры и факсы по прямому назначению. Однако, судя по всему, гораздо чаще сюда приходили для встреч, цели которых известны были только самим претендентам.

Моя бизнес-официантка мисс Кубояма, одетая словно для конференции (брючный костюм цвета мокрого асфальта в тоненькую полоску), с утомительными подробностями растолковала мне технику происходящих процессов. Затем помогла заполнить анкету, щелкнула меня «полароидом», отсканировала полученную фотографию и тут же пояснила, что я не обязана отвечать на все факсы, которые могут поступить в ответ на автомат-рассылку моего резюме и фото на остальные факсмодемы заведения. Сидела я за столиком в кабине из дымчатого стекла, так что все прочие посетители были мне не видны, а я в свою очередь была не видна им.

Когда с обработкой данных было покончено, мисс Кубояма приняла у меня заказ. («Пожалуй, я выпью «Кузнечика»», – произнесла я, понятия не имея, что это такое, но чувствуя выбор достойным особы, удостоившейся Заклятья Змеи; удачно было и то, что, по словам мисс К., он был скорее сладкий, нежели горький.) Когда она принесла бокал и дополнявшие мой заказ горячие бутерброды, я спросила то, что хотела узнать с момента, когда вошла.

В ответ мисс Кубояма посмотрела на меня глубоко уязвленно и испуганно.

– Нет, это, безусловно, не бар для ищущих пару и не контора службы знакомств. Мы рассматриваем свое заведение как полифункциональное коммуникационное пространство. Люди находят себе здесь партнеров по теннису, инвесторов, недостающих игроков для партии в бридж. Конечно, иногда могут завязаться и романы, как на работе или где-нибудь в гостях. Но я криком готова кричать, когда пресса называет нас «местом, где можно подобрать себе пташку». Собственно говоря, большинство наших лучших клиентов – люди женатые.

И с этой неясно что утверждающей фразой мисс Кубояма отбыла, оставив меня в одиночестве перед устройствами для полифункционального общения и ярко-зеленым коктейлем, точно такого же цвета, как плохо сшитый синтетический костюм-двойка, купленный моим отцом в середине 70-х годов в магазине Армии спасения, когда начальник велел ему встать, выйти и немедленно приобрести что-нибудь из приличной одежды.

* * *

Первый факс был очень коротким. «Добро пожаловать в джунгли, – гласил он. – Я дикарь, ты библиотекарь. Как сказал бармен палеозойской эры, добавив ягодку можжевельника в череп мамонта, фаршированный чепухой из крошеной картошки, комбинация может быть интересной».

Подпись «Мик» сопровождалась фотографией симпатичного, очень собой довольного, чуть грубоватого самца лет тридцати с хорошим гаком. Было ясно, что эти губы целовали многих женщин и врали не меньше, чем целовали.

Под вторым факсом была подпись «Мандзю Мацумото», и текст, аккуратно выписанный заглавными буквами, накладывался на фотокопию, изображающую серьезного молодого человека в очках, обрамленных черной оправой и с несколько криво завязанным галстуком-бабочкой в горошек. «Добрый вечер, – говорилось в послании. – Я полный амбиций начинающий актер, сын японских родителей. Очень хотел бы поговорить тебе (с тобой?), чтобы, как говорят в клубе комиков в С. Ш., которые в А., научиться получше жарить свои отбивные. Не будешь ли ты так любезна поговорить мне (со мной?), склонив свое требовательное американское ухо к моим заурядным шуточкам? Ужасное спасибо за твое доступное время. Надеюсь, до встречи».Улыбнувшись двусмысленности «доступного времени», Бранвен перешла к следующему письму.

«Моя дорогая девочка, – говорилось в нем фамильярно, – твое лицо самое интересное, интеллигентное и привлекательное из всех, когда-либо приходивших ко мне на факс, а как постоянно действующий член «Факс лав сити» я имею большие возможности для сравнения (только, пожалуйста, не усматривай здесь дешевого каламбура). Мне понравилось и твое донкихотское резюме, в особенности отрывок про котов и пояснение, что они, хоть это предположение и напрашивается, названы вовсе не в честь дуэта знаменитых американских политиков. Остроумно и не без ехидства, милочка. Я сам держу кошачьих, правда, мои покрупнее – леопарды, контрабанды) доставленные из Пакистана много лет назад. В итоге, не выпить ли нам по рюмочке за возвышенной и приятной беседой? Как сказал Панч, обращаясь к Джуди, это ведь ни к чему не обязывает».Письмо, явно набранное на компьютере, было подписано «Руперт И. Литтл Д., Дархэм», а фотография изображала человека, годного Бранвен в отцы (а то и в деды), украшенного несколько странно выглядящей шевелюрой, похожими на приклеенные усами и вандейковской бородкой. Из-под всего этого волосяного покрова, неважно, подлинного или купленного, проступало лицо, которое показалось Бранвен эгоистичным, тщеславным и глуповатым.

Четвертое послание начиналось вполне безобидно. «Дорогая мисс Л. (Бранвен сочла за благо указать только инициалы.) Меня не могло не тронуть очарование Вашего облика и обаяние Ваших слов, и я почту за честь пригласить Вас к себе на всю ночь, а то и на весь уикенд, дабы, возбудив себя моллюсками Афродиты, мы затем предались совокуплению, как свиньи. Если Вас привлекает подобная перспектива, пожалуйста, пришлите одно только слово «Да» – «Oui» (по образцу с «Вуй, вуй, вуй и так всю дорогу»). Искренне Ваш Джанни Б. Гуди».

– Надо же, – пробормотала Бранвен, – ну и гадина.

Однако, к ее ужасу, Джанни совсем не походил на пресмыкающееся, или подонка, или сексуального маньяка. Это был темноглазый кудрявый юноша чуть ли не с ангельским лицом. Он мог быть викарием, мог быть виноторговцем – но сатиром? «В любом случае, это не для меня, – подумала Бранвен. – Лучше уж я спокойно посижу дома, уютно устроившись где-нибудь с хорошей книжкой и не имея под боком особей мужеска полу, кроме пушистых евнухов, чье дыхание пахнет филе тунца. Но сначала надо допить этот прекрасный коктейль».

* * *

Поняв, что «Факс лав сити», как там ни крути, всего лишь роскошный (спокойно, мисс Кубояма), технически навороченный бар для одиночек, я решила допить свой третий (и хватит) «Кузнечик» и двинуться к дому. Правду сказать, я была непривычно открыта любым романтическим похождениям, но никто из мужчин, приславших мне письма, не затронул во мне должной струнки. Уже вставая, я вдруг заметила на подносике факса еще один лист бумаги.

Сначала я посмотрела на фотографию. Там был мужчина лет сорока с небольшим, то есть примерно лет на десять постарше меня, лицо, по стандартам мужской красоты, сплошная симфония недостатков, но, с моей точки зрения, весьма привлекательно. Пожалуй, одно из самых притягивающих лиц, которые мне когда-либо приходилось видеть, и если все прочие факс-вздыхатели оставили меня совершенно холодной, этот (еще до того, как я прочитала письмо) определенно вызвал интерес.

Письмо было написано от руки, своеобразным угловатым и артистически точным почерком, который вызвал у меня ассоциации с архитектором или художником-графиком. «Дорогая мисс Л., – начиналось оно. – Я зашел сюда вовсе не потому, что «надеялся на встречу″. Сама идея этого заведения (и ее воплощение) были мне любопытны, и я решил по дороге с концерта «Любовников старинной музыки» (это название группы, а не компания бренчащих на музыкальных инструментах маразматиков) остановиться здесь и пропустить стаканчик, но, прочтя Ваше резюме и отметив, как много у нас общих симпатий и, что еще важнее, антипатий, понял, что просто обязан связаться с Вами. Верите ли вы в Путеводную Нить Судьбы? Верите ли, что волшебство все еще бродит по земле в Век Приземленности? Верите ли, что можно задавать такие личные вопросы совершенно незнакомому человеку? Однако, возможно, все это ошибка, и, скорее всего, в тот момент, когда Вы прочтете это письмо, я уже буду на пути домой: к своим кошкам, книгам, лакричному чаю. Тем не менее «почти встреча» принесла мне большое удовольствие, и я желаю Вам жизни, полной приятных сюрпризов и упоительных открытий». Подписано «С. К. К.»

Быстро пролистав пачку резюме, я наконец наткнулась на листок, над которым стояло: «Саймон Ксавье Куимби». (Это мог быть и псевдоним, но мисс Кубояма сказала, что у мужчин нет тенденции прятать свои настоящие имена.) Глянув в графу «предпочтения», я поразилась общности наших слегка эксцентричных вкусов и склонностей. С. К. Куимби любил завтракать замороженным вишневым йогуртом «Бен-Джерри Гарсия», одновременно читая Филиппа Ларкина и слушая музыку Альбинони; любил, перекатывая во рту лакричные леденцы, смотреть на видео фильмы «Местный герой» и «Верно, безумно, глубоко», был хозяином девяти котов и занимался дизайном книжных обложек и театральных афиш…

Резюме занимало две страницы убористого текста (что позднее, естественно, показалось мне странным: ведь, по его словам, он всего-навсего заскочил выпить рюмочку); дочитав до конца, я вдруг поняла, что, если хочу познакомиться с заинтересовавшим меня мистером Куимби, надо спешить, а то он вот-вот скромно удалится.

Торопливо черкнув: «Привет, да, давайте поговорим»,я бесшабашно поставила подпись «Влюбленная в лакрицу»(полагая, что слово «лакрица» нейтрализует слово «влюбленная») и, отослав записку на его факс (476; мой был 592), заказала еще «Кузнечик» (он был как сливки на мятном мороженом: замечательно освежал, бодрил, не имел привкуса алкоголя) и принялась ждать.

Через минуту факс запищал, и из его матово-черного нутра, словно пион распускающегося навстречу мне времени, начал медленно выворачиваться лист белой бумаги. Сердце в груди подпрыгнуло, но это было лишь новое настойчивое послание от Джанни Б. Гуди. «Эй, красотка, не знаешь – чего лишаешься! Сижу, уставившись на твое фото, и уже перегрелся до предела. Причем это не треп на компьютере: распух в прямом смысле слова. Итак, последнее предложение: гарантирую ночку, какой у тебя еще не было. Обману – и все сладенькое получаешь обратно».С тревогой ощутив в себе признаки некоторого волнения (как-никак Дж. Б. Гуди был очень смазливый красноречивый развратник, а «Кузнечики» начинали уже оказывать действие), я разом оборвала чтение и скомкала бумагу Трудно было сказать, безобидно ли слово «сладенькое» или содержит в себе непристойный намек, но я сочла за благо не ломать над этим голову.

Посидев еще минут десять, я пришла к выводу, что Саймон Ксавье Куимби, вероятно, убыл до того, как пришло мое письмо. (Или после? Как унизительно…) Я поднялась, заплатила по счету (65 баксов за четыре рюмки и несколько кусочков копченой семги!) и направилась к выходу. Длинная вереница хорошо одетых людей дожидалась, когда дойдет очередь, чтобы попасть в «Факс лав сити», и кое-кто посмотрел на меня разочарованно: выйдя одна, я разрушила их надежды.

– Собственно говоря, это совсем не бар для одиночек, – с вызовом заявила я какой-то женщине в белом кожаном блейзере. – Но они подают вкуснейших «Кузенчиков», то есть… «Кузнечиков»…

Моего шофера нигде не было видно, и я пошла к парковочной площадке, рассудив, что, скорее всего, он ждет меня там. Вдоль тротуара сплошняком стояли дорогие лимузины, и, двигаясь мимо строя роскошных «феррари» и «лексусов», я вдруг наткнулась на распахнувшуюся передо мной заднюю дверцу темно-синего «мерседеса».

– Здравствуйте, – произнес глубокий, чудесный голос. – Я ждал вас.

Нагнувшись, я заглянула в роскошное сумрачное нутро «мерса» и там увидела знакомое лицо: чуть заметные оспинки, крупный орлиный нос, как резцом высеченный рот, смеющиеся умные глаза.

– Саймон! – воскликнула я, будто приветствуя старого друга.

– Саймон говорит – садись, – сказал тот же чарующий голос.

Что было делать? Я села.

* * *

Впоследствии Бранвен реконструировала злополучное приключение с С. К. Куимби по дорожным знакам и светофорам. При первой остановке на перекрестке он легко прикоснулся к ее губам целомудренным и как бы пробным поцелуем. При второй – властно впился в рот, двигая то вперед, то назад кончиком пахнущего ароматизатором «Курвуазье» языка. Когда они проезжали храм Мэйдзи, долгий, похожий на погружение в пещеру, поцелуй прерван был телефонным звонком, в ответ на который Куимби, взяв трубку, выкрикнул раздраженно: «Говорю тебе, выкуп как средство давления – это уже не способ», а Бранвен с недоумением подумала, с чего бы дизайнеру книжных обложек и театральных афиш отвлекаться на обсуждение каких-то там выкупов, когда сейчас ему нужно делать только одно: целовать совершенно обезумевшую от страсти молодую библиотекаршу, только что без большого труда подцепленную в «Факс лав сити».

На третьем светофоре Саймон скинул серый твидовый пиджак, на четвертом стянул жакет с Бранвен, на пятом телефон зазвонил снова. «Послушай, Люсинда, я не могу сейчас говорить, я с клиентом», – произнес Саймон, одной рукой держа трубку, а другой сжимая левую грудь Бранвен, чей захлестнувший все тело пыл начал в этот момент слегка охладевать. «Кто, черт побери, эта Люсинда? – подумала она. – И почему ему нужно лгать и не признаваться, что он со мной?» Но стоило Саймону возобновить поцелуи, как все сомнения улетучились, и ее снова обуяла страсть змеи, вошедшей в свой брачный период.

На шестом светофоре, когда Саймон возился с пуговками на спине платья Бранвен, а сама она (спасибо «Кузнечикам» – совершенно слетевшая с тормозов) пыталась ухватить застежку молнии на его серых льняных брюках, телефон зазвонил снова.

– Проклятье! – прорычал Саймон, но ответил сразу же. – Послушай, Кларисса, – забормотал он, прижимаясь губами к трубке, – я сказал тебе: позже, и то не наверняка. У меня сейчас очень важная встреча. – Повесив трубку, он весело подмигнул Бранвен, но той владели уже не страсть и восторг, а обида и омерзение.

– Я представляла себе совсем другое… – начала она.

– Да уж я знаю, что ты себе представляла, – перебил Саймон, пожирая ее глазами с какой-то чуть не гротескной плотоядностью. – И ты хочешь, чтобы я пригласил тебя в клуб «На заднем сиденье лимузина».

Реакция Бранвен была моментальной. Она вдруг вспомнила о своей девственности, о том, как мечтала, чтобы в первый раз все было красиво, нежно, исполнено чувств.

– Пожалуйста, высадите меня, – сказала она. – Боюсь, у нас вышло крупное недоразумение.

– Никаких недоразумений, – спокойно ответил Саймон и, протянув у нее за спиной руку, щелкнул замком на дверце. – Я точно знаю, что тебе нужно. И ты знаешь тоже.

В испуге Бранвен принялась дергать кнопку замка, но все было безрезультатно. А Саймон тем временем обратился в подобие многорукого индуистского бога и сжимал ее так агрессивно, что она попросту испугалась и, когда они в следующий раз остановились на красный свет, решилась вдруг на отчаянный шаг: залепив ему, чтобы на миг сбить с толку, пощечину, протиснулась в отверстие открытого на крыше люка и, подтянувшись, мешком свалилась в кювет. Саймон Куимби не сделал попытки кинуться к ней, и, как только зажегся зеленый свет, лимузин уехал.

«Только не дай бог, чтобы кто-нибудь из знакомых проезжал здесь сейчас», – мелькнуло в уме еще плохо соображающей Бранвен. Когда первый испуг прошел и она осознала, какая же была дура, слезы сами собой закапали из глаз. Что ж это было – Заклятье Змеи? Или эффект ожерелья? Или алкоголь? Или и впрямь все мужчины звери, какими бы милыми, остроумными и порядочными они ни были (или ни притворялись)? Или – от этой мысли у нее по спине пробежал холодок – все дело во мне? И она действительно из тех, кому никогда не найти и не испытать настоящей любви?

Когда, подняв руку, она попыталась поймать такси, прямо возле нее тормознул отливающий серебром лимузин, и, вглядевшись, она узнала «инфинити» Эрики Крилл. «Прошу в машину, – произнес Кумо Такатори, и его суровый тон подошел бы скорее отцу, чем шоферу. – Садитесь – и поехали домой». Что было делать? Она села.

* * *

Дьюи и Трумэн так мне обрадовались, что я снова заплакала. И как же я только могла торчать неизвестно где и гоняться за незнакомцами, точно развратная хиппи-шестидесятница или взбесившаяся змея, когда мои верные киски сидели дома и у них было одиноко на душе и урчало в животиках? Чтобы загладить свою вину, я выставила им огромную миску отрубей, добавив туда моллюсков из консервной банки и остатки цветной капусты. (Не знаю почему, но они обожают цветную капусту.)

Быстренько приняв ванну, я забралась в постель, Дьюи уткнулся мне сзади в согнутые колени, Трумэн устроился на подушке, щекоча мне усами нос. Чтобы прогнать тяжелые мысли, я поставила «Багатели» Дворжака и огляделась в поисках какого-нибудь душу баюкающего чтива. И сразу же вспомнила про книжку о Богине Змей. Вот что прекрасно восстановило бы равновесие. Я пошарила в сумке, но книги там не было.

«Ладно, – подумала я, – наверное, она где-то в моих пакетах». Тут-то до меня и дошло, что и коробки, и пакеты – все на заднем сиденье «инфинити». В этот момент я, пожалуй, хотела бы оказаться христианкой, а не не-пойми-чем, и вознести пламенную, от души идущую молитву о благополучном возвращении чудесной книги.

Что, если я посеяла это редкое и, возможно, бесценное сокровище? Нет, это было бы чересчур жестоким дополнением ко все тем мерзостям, которыми закончился для меня день Заклятья Змеи.

Когда я проснулась, небо за окном отливало голубым, розовым и серебристым, как внутренность раковины. А у меня голова трещала, глаза, судя по ощущениям, залиты были каким-то пакостным клеем, язык хирургически удален и заменен на язык огромной больной коровы, а губы распухли и воспалились от безлюбовных поцелуев Куимби.

Я встала, выпила мятного чаю и съела яблочный турновер. (Ничего не могу поделать: люблю сладкое на завтрак, на обед и на ужин; Пилар всегда говорила, что причина этого – запреты моей матери на белую муку и сахар.) Приняв душ и умывшись, но по-прежнему чувствуя себя мерзко, я сдалась и залезла обратно в постель.

Часов в двенадцать меня разбудил телефонный звонок.

– Добрый день, – произнес приятный мужской голос. – Не могу ли я поговорить с мисс Бранвен?

– Угмх?

– Вы, вероятно, отдыхали? Извините. Это говорит ваш шофер.

– Ой! – я приняла сидячее положение. Как же я умудрилась забыть, что машина Эрики до конца выходных – моя.

– Я тут недалеко, – продолжал водитель, – все ваши покупки в моем багажнике, и – не хотите ли вы поехать куда-нибудь?

– А как вы считаете, есть ли библиотека, которая будет сегодня открыта? – спросила я, поразмыслив.

– Да, я знаю такую, – ответил водитель. – Она открыта всегда: двадцать четыре часа в сутки и триста шестьдесят пять дней в году.

– Странно, я о такой никогда не слышала.

– Может быть, потому, что общались не с тем, с кем надо, – ответил он и повесил трубку.

Натягивая новый комбинезон цвета молочной ириски, я раздумывала о том, какой жуткой кашей был мой вчерашний день. Вот бы существовала волшебная формула, дающая возможность жить упорядоченно, этакая экзистенциальная версия Десятичной системы Дьюи. Но нет, хаос – злостный сорняк, буйно растущий даже без солнца и воды и забивающий хрупкие цветы безмятежности и покоя. А я люблю Десятичную систему Дьюи и самого мистера Мелвилла Дьюи за то, что он ее изобрел; поэтому и кота назвала в его честь. (Второй назван в честь Трумэна Капотэ, дабы напоминать мне, что певец и песня, так же как и писатель и его книги, вещи разные.) Еще у меня была кошка, ласковая девочка необычного абрикосового окраса, которой нравилось плавать у меня в ванне; ее я назвала Нимуэ, в честь Мерлиновой «водяной красотки». Два года назад она вместе с клеткой пропала в аэропорту Сиэттл-Такома, и я до сих пор скучаю по ней каждый день.

* * *

Всегда открытая библиотека была создана популярной и сделавшей головокружительную карьеру киноактрисой, которая утверждала, что с той поры, как закончила школу, и до момента, когда ей стукнуло пятьдесят и она распрощалась с шоу-бизнесом, была так занята, что не прочитала ни книги. Отойдя от дел, она с такой страстью набросилась на литературу, что, умирая – девяносто четырех лет от роду, – была владелицей коллекции, включавшей в себя более миллиона наименований. По завещанию Мики Ханамити (так звали эту актрису), все книги, а также крупная сумма денег и роскошный тюдоровский особняк в районе Дэнэнтёфу переходили фонду ее имени с целью создания библиотеки, которую следует назвать «Всегда открытой»: в надежде, что она будет работать и процветать до скончания времен.