Текст книги "Призрак улыбки"

Автор книги: Дебора Боэм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 23 страниц)

Отсутствие объяснений, скорее всего, создаст впечатление, что меня доконали неудачи в спортивной карьере: все эти матчи, которые я должен был бы выиграть, но не выиграл. Случалось это потому, что в публике вдруг мелькало лицо, похожее на Сатико или Рэйко, и на долю секунды я терял собранность, а этого было достаточно, чтобы противник нанес удар, не дающий мне шанса остаться на ринге, и я, несколько раз отчаянно подпрыгнув в попытках обрести равновесие, плюхался наконец на дорожку плотно утрамбованного песка у ног зрителей первого ряда, которые тихо хихикали, прикрывая лицо украшенными золотыми кольцами руками, и стряхивали песчинки и бойцовские капли пота со своей дорогой, но почему-то скверно сидящей на них одежды. Я никогда не свел бы счеты с жизнью по такой глупой, легко поправимой причине, но пусть лучше считают, что я слабак-неудачник, чем докапываются до правды о моих страшных преступлениях. Добрее моей матушки нет, думаю, никого на планете, и, узнав правду о своем ненаглядном сыне, она, скорее всего, в прямом смысле слова умерла бы от стыда и горя.

Самое странное, что, несмотря на спортивность, сексуальность и, так сказать, телесноцентризм всей моей жизни, я печалюсь не столько о конце своего физического существования, сколько о прекращении моей умственной деятельности – плодов полученного образования, захватывающих бессонных ночей, когда я читал, пока мышцы спины не отказывались служить, моих неповторимых приключений и ярких ошибок. Мне хотелось бы верить, что, трансформированная в некую лучшую форму, душа продолжает жить, и я надеюсь, что в следующий раз, если мне в самом деле будет дан этот следующий раз, я кончу свою жизнь не таким жалким образом.

В последнее время я нередко наведывался в библиотеку «Японского фонда» и читал там о сверхъестественных явлениях и существах. Это дало возможность понять, что я был не человеко-волком, а просто беспечным, любящим развлечения парнем, который благодаря невезению превратился в жестокого, меняющего обличья вурдалака. Но если так, скажете вы с удивлением, если ты вовсе не стал человеко-волком, то к чему были тогда на первой странице загадочно-высокопарные слова о плоти, крови и шерсти? При чем тут шерсть?

Шерсть? Да, шерсть… Полагаю, вам знакома история о том, как в пятнадцатом веке в Австрии, в Зальцбурге, был обнаружен однажды в безлунную ночь человек, бегущий голым, на четвереньках, с сочащейся кровью селезенкой во рту. Три полицейских остановили его на темном деревянном мосту, украшенном резными изображениями горгулий, херувимов и дубовых листьев.

– Что все это значит? – резко спросили стражи порядка, направляя свет своих масляных фонарей на покрытое струпьями и наполовину завешенное слипшимися от крови волосами лицо, и тут же отшатнулись при виде безумных глаз, омерзительной багрово-лиловой кожи и острых желтых зубов, облепленных кусками мертвечины.

– Я человеко-волк, – ответило им это полуживотное сдавленным, полным страдания голосом (и винного цвета кусок выпал у него изо рта), – убейте меня, пожалуйста, прежде чем я натворю новых бед.

– Человеко-волк? Но на тебе ведь нет шерсти! – воскликнули буквально понимающие сказанное полицейские.

– Неужели вам непонятно! – вскричал человеко-волк из Зальцбурга (его тонкие губы сверкали от крови). – Шерсть внутри.

Так же, думаю, обстояло дело со мной: заросшим шерстью чудовищем из Токио. Как жаль, что средства для депиляции сердца еще не придуманы!

С улицы доносится вой полицейских сирен. Не знаю, за мной ли это, но на всякий случай я только что проглотил, растворив в кокосовом молоке, остаток малуа. Губы теряют чувствительность и кажутся огромными, кажется, посмотрев в зеркало, я бы увидел не свое собственное грустное лицо – лицо человека, рожденного в тропиках, а что-то, напоминающее огромные монолитные статуи с острова Пасхи. Мне очень грустно покидать этот мир, исполненный стольких чудес и такой красоты, и я, подобно сонному маленькому мальчику, которого уводят за руку из сверкающего огнями и полного звуков веселья парка, всей душою надеюсь, что очень скоро вернусь на эту маленькую, милую сердцу планету.

А что же я вынес из пребывания в шкуре сумотори– человеко-волка, ласкового оборотня Рёгаку? Увы, ничего особенного: все те же занудливые старые правила, которым не хочет следовать ни один жизнерадостный молодой человек. Не позволяй приятным ощущениям сбивать себя с правильного пути. Никогда не ложись в постель с женщиной, которую не можешь прилюдно взять за руку. Опирайся на ценности, предлагаемые поэтами и философами, а не на те, что навязывает реклама пива и приключенческие фильмы. И конечно, избегай встреч с собаками, породнившимися с нечистой силой.

* * *

Абсолютно уверен, что вы не рассчитывали на эпилог. Ведь получить его – все равно что пойти на похороны и вдруг увидеть, что усопший приподнялся и просит органиста сыграть «Пожалуйста, пойдем на танцы». Вы хотите подробного объяснения? Что ж, имеете право.

Судя по всему, когда люди, приехавшие на «скорой», взломали дверь (а вызвала их, испугавшись, что я не подхожу к телефону, Рэйко – Бог да благослови ее), я был почти мертв. В больнице мне сделали промывание желудка и подключили к реанимационным аппаратам, но, по словам врачей, шансы выкарабкаться были меньше пяти процентов. И тогда – как я узнал куда позже от маленькой, чуть прихрамывающей сестрички по имени Кики – возле меня появилась Рэйко с термосом, полным какой-то темной жидкости («цвета лепестков розы, перемешанных со шпинатом», как сказала Кики) и настояла на том, что будет вливать ее мне по несколько капель. Сговорчивая сестра рассудила, что (в малых дозах) народная медицина не повредит и ничего не сказала врачам. В результате после трех суток, проведенных без сознания, с рекордным – семнадцать раз – балансированием на грани смерти я небывалым образом пришел в себя и оказался, можно сказать, практически невредимым.

В это же время наш клуб распространил версию, согласно которой я попытался покончить с собой, приняв сильнодействующий полинезийский яд, которым мать снабдила меня для борьбы с грызунами, так как чувствовал, что последними неудачами на ринге подвел своих наставников и боссов. На Западе сказать: «Прощай, жестокий мир» считается шагом трусливым, необдуманным и почти неприличным. В японской традиции самоубийство всегда считалось разумной и даже благородной альтернативой земным мытарствам и прозябанию. Так что журналы подали случившееся в духе самурайских уходов из жизни, и в одночасье я из посмешища превратился в героя (листки с описанием моих преступлений благополучно завалились за письменный стол, и никто их не увидел).

Пока я лежал в коме, в нашем клубе случился другой скандал, немедленно вытеснивший «СУИЦИДНУЮ ПОПЫТКУ БОРЦА-СУМОТОРИ» с первых страниц популярнейшей периодики. Через три дня после моей госпитализации многолетняя любовница нашего босса появилась в дневном ток-шоу, чтобы, как было заявлено, представить составленную ею кулинарную книжку под названием «Рецепты с Гиндзы – восхитительное полуночное меню». Пытаясь унять охвативший ее мандраж, какая-то добрая душа налила ей немного виски, и в результате, порядочно захмелев, она объявила прямо в эфир, что глава нашего клуба спал с ней еще до своей дурацкой псевдоженитьбы, она родила ему двух замечательных сыновей, теперь готовится родить третьего и – безрассудно добавила она в завершение – очень просит не держать в ее доме незаконно купленного оружия: мальчиков так и тянет поиграть с ним.

Она все еще плакала в «Зеленой гостиной», когда удар достиг цели. Чванящаяся своей щепетильностью Ассоциация борцов сумо объявила о лишении Укэмоти Ояката, в прошлом ёкодзунаКуроками, всех его титулов и наград, а также о пожизненном изгнании его из мира сумо. (Вследствие этого он обратился к ремеслу актера, нашел свое амплуа в полицейских драмах и, насколько я слышал, вполне преуспел. Кто знает, может, отказ от двойной жизни принес ему облегчение.) Далее. Повергнув всех в полный шок, председатель Ассоциации объявил, что новым главой Клуба Укэмоти – лицом, получающим право на достославное именование Укэмоти Ояката, которым прежде владели отец, дед и прадед, становится его обманутая жена, Рэйко.

Не знаю даже, как объяснить, насколько резко это противоречило традиции. Ну, в общем, примерно так же, как если б в Соединенных Штатах загородный мужской клуб, строго придерживающийся антисемитской, расистской и гомофобной политики, вдруг открыл свои двери для женщины, полуеврейки-полунегритянки со стопроцентно лесбийской ориентацией. Однако, несмотря на все это, Рэйко с готовностью приняла беспрецедентное предложение. В конце концов, она была представителем четвертого поколения семьи сумо и знала об этом виде спорта больше, чем кто-либо на земле. Она немедленно подала на развод со своим опозорившимся мужем и, как только я наконец открыл глаза и начал дышать с помощью собственных легких, обратилась ко мне с вопросом: не хочу ли я разделить с ней обязанности по управлению клубом. Прозвучало это как вполне деловое предложение, и только в следующую минуту я понял, что речь идет о вступлении в брак.

Думаю, Рэйко знала, каким будет мой ответ, но я был тронут ее предложением, а она проявила чуткость и понимание, когда я сказал, что считаю необходимым идти по жизни иным путем. Сейчас мы друзья (и даже больше чем друзья: деловые партнеры). Когда недавно она вышла замуж за только что прекратившего выступления сэкивакэиз конкурирующего клуба (он моложе ее, но его семья связана с сумо почти так же давно, как семья Рэйко), я искренне пожелал ей счастья. Думаю, я любил ее, но любил с легкомысленным непостоянством, которое было мне свойственно; она заслуживала куда большей преданности.

Когда я наконец собрался в полном одиночестве покинуть больницу, неожиданно появились визитеры.

Сначала пришел мой бывший сосед по комнате Гондзо со своей возлюбленной Тиэ, обладательницей розовых, как яблоки, щечек. Целью прихода было приглашение меня на свадьбу (я отклонил его и ограничился тем, что послал подарок). Как оказалось, видя, что крупных успехов ему не добиться, Гондзо решил бросить сумо и открыть – вместе с Тиэ – дома, в Увадзима, цветочный магазин, специализирующийся на привозимых с Таити экзотических ярких растениях.

Потом, когда – в соответствии с правилами – я готовился, уже сидя в кресле, выехать из больницы, а Кики стояла возле и мы поджидали лифт, который должен был вернуть меня в широкий мир, не кто иной, как Сатико заскользила по коридору ко мне навстречу: в бело-голубом кимоно из сотканной вручную ткани, прелестнее, чем когда-либо прежде. При виде ее мое сердце дернулось и уже совершило полный любви головоломный прыжок, но тут же опало, когда я выяснил, что и она пришла с приглашением на свадьбу. Светясь лицом, как китайский фонарик, она застенчиво рассказала о только что заключенной помолвке с умным, талантливым и добрым юношей, новичком в знаменитой команде «Демоны-барабанщики Садо» (вот, значит, где она была: на острове Садо, где обучалась искусству ткачества).

Кики скромно отошла в сторону, и несколько минут мы провели одни. Зная, что во мне говорит откровенно мужское начало, я все же спросил, испытывала ли Сатико ко мне что-нибудь в день, когда брила мне торс, и в последующие дни, или все это было лишь игрой воображения.

– Я весьма польщена вашим вниманием, – начала она, и я тут же понял, что никогда не был мужчиной ее мечты. Это не надорвало мне сердце, но удивило и слегка уязвило упрямое, но близорукое мужское тщеславие. Я попросил ее не продолжать, но ей непременно хотелось добавить несколько слов, и эти слова помнятся мне и поныне.

– Говоря откровенно, меня пугало, какой вы большой, – сказала Сатико, опустив глаза в пол. – А потом, хоть вы и были всегда очень добрым и мягким, но – простите, что я упоминаю об этом – раз или два мне показалось, что в ваших глазах проскальзывал странный и пугающий огонек.

Все так, подумал я с горечью, огонек похоти, эгоизма и неразделенной страсти.

Сев у больницы в такси, я поехал в свою «засекреченную» квартиру. Путь пролегал мимо обнесенной стеной строительной площадки, и я успел прочитать огромный плакат «СКОРО: ЕЩЕ ОДИН МАГАЗИН СЕТИ «ЛОУСОН»!» И тут у меня перехватило дыхание: новое здание возводилось на участке, еще недавно занятом банями, облюбованными нечистой силой, – официальной резиденцией отвратительнейших оборотней Токио. Куда же они исчезли? Надеюсь, провалились в ад, где им и подобает быть. Или же просто затаились на время, чтобы, когда новый билдинг будет построен, продолжить свои полуночные бдения в притягательнейшем супермаркете мира, среди консервированных маринадов и шоколадок «Холидей дог».

За последнее время на меня обрушилось столько событий, что я едва вспоминал причины, повлекшие за собой мое неудачное самоубийство. Но в глубине души я странным образом чувствовал, что заклятие снято. И все-таки после случившегося я не мог оставаться в Токио. Мысль возвратиться в сумо не посетила меня ни на миг, хотя в телеграмме, присланной мне за счет клуба неким японским журналистом, и говорилось, что подобная попытка могла бы оказаться интересной «в чисто психологическом плане».

Ни минуты не медля, я собрал вещи к отъезду, попрощался с теми немногими, с кем это было необходимо, и передал в газеты текст заметки – смесь официального объявления об уходе из спорта с извинениями по поводу беспокойства, причиненного моей суицидной попыткой. Затем, под вымышленным именем, нанял частного детектива, попросил его разыскать семьи двух убитых мной, а точнее, Чудовищем женщин (я мог лишь уповать, что других жертв – стершихся из моей памяти – не было), вскочил в самолет компании «Эйр Меланезия» и отбыл на свой родной остров.

Когда были сделаны (анонимно) выплаты родственникам моих жертв, от денег, скопленных за время выступлений в матчах сумо, осталась как раз та сумма, что требовалась для покупки стирально-сушильного комбайна цвета зелени хлебного дерева. Матушка влюблена в нее, кроме того, машина восхищает всю деревеньку, в которой мы с ней живем – вдвоем – в крытом соломой домике из трех комнат, где я и родился. Соседки выстраиваются в очередь, чтобы стирать в ней свои затканные яркими цветами парео и футболки с надписью «Меня трахали на Гавайях», а возбужденно хихикающие детишки залезают друг другу на плечи, чтобы заглянуть внутрь и лицезреть дух захватывающее зрелище вращающегося барабана.

Все называют меня теперь Регбист-священник. Неудивительно: я собираю игроков в регби по всему острову. А что касается второй части прозвища, то связана она с тем, что я прошел полный курс обучения у шамана, живущего на горе Ала'алоа, и получил право стать пастырем нашей местной общины. Мой покойный отец когда-то мечтал о священничестве, но, влюбившись в мать, стал ныряльщиком-рыбаком. Я иду по тропе, на которую он едва не ступил. Принятая на нашем острове вера необыкновенно проста и светла: ее основы – близость к природе, доброта, толкование снов и мысленное стремление к желаемому. И я, по сути анархист, без внутреннего сопротивления выполняю все, что она требует.

От служителя нашей религии требуется безбрачие (причина, заставившая отца отказаться от привлекавшей его стези), но для меня, к счастью (или к несчастью), это условие – не препятствие. Не нанеся урона прочим функциям организма – голова, слава богу, в полном порядке, и я пишу, читаю и размышляю по-прежнему с удовольствием, – смертоносный яд полностью уничтожил мою потенцию, и некогда знаменитый membrum virile висит теперь, мягкий и безобидный, словно носок, свешивающийся с веревки в безветренный день. «Невосстановимое поражение нервной системы», – объяснили мне доктора. Желание угасло вместе с возможностями, так что теперь жизнь в воздержании для меня просто сахар.

Поначалу, хоть я и напоминал себе, что получил полную (и даже больше того) меру причитающихся наслаждений, страстных восторгов и нежных чувств, мне было все-таки нелегко. Но теперь роль бесполого праведника с каждым днем становится все приятнее. Выгляжу я по-прежнему крупным, сильным, спортивным. С помощью упражнений и диеты почти удалось снизить вес до 275 фунтов – моей нормы во времена занятий регби. Так что от себя прежнего я отличаюсь лишь тем, что, как говорится в пословице, не ношу пистолет в кармане. Все это прекрасно, как в сказке, и меня можно сравнить с человеком, у которого нет ни еды, ни рта, принятого на работу, главное условие которой – строгий запрет на принятие пищи.

Говоря откровенно, это не тот счастливый конец, которого я бы себе пожелал, но все же он куда лучше возможных альтернатив: смерти, комы, жизни токийского серийного убийцы. Отвар, приготовленный для меня Рэйко на основе маринованных слив умэбоси,китайских трав и еще нескольких ингредиентов (не заставляйте меня разглашать рецепт: в скором времени я надеюсь начать с его помощью спасать жизни по всему тихоокеанскому бассейну), не только нейтрализовал действие принятого мной смертельного яда, но, похоже, и излечил меня от повадок чудовищного зверя. Хотя, может, мое вторичное превращение было вызвано и совсем иными причинами. Как бы то ни было, я бесконечно благодарен судьбе за то, что снова стал самим собой, и бесконечно сожалею о жизнях, которые я погубил. Может быть, в строгом смысле слова, в совершенных убийствах повинен не я, все же я отношу их на свой счет и осознаю необходимость нести всю полноту ответственности, за исключением сдачи в полицию и последующего тюремного заключения, которые не принесли бы пользы решительно никому.

Жизнь для меня теперь – что-то вроде второй инкарнации, дающей возможность покаяния и неустанных попыток творить добро. И порой, когда я обедаю с мамой, а на столе у нас свежая рыба, лиловый сладкий картофель и салат из приправленной водорослями кокосовой мякоти, или когда наблюдаю за командой собранных мною юных игроков в регби, обыгрывающих соперников с какого-нибудь другого архипелага, когда благословляю новорожденного или провожу церемонию проводов души одного из моих собратьев-островитян, у меня появляется ощущение, что на этот раз мне все удастся. Пусть в скромных размерах, но я познал вкус богатства и славы, однако высшее счастье дают мне занятия, проще которых нет: например, насадив на отцовскую бамбуковую удочку муху, ловить, стоя на береговом уступе, рыбу, или забраться в облюбованную еще в детстве развилку дерева и смотреть на оранжево-розовые зарницы заката, или помогать маме аккуратно складывать выстиранное белье. Она ежедневно пользуется стиральной машиной, но для сушки использует веревку, протянутую между двумя кокосовыми пальмами, потому что ей нравится запах высушенной на солнце ткани и потому что, как она мне смущенно призналась, бак для сушки она приспособила под хранилище для зеленых бананов.

Глядя в зеркало, я не вижу теперь ни чудовища, ни самца с агрессивным взглядом. Скорее, на меня смотрит человек, чья шерсть вся на виду, а воля устремлена на то, чтобы быть добрым, в той степени, в какой это возможно. В душе я продолжаю каждый день повторять слова покаяния, но знаю и другое: чтобы выучиться прощать других, надо сначала простить себя. Любить других – нетрудно, гораздо труднее – во всяком случае мне – научиться любить себя.

Любовь страждущих призраков

Я слышал о дивных курениях.

Что могут душу вызвать из тьмы.

Будь они у меня сегодня.

Возжег бы их на могиле любимой.

Из старинной японской песни

Можете говорить, что это атавизм, но, оказавшись в опасности, я часто черпаю силы и бодрость, оглядываясь на прошлое. Например, так я поступила на острове Кулалау, куда приехала, охотясь за очередным пикантным букетом путевых историй (одна – о костюмах аборигенов, другая – о местной склонности к эротическим формам надгробий, третья – об усиливающей сексуальность траве, которая по причудливому лингвистическому совпадению именуется amatti. Если вспомнить латинский корень: любовный, любовь…). В тот момент территориальные споры переросли там в военный конфликт между племенем Желтого Мотылька и племенем Белой Акулы, и обстоятельства сложились так, что ослепительный молодой воин из племени Мотылька взял меня в качестве заложницы, но я вышла из этого переплета целой и невредимой, так как воспользовалась нестареющим советом, данным однажды моей матери ее матерью – бабушкой Ледой, только что опубликовавшей скандальный опус «Мои дни (и ночи) с мистером Панчо Вильей». «Запомни, милая девочка, – сказала она тогда, – все бандиты в глубине души джентльмены. Веди себя как леди, и они станут обращаться с тобой как с богиней».

В случае с воином из племени Мотылька (звали его Раади Улонгго) совет Леды подействовал просто магически. Редко мне приходилось видеть кого-либо привлекательнее его, и к моменту, когда волнения были подавлены, мы с Раади составили то, что моя мать назвала бы «сладкой парочкой». Роман длился недолго, но вовсе не потому, что ослабла тяга друг к другу: просто мне нужно было назад, к работе, а Раади ждали его дела: ловля осьминогов, вырезание масок ангелов и поклонение черепам предков.

Но все же мы не теряли друг друга из вида. Дома у него телефона не было, в школу, где он преподавал, звонить было нельзя, так что звонила я в гостиницу «Веселый огонек» – раз в неделю, в заранее оговоренное время. И однажды услышала от дежурного, что, идя к телефону, чтобы поговорить со мной, Раади попал в засаду, и воин из племени Голубой Змеи застрелил его. Откуда-то из глубины слышны были кровожадные клики, и я повесила трубку, чувствуя бесконечную боль не только из-за бессмысленно оборванной прекрасной молодой жизни и утраты возлюбленного моей мечты, но и от бесчеловечной жестокости племенных войн любого масштаба.

Узнала я все это, сидя дома, на острове Мауи, и тут же отправилась на велосипеде в Кипахулу, где находилась ближайшая церковь: маленькая белая часовенка, стоявшая среди источавших головокружительный запах желтых деревьев, с соцветиями, напоминающими пучки экзотических перьев. Опустившись на колени перед безыскусно простым алтарем, я сквозь слезы пробормотала бессвязную, к конфессиям не относящуюся молитву и зажгла двадцать шесть свечей – по одной за каждый стремительно промелькнувший год жизни Раади. «Покойся с миром, – прошептала я. – Любимый мой мотылек, мое до времени сгоревшее пламя».

* * *

«Веди себя как леди, и они будут обращаться с тобой как с богиней».Полезный совет, спору нет, но положение, в котором я оказалась пятью годами позже на заброшенной горной дороге в суровом районе Японских Альп, известном под названием Долина Ада, диктовало необходимость обратиться к заповедям совсем другого рода. Было сомнительно, что благородные манеры произведут впечатление на хищных медведей, которые, как мне казалось, находились на изготовке, чтобы вдруг выпрыгнуть из леса и растерзать мою нежную плоть. Теперь мне требовалось другое заклинание, что-нибудь вроде: «Нет ничего страшного, кроме самого страха». Но на самом-то деле выручило бы только ружье-пугач или славненькое такси. Но, увы, я была совершенно одна среди темных зарослей, а такси я в последний раз видела несколько часов назад, на привокзальной площади в Киото.

В то утро, когда я читала купленный на развале путеводитель и хрустела тартинками, намазанными имбирным мармеладом (мне все еще не удалось пристраститься к традиционному японскому завтраку из рыбы, риса, водорослей, сырого яйца и супа мисо), все казалось таким безмятежным. Сидя на веранде своего маленького, из дерева и бумаги выстроенного домика в Охара, пригороде Киото, я смотрела на геометрически четкие контуры золотисто-зеленых рисовых полей и яркую медную крышу заброшенного храма по другую сторону дороги и экзальтированно благодарила судьбу за свой скромный удел.

Если отбросить то, что моя матушка, скорее всего, назвала бы острой нехваткой витамина Л (Л, по моим предположениям, означает «любовники»), моя жизнь шла вполне благополучно. Мне нравился мой арендованный дом, я только что взяла напрокат очень славную машину, и у меня было безбрежное множество блестящих заказов на путевые очерки. Достаточно было поднять телефонную трубку, и я уже отправлялась в Тоскану или Муреа, в Прованс или на Гибридские острова – первым классом, с целиком оплаченными расходами и задачей описать все, что поразит мое воображение, для благодарной аудитории не чуждых образованности и все более мобильных японских путешественников. Но для организации этих поездок все-таки требовалось время, а мне нужно было без промедленья убраться из города.

«Есть множество интересных легенд, связанных со старыми деревенскими гостиницами, расположенными в богатой горячими источниками местности, именуемой Долина Ада, – гласил путеводитель. Согласно одной из них, каждый год в десятый день десятого месяца в купальнях на горячих источниках, устроенных чуть ниже по течению реки, появляется призрак горничной, что покончила с собой из-за несчастной любви, и поет грустную средневековую песню, и ищет своего коварного ухажера. Прочно бытует убеждение, что, приняв их за своего неверного возлюбленного, призрачная тень задушила уже нескольких мужчин. И хотя ни один из этих леденящих кровь случаев не был официально зафиксирован, легенда настолько вошла в обиход, что с постояльцев, достаточно храбрых (или достаточно безрассудных), чтобы пойти купаться к источнику в эту ночь, администрация гостиницы берет расписку о своей непричастности к любым несчастьям, которые могут там с ними произойти».

Ого, подумала я, сюжетец как раз для меня! Ничуть не веря в привидения и вообще в сверхъестественное, я чувствовала глубоко загадочную романтичность расположенных на горячих источниках купален под открытым небом. Уже давно хотелось написать об ощущении нереальности, создаваемом струями горячего пара, и вот теперь мне предоставлен дивный ракурс: «Горячий источник, возле которого бродит призрак». Это не только давало повод уехать из города в тот же день – к счастью, это как раз был десятый день десятого месяца, – но и возможность избавиться от усталости и перенапряжения, которые донимали меня в последнюю неделю: вволю понежиться в купальне горячих источников – лучший способ восстановить силы. А ведь к тому же сейчас полнолуние: и над головой будет огромная, похожая на кружок мармелада, октябрьская луна.

Я позвонила Маруя-сан: всегда сговорчивому редактору шикарного токийского двуязычного журнала о путешествиях, именуемого «Одиссей», и изложила ему идею.

– Отлично, – сказал он, – запланируем это на будущий год.

– На будущий год? – повторила я. – Но я хочу ехать сегодня.

– Ну если так, поезжай. Просто записывай расходы, а мы их оплатим, в разумных пределах естественно.

Вещи, необходимые для выезда с ночевкой, всегда лежат у меня наготове, чтобы нырнуть в замечательнейший «рюкзак путешественника» – темно-синий парусиновый лабиринт из кармашков, норок и потайных отделений, по которым я и распихала ноутбук, ручки, блокноты и словарики. На то, чтобы добраться до вокзала, припарковать машину и прыгнуть в поезд, оставалось всего полтора часа, и я быстро влезла в свою осеннюю походную униформу: длинное синее платье «юбка-брюки», легинсы, толстые носки и походные синевато-серые замшевые кроссовки. Оставив на двери небрежную записку для нежеланного (и к тому же незваного) гостя, который и был причиной моего бегства с собственной территории, другую записку подсунула под дверной коврик – она была для соседки, которой предстояло кормить моих холеных черно-белых котов, Гифу и Пигготт. Потерлась на прощанье носом о мордочки моих капризно вырывающихся любимцев, впрыгнула в маленький автомобиль – почти карикатурный серовато-зелено-кремовый спортивный родстер «головастик» (окрещенный, я думаю, тем самым гением маркетинга, который прославился, явив миру ниссан-седан «петрушка») – и покатила по пыльной дороге в сторону вокзала Киото.

* * *

Путеводитель сообщал, что «Ёмоги сансо», якобы посещаемая привидением гостиница на горячих источниках, находится в часе езды на автобусе от расположенной высоко в горах станции «Ка-ванкатё». Казалось, добраться туда не трудно, но тот же справочник забывал сообщить, что последний автобус уходит от станции в шесть вечера, а последний поезд – тот, на котором я и приехала, – прибывает в 18:45. Никаких такси возле платформы не оказалось, и я отправилась к телефонной будке, чтобы попробовать дозвониться в гостиницу. Занято, занято. Несколько раз набрав номер, я вдруг вспомнила старые черно-белые фотографии, изображающие очаровательную бабушку Леду в возрасте восьмидесяти лет, карабкающуюся в сопровождении красивого молодого проводника шерпы на одну из крутых вершин Гималаев. (Я до сих пор уверена, что они были любовниками, хотя бабушка не призналась бы в этом даже и на своем усыпанном цветами смертном ложе.) Если могла она, и я смогу, мелькнуло в голове. Я, конечно, имела в виду, что, если уж носишь туристскую обувь, надо хоть иногда отправляться в туристский поход.

И я пошла пешком, наслаждаясь кристальным воздухом и сладостным пением птиц, сочиняя в уме фрагменты цветистого текста для «путевых впечатлений». («На тусклом, цвета лаванды небе гасли последние сполохи насыщенно-розового, глазированно-абрикосового и грязно-угольного…»)

К счастью, у меня была масса времени. Сейчас семь, а привидения не являются раньше чем вскоре после полуночи. Конечно, у меня не было даже тени предположения, что я увижу настоящий дух – в том, что касается эктоплазмы, мое неверие, так сказать, раз и навсегда скреплено официальной печатью. Но я хотела вовремя быть на месте и таким образом засвидетельствовать отсутствие призрака: сделать это как бы слегка разводя руками, что свойственно присущей мне манере – наряду с барочной лексикой, склонностью к идиллическим островам, дивным ландшафтам и четырехзвездочным отелям.

Но вдруг приключилась странная вещь. Последние сполохи насыщенно-розового и т. д. и т. п. и вправду угасли на небе, сразу резко похолодало и неожиданно стемнело. Напяленная лыжная куртка на толстой стеганой подкладке сумела отогнать холод, но никак не развеивала пугающую темноту. Видны были лишь силуэты высоких деревьев по сторонам немощеной дороги да призрачное свечение, шедшее, как казалось, от гравия. Вскоре погасло и оно, и единственным подтверждением того, что я все еще на дороге, служило тихое шуршание камешков под подошвами кроссовок. Такую полную темноту я ощущала всего только раз – в бездонных пещерах острова Сайпан, куда даже опытные спелеологи спускаются в кислородных масках для подводного плаванья.