Текст книги "Призрак улыбки"

Автор книги: Дебора Боэм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 23 страниц)

Нагота в лунном свете

Надо было предупредить тебя, что она изменила свой облик.

Дэвид Гарнетт

Дама, сделавшаяся лисицей

– Огурцы в имбире, – сказала девица со склеенными розовыми волосами бритому накачанному атлету в целлофановом комбинезоне. – А ну-ка повтори это пять раз, только быстро.

Токиюки Каминари стоял в очереди сразу за этой парой и с любопытством прислушивался к их непонятному разговору Время от времени проскальзывало какое-нибудь знакомое английское слово, и все же, о чем говорили эти диковинные иностранцы, было не разобрать.

Очередь начала продвигаться быстрее, и Токи занервничал. Сунув правую руку в карман взятого напрокат смокинга, он крепко сжал только что купленный амулет. Стоявшие за ним две молоденькие японки в цветастых мини-платьях и туфлях на шестидюймовых платформах (скорее всего, конторские служащие, из тех, что ложатся с каждым, кто ни попросит, жестко подумал Токи), старательно подделываясь под английское произношение, распевали битловские песни: «Обу-ра-дзи, обу-ра-да, райфу годзу он, ййе!» Пели громко и бодро, но Токи чувствовал: они тоже волнуются.

Амулет Токи купил еще днем, в расположенном по соседству храме Инари – у старенького синтоистского священника, в белом кимоно и широких, лазурного цвета штанах. Его крупные и почти прозрачные ушные раковины формой напоминали морских улиток, причем мочки были украшены огромными черными родинками, похожими на клипсы из оникса. Токи настолько остолбенел при виде этих причудливых, напоминающих стиль рококо ушей, что вынужден был попросить священника повторить свой вопрос.

– Я спрашиваю, о чем ты хочешь молиться? – скрипучим глуховатым голосом переспросил старик. Токи смутился: цель была слишком мирской, слишком суетной.

– Кх-хм, – начал он неуверенно и очень обрадовался, когда священник остановил его, задав вопрос.

– Наверное, ты хочешь сдать экзамен? – предположил он, держа амулет в узловатых, длинных, янтарных по цвету и утолщенных, как стволы старого бамбука, пальцах и тихо поглаживая красно-золотой парчовый прямоугольник, как гладят кошку или едва пробившиеся усики. В парчовом футляре лежал листок тонкой бумаги, на котором были написаны магические слова. Попытка узнать, какие, предупредил священник, изменит удачу на неудачу.

– Да, речь идет об экзамене! – с чувством воскликнул Токи. Вспомнив безжалостные, подведенные тушью глаза привратника, презрительный взгляд, который вбирал его целиком: от стоящих торчком волос до старомодных вечерних туфель, процеженное сквозь зубы: «Простите – следующий!» – он подумал, что речь и вправду идет об экзамене: экзамене на право входа в самую модную дискотеку Японии.

– Да, – повторил он, – вы правы. Я хочу сдать экзамен.

– В таком случае это поможет наверняка, – проскрипел старик и вложил амулет в маленький бумажный пакетик, украшенный блестящим плотным парафиновым пятном, с вытисненным внизу алыми буквами названием храма. Внезапный порыв рассказать все как есть, признаться в своей одержимости и отчаянии на секунду охватил Токи, но он тут же представил себе удивленный взгляд подернутых старческой пленкой глаз и, просто сказав «спасибо», зашагал прочь. Наверное, этот священник даже не знает, что такое диско, думал он. Мы с ним не просто люди разных поколений, мы разные биологические виды. Сбегая по каменной лестнице, Токи не замечал ни воркования голубей, ни фиолетового отлива протянувшихся по земле теней, ни тонкого аромата августовской жимолости. Все его помыслы были направлены на одно: получить доступ в неприступные священные стены «Ада».

Но выяснилось, что и амулет не помогает. Как и при первых трех попытках, Токи не удалось пройти отбор. И в этот раз страшный привратник презрительно посмотрел на его взятый напрокат черно-белый смокинг и произнес обычное: «Простите – следующий!»

О'кей, подумал Токи, подходя к стоящей на углу палатке торговца лапшой, дабы совершить ритуал якэдзакэ,а именно: утопить горе в сакэ. Значит, так. Я не буду до бесконечности биться об эту стену снобизма. Попробую еще раз и потом – обещаю! – снова начну жить благоразумно.

* * *

Когда международный консорциум из спортсменов-профи, компьютерных магнатов и подошедших к порогу славы диджеев решил купить зал для катания на роликах, находившийся в глубине квартала Роппонги, а затем оборудовать там дискотеку, все ожидали, что эта затея будет иметь определенный успех. Но действительность превзошла любые ожидания: новый клуб сделался, безусловно, самым популярным – и доходным – местом ночных развлечений по всему Тихому океану.

Члены «Найт визн» – таково было название консорциума – приписывали этот феноменальный успех четырем обстоятельствам: магии звездных имен, местоположению, времени работы и необычности оформления. Дизайн разработали два составляющих тандем художника по интерьеру: брат и сестра Тэй и Тая Уно. По случайному совпадению, в тот момент, когда им предложили эту работу, они как раз вернулись из Гонконга и находились под впечатлением инфернальной скульптуры и настенной росписи Сада Тигрового Бальзама. Так что на просьбу президента «Найт визн», в прошлом актрисы на амплуа исторических героинь по имени Кэса Кокубо, подумать о концепции оформления клуба оба Уно одновременно полушутливо воскликнули:

– А не попробовать ли «Ад»?

– Это глубокая мысль, – на полном серьезе откликнулась Кэса Кокубо, и все компаньоны согласно кивнули.

Перепланировка и роспись бывшего роликового катка заняли большую часть года. Чтобы контрастнее высветить великолепие интерьера, снаружи все было оставлено нарочито обшарпанным. Шелушащуюся серо-зеленую краску даже не обновили, но контуры здания, похожего на огромный, из четырех полотнищ состоящий шатер, обвели бледно-зелеными тонкими неоновыми трубками, которые подсвечивали отвечающие духу заведения надписи. «АД» – гласили нарочито неровные черные буквы на одной стороне шатра, «ДЗИГО-КУ» – то же, переведенное на японский, было написано на другой, «INFERNO» украшало третью, а ежедневно обновлявшаяся надпись на четвертой была переводом этого слова еще на какой-нибудь из наиболее распространенных языков.

* * *

Вечер, когда облаченный в смокинг Токи Каминари стоял под молочного цвета половинкой луны, зажатый между дурачившимися иностранцами и распевающими девчонками, был четвертой попыткой проникнуть за обшарпанные зеленые двери. (Изнутри они были покрыты красным лаком, он видел это на цветной фотографии в журнале.) В первый раз, почувствовав легкое любопытство, он оделся в свой лучший наряд, пришел пораньше и, наивно предполагая, что впуск посетителей связан с наличием свободных мест, спокойно встал в хвост. Вышибала был сухопарым, надменным гайдзином сволосами, стянутыми на затылке в пучок, и холодными голубыми глазами, обрамленными неестественно черными ресницами. К полному изумлению Токи, он с чуть заметным среднеевропейским акцентом коротко рявкнул: «Прошу прощения – следующий!» – и откинул бархатный шнур перед стоявшей следом парой: дивно сложенной горнолыжницей из Швеции и ее спутником в меховой шапке – танцовщиком-хореографом из Владивостока, ныне звездой балетного мира Токио.

Только в этот момент Токи понял, что впуск – избирательный или, лучше сказать, дискриминационный, и тут же легкое любопытство сменилось страстным желанием приобщиться. Я должен увидеть, что там внутри, подумал он. Это, должно быть, что-то невероятное, если такие толпы, да еще и знаменитости стремятся туда попасть. Он пришел к выводу, что есть два способа проникнуть внутрь: или с помощью собственных достоинств, или подмазав привратника. Взятки были тем стержнем, вокруг которого в Японии годами крутились любые управленческие системы, и у Токи не было основания считать, что в индустрии развлечений все обстоит как-то иначе.

Через неделю после первой попытки он вернулся к бархатному шнуру, перегораживающему вход в «Ад». В этот раз он был первым в очереди, снова одетый во все лучшее (серый костюм, белая рубашка, полиэстеровый галстук в матово-зеленую полоску) и с подходящим к случаю конвертом – белым, с причудливым узором, вытканным золотой ниткой, в углу – содержащим банкноту в тысячу йен. Это была та сумма, что он заработал за день, но ему казалось, что лучшего применения для этих денег просто не существует. Дрожащими пальцами он осторожно вложил конверт в нагрудный карман сиреневого смокинга швейцара, и тот, даже не растянув рот в улыбке, произнес: «Благодарствуйте. Как это вы узнали, что сегодня мой день рожденья?» – а затем чуточку мягче, чем в первый раз, повторил: «Прошу прощения – следующий!»

Третья попытка мало чем отличалась от предыдущей: большая сумма (две тысячи) в конверте, новый красного шелка галстук для оживления потрепанного серого костюма и чуть более вежливая реакция. «Спасибо, что зашли, но – извините – следующий!» – произнес привратник, и, злой, смущенный, растерянный. Токи отошел в сторону. По дороге домой он выпил в палатке торговца лапшой пять порций подогретого сакэ, но они не утишили его боль.

* * *

Как-то раз на платформе метро, в ожидании поезда, Токи столкнулся со старым школьным приятелем Сигэо Хиномидзу, с которым не виделся чуть ли не десять лет. Спеша за лекарством из змеиного яда, понадобившегося заболевшему клиенту, Токи не успел снять рабочую одежду и был в темно-синих хлопчатобумажных штанах, переходящих в сапоги-чулки с отдельным углублением для большого пальца, сшитые из холстины цвета индиго, белой тенниске с треугольным вырезом, красном харамаки(широком жгуте из шерсти, который носят для тепла батраки и уличные торговцы) и синий в горошек тэнугуи– завязанный сбоку узлом головной платок. Сигэо, одетый в униформу элитного служащего: черный костюм с эмалевым значком фирмы на лацкане и безукоризненные черные ботинки, явно был удивлен и не слишком обрадован встрече. «Так, так, – сказал он после необходимых поклонов и «как-мы-давно-не виделись» реплик, – насколько я вижу, ты унаследовал дело отца». «Да, – подтвердил Токи, – так уж получилось», – и сам поразился пассивной покорности формулировки, но сказанного было не вернуть. К тому же Сигэо уже заговорил о себе. «Я тоже пошел по стопам старика, – произнес он с какой-то печалью.:– Работаю каждый день допоздна, по вечерам надираюсь, детей вижу только по воскресеньям, а когда удается задешево получить возможность поиграть в гольф, то и того реже».

Бесшумно подкатил гладкий, как змея, поезд. Терракотовые вагоны, голубые велюровые кресла. Уселись рядом, Сигэо нервно вертел головой, опасаясь, что кто-нибудь из знакомых увидит его в компании работяги, но, когда Токи спросил о планах на отпуск, вдруг успокоился и начал азартно рассказывать о своей любви к альпинизму.

– И все же, почему ты ходишь в горы? – просто поддерживая разговор, спросил Токи.

– Потому что они существуют, – ответил Сигэо.

Ответ показался Токи оригинальным и глубоко философским, и, прощаясь с Сигэо на станции «Акасака», он испытывал к нему некое новое уважение. Произошел обмен заверениями в скором времени свидеться. Оба, конечно, понимали, что этого не случится, но в Японии, как и повсюду в цивилизованных странах, пустопорожние обещания – непременная часть разговора.

* * *

После третьей своей неудачи у врат «Ада» Токи остановился возле появившегося неподалеку лотка с закусками, чтобы выпить стаканчик сакэ и съесть немного жареной лапши соба.Лоточник, хоть Токи и прожил в Роппонги всю жизнь, был ему почему-то незнаком. «Неудивительно, – сказал тот, когда Токи, представился, – я прежде вел дело на Гиндзе, но конкуренция там сумасшедшая, вот я и решил попытать счастья здесь». После второго стакана сакэ язык у Токи развязался.

– Попытать счастье – это легко сказать, – начал он мрачно. – Я, например, совершенно не понимаю, что нужно, чтобы попасть в это новое диско, – он указал на другую сторону улицы, где яркая толпа алчущих, дойдя до угла, поворачивала и скрывалась из глаз. – Сегодня вечером я был первым, купил себе новый шелковый галстук, дал швейцару на чай, а он все-таки не впустил меня.

Торговец лапшой рассмеялся, обнажив металлические коронки.

– Тут надо действовать иначе, – разъяснил он. – В журнале было написано, что впуск только для знаменитостей, тех, кто имеет приглашение, и еще тех, что выглядят богатыми или такими, что лучше не связываться, или стильными. Войти, дав на лапу, нельзя, так что поберегите свои деньги. Да и вообще, почему вам так хочется в это шумное и суетливое место?

– Потому что оно существует, – хотел было ответить Токи, но понял, что это не совсем так. – Потому что оно таинственно, – сказал он, – а я люблю тайны.

В подтверждение этих слов он, вернувшись домой, нырнул под футон,прочел три главы «Демона с острова сирот» Эдогава Рампо – самого известного в Японии автора романов тайн, а потом заснул, так и не найдя способа разгадать свою страшную тайну: как все же проникнуть в «Ад».

* * *

Все семь дней в неделю Токи вставал в 4 часа утра. Облачившись в рабочую одежду, он быстро завтракал рисовыми колобками и приготовленным с вечера супом мисо,запивал его полезным для желудка настоем женьшеня, выкатывал из находившегося рядом с домом, по ночам запертого сарайчика свою деревянную тележку и отправлялся в путь: по пустым городским улицам, под лиловым, еще не высветленным зарей небом. Маршрут, оснастка, тележка – все сохранялось почти неизменным уже в четырех поколениях мужчин семьи Каминари. Токи был первым, кто стал запирать сарай, но надеялся, что предки поймут его правильно: ведь как ни печально, а Роппонги уже не та деревушка, где все знакомы и доверяют друг другу. Переменилась и одежда, надеваемая для работы. Дед носил деревянные гэтаи подоткнутое до колен кимоно, отец, вскоре после рождения Токи, перешел на более практичные рубаху с брюками и более удобные мягкие сапоги с отдельной норкой для большого пальца.

В дедовские времена город был полон непрерывно бродившими по улицам торговцами, да и вся Япония представляла собой сущий рай для домоседов, и можно было иметь сколько хочешь еды и общения, не выходя за ворота собственного дома. С утра до вечера воздух полнился выкриками соревнующихся друг с другом продавцов фруктов и цветов, медных дверных колокольчиков и высаженных в хорошенькие горшочки карликовых деревьев, швейных принадлежностей и творога– тофу, свежей рыбы и тканей на кимоно. По улицам ходили тряпичники и сборщики утиля, точильщики ножниц, стригали деревьев, те, кто чинил гэта,и те, кто чинил татами.Каждый кричал на свой манер и по-своему предлагал вещи и услуги, а некоторые пользовались специальными звуковыми эффектами. Взрослые спешили на звук рожка разносчика тофуили на колокольчик зеленщика. И был клич, на который сбегались все дети округи. «Кингё-о-о-о!» («Золотые рыбки на продажу!») Это было одним из магических слов детства былых времен, таким же как «море», «праздник» и «фейерверк».

Мурашки пошли по коже малыша-карапуза Токи, когда он впервые услышал клич торговца золотыми рыбками; и сейчас, двадцать шесть лет спустя, мурашки пробегали каждый раз, когда он слышал этот звук, вырывающийся из его собственного горла. Токи серьезно относился к своей профессии. В течение целого года он брал уроки постановки голоса у оставившей сцену певицы Исики Дзинго (известной, благодаря своей самой знаменитой партии, как Норма), которая частным образом занималась с учениками на верхнем этаже Школы сценических искусств Роппонги. Когда курс обучения подходил к концу, она спросила Токи, будет ли тот пытаться стать хористом Токийской оперы: «Начинать нужно с нижних ступенек, – сказала она, – это дает возможность закалить характер». И только тут Токи признался, что и не думал о сцене.

«Но почему?» – спросила Норма, и Токи дал слабину. Пробурчав что-то о страхе перед публикой, он выбежал из комнаты, чтобы больше не возвращаться. В тот же вечер он попросил прощения у стоявших на домашнем алтаре портретов отца, деда и прадеда. «Я опозорил имя Каминари, – сказал он. – Но отныне я никогда не буду утаивать, чем занимаюсь, и никогда больше не оскорблю память предков».

В Токио конца двадцатого века передвижная торговля золотыми рыбками считалась странным и непривлекательным занятием для способного молодого мужчины. Во всей стране оставалась лишь горстка таких торговцев, в основном стариков, точно знающих, что после их смерти тележки пойдут на слом, так как их сыновей не интересует малодоходное, выматывающее и низко котирующееся дело, каким бы поэтичным оно ни казалось иностранцам, пишущим о чужих странах. «Мужчины нашей семьи испокон веков торговали золотыми рыбками, а ребятишки так радуются, глядя на них», – пробовали говорить старшие, но их рассевшиеся по офисам дети только смеялись во весь голос и шли играть в гольф.

Токи ни разу не поставил под сомнение свой долг (или желание) следовать семейной традиции, и, хотя тихо горевал, когда непрерывно куривший отец умер в возрасте сорока девяти лет от болезни сердца, прежде всего испытывал гордость оттого, что принимает эстафету. Ему было тогда восемнадцать лет, и он только-только закончил школу.

Отметки были блестящими, и поэтому начались было разговоры о поступлении в колледж, но, когда отец умер, сами собой прекратились. Потребовалось какое-то время, чтобы привыкнуть к физически тяжкой работе, но куда тяжелее было понять, что его сверстники, и в особенности сверстницы, считают «диким и глупым» (как презрительно выразилась выпускница секретарских курсов, с которой он разок посидел в кафе) отдавать жизнь такому примитивному и низкооплачиваемому занятию.

Даже сестра Токи – Бивако, его единственная оставшаяся в живых родственница, – уговаривала его попытаться найти другую работу, скажем повара, счетовода или инструктора в спортклубе (ей почему-то казалось, что отличная физическая форма – достаточное квалификационное свидетельство для последней из упомянутых должностей). Идти в колледж, даже если бы он захотел, было поздно, но, с точки зрения Бивако, почти любая работа прибыльнее и легче, чем толкать день-деньской тяжелую, расплескивающую воду тележку с золотыми рыбками в толчее душных от смога токийских улиц.

«Да, ты права», – говорил Токи, вздыхая. Но он поклялся умирающему отцу, а потом на краю могилы стоящему деду, что, пока в Токио есть хоть один малыш, готовый с радостью бежать на крик «Кингёоооо!», он, Токи Каминари, несмотря ни на что, будет вставать в четыре утра и возить свою тачку по улицам города. Только одно его беспокоило, и притом очень сильно. Поскольку женщины, узнав, чем он занимается, не хотели с ним даже и разговаривать, неясно было, как же ему найти жену и родить ребенка, который продолжит традицию? А ведь требовался не просто ребенок, а мальчик, потому что женщин, торгующих золотыми рыбками, в Японии никогда не бывало. Работа требовала чересчур много сил, а кроме того, как и многое другое в маскулинной японской традиции, не выполнялась женщинами, да и все тут.

От Роппонги до Эбису, где Токи забирал у жившего возле станции оптового торговца дневной запас рыб на продажу, было меньше двух миль. Две стороны деревянного ящика на колесах, представлявшего собой его тележку, были стеклянными, внутренность – разделена на четыре отсека. Заполнив первый из них водой, Токи запустил туда обыкновенных золотых рыбок: «вакин» и «рюкин», тех, что продают на всех храмовых праздниках, тех, кому суждено месяца два спустя неминуемо всплыть брюшком вверх в аквариуме – от перекорма или дурного ухода. Этими рыбками Токи заполнял два отсека. В оставшихся плавали более ценные виды, которые стоили дороже и предназначались преимущественно взрослым: здесь были привезенные из Китая толстенькие золотистые и серебристые красавицы с вуалевыми хвостами и экзотические красно-крапчатые с блестящими угольно-черными плавниками. К счастью, во многих ресторанах и в частных домах продолжали держать большие аквариумы, потому что только продажа крупных и сравнительно дорогих экземпляров позволяла Токи продавать маленьких, осужденных на верную гибель золотых рыбок по сто йен за штуку, то есть в точности за ту цену, что он платил оптовому торговцу.

Этот оптовый торговец по имени Сабуро Макимото знал и отца, и деда Токи. Но даже он считал странным и неразумным, что Токи выбрал для себя их путь. «Снова за рыбками?» – говорил он вместо приветствия каждое утро, а когда Токи кивал, продолжал: «Имей в виду, жены тебе не найти. Женщины любят роскошь, положение, блеск». Токи снова кивал. Ему не хотелось обсуждать это со стариком, но в глубине души он был уверен, что должна отыскаться женщина, которая согласится выйти за человека, живущего скромно и делающего то, что считает правильным.

Весь день напролет, невзирая на солнцепек, снег и дождь, Токи толкал тележку по улицам Токио, от одной бывшей деревеньки к другой. Во времена его деда и даже отца кварталы застройки были разделены полями и рощами, но теперь всюду был только асфальт и железобетон и только кое-где виднелись оазисы буддийских и синтоистских храмов, усадеб и парков. Каждый день Токи шел новым путем: во-первых, это спасало от скуки, во-вторых, давало уверенность, что он не реже чем раз в неделю посетит постоянных покупателей. И обычно к концу недели он полностью покрывал пространство от Ниси-Ниппори на севере до Си-нагава на юге и от Цуданума на востоке до Митака на западе.

К концу дня Токи опять приходил к дому оптового торговца, платил за проданных рыб и возвращал остальных в садки. А потом проделывал со своей тележкой обратный путь, готовил ужин, шел понежиться в бане, возвращался, негромко пропевал гаммы, прочитывал несколько глав из романа тайн и засыпал. Но все это было раньше, когда он не устремлялся по вечерам прочь из дома. И теперь его иногда охватывала ностальгия по тем безмятежным дням – до появления в Роппонги «Ада», до захлестнувшей его волны одержимости.

Обычно Токи избегал откровенностей со своей сестрой Бивако, потому что та всегда умудрялась выставить его неудачником и недотепой. Но на другой день после покупки амулета и аренды дорогущего смокинга с черными шелковыми лацканами, который – предполагалось – создавал облик богатого и роскошно одетого посетителя, но в ответ получив от швейцара привычное «Простите – следующий!», в отчаянии пошел прямо к ней. Бивако была хозяйкой маленького бутика на боковой улочке Аояма, торговавшего прежде всего яркими кожаными изделиями и аксессуарами. Закончив факультет искусств в институте Отяномидзу, она сама моделировала кое-что из одежды, которую продавала, но, не будь у нее таинственного патрона (должно быть, женатого, думал, хоть и не выяснял напрямую, Токи), вряд ли свела бы концы с концами в своем жестоко конкурентном бизнесе.

– Скорее всего, ты скажешь, что я идиот, – начал Токи, лишая сестру удовольствия самой наклеить в качестве ярлыка любимое словечко бака.Но она отнеслась к рассказу на редкость сочувственно.

– Ты рассуждал вполне здраво, – сказала она. – Но классический смокинг – чересчур строг для такого места.

В тот же момент Токи вспомнил иностранца в целлофановом комбинезоне, туго обтягивающем причудливые выпуклости накачанных мускулов, и золотистый пояс из шерсти ламы, с которого свисали гигантские муляжи тропических фруктов.

– Именно так, – кивнул он, тоскливо думая о кипах романов тайн (в том числе в твердых обложках), которые можно было купить за деньги, истраченные на прокат смокинга.

– Позволь мне над тобой поработать, и, гарантирую, тебя впустят, – радостно потирая ладошки, сказала Бивако.

Токи вздохнул. Целых пять лет Бивако уговаривала его отдаться ей в руки и создать себе новый имидж, но он всегда отвечал: «Скорее сгорю в аду», а теперь, понимая, что она, безусловно, оценит непроизвольную игру слов, лаконично ответил: «О'кей».

Через два часа он взглянул на себя в большое овальное зеркало, стоявшее посреди магазина, и невольно воскликнул:

– Хей! Уау! А ведь я крут!

– И даже более того, – сказала Бивако.

Костюм, который она для него придумала, состоял из кашемировой водолазки табачного цвета, кожаных брюк чуть более темного золотого оттенка и длинного, до колен, пиджака в тон с широкими лацканами и пристегнутыми к плечам эполетами. Завершали наряд коричневые вечерние ботинки и – поскольку туго обтягивающие брюки не имели карманов – маленькая сумочка из кожи угря. Падающие до плеч волосы были гладко зачесаны назад и с помощью толстого золотого шнура завязаны в тугой «конской хвост». Макияж Токи отверг (хоть Бивако и молила: «Пожалуйста, Токи, хотя бы чуть-чуть загара на твои замечательные скулы!») и все равно с этой новой прической и в новой броской одежде был – хоть и чувствовал, что красив, – не совсем в своей тарелке.

– А не смахиваю ли я на латиноамериканского короля наркотиков? – спрашивал он с сомнением, медленно делая перед зеркалом пируэты, словно танцующая фигурка из заводной музыкальной шкатулки с подсевшими батарейками.

– Не беспокойся, – ответила Бивако. – Ты выглядишь темпераментным, уверенным в себе и абсолютно неотразимым. Но, кстати, о неотразимости: мне нужно приготовиться к свиданию. – И с этими словами она решительно вытолкнула брата за дверь.

Подойдя к диско, Токи увидел длинную вереницу против всех правил припаркованных вдоль поребрика лимузинов. Тротуары были запружены репортерами с огромными видеокамерами и микрофонами на выносных штативах, а в небе громко стрекотал вертолет Службы новостей. Это еще что за история? – подумал Токи и тут же увидел, что надпись на четвертой стене содержит не слово «АД» на немецком, шведском или испанском, а объявление «ВЕЧЕРИНКА ДЛЯ ПРИГЛАШЕННЫХ. ВСЕ ПОДРОБНОСТИ В ЗАВТРАШНЕЙ ПРЕССЕ». Взяв такси, Токи поехал обратно в Аояма и всю дорогу, не переставая, раздраженно бормотал себе под нос. К счастью, таксист, захваченный бейсбольным поединком между командами «Тигры Хансина» и «Гиганты Ёмиури», не обращал на это внимания. Когда Токи вошел вернуть сестре костюм, Бивако с деланной веселостью сообщила, что свидание накрылось, но, когда Токи стал сочувственно расспрашивать, остановила его, сказав, что не хочет развивать тему, и перешла на другое. «Какое все же несчастье, что они оказались закрыты как раз сегодня! Ты ведь был просто великолепен. Но ничего: приходи завтра после работы, и я опять сделаю все, что надо».

– Спасибо, но давай отложим на неделю. Мне нужно отоспаться, – объяснил ей Токи, а про себя подумал: «И еще заново собраться с силами». Бивако заварила черный чай, и они пили его с восхитительным тортом с клубникой и взбитыми сливками, который Токи в знак признательности купил в соседней кондитерской. Затем, переодевшись в свое платье, он, экономя деньги, двинулся пешком домой.

Проходя мимо темного, отбрасывающего таинственные тени храма, в котором куплен был бессильный принести желаемое амулет, он услышал какой-то визг, а потом злобный человеческий голос.

– А ну вылазь, чертова тварь! – ругался явно хорошо набравшийся мужчина.

В ответ собака громко зарычала.

– Ах вот ты как, сукина дочь! – еще агрессивнее огрызнулся мужчина.

Поднявшись до первой площадки ведущей к храму лестницы, Токи осторожно подкрался и заглянул за буйно разросшиеся кусты. В слабо мерцающем свете уличного фонаря он увидел мужчину в белом костюме, который, стоя на четвереньках, тыкал палкой в собаку, явно пытавшуюся спрятаться за каменной скамьей. С раннего детства Токи учили никогда не соваться в чужие дела, но он заметил, что палка была с заостренным концом, и осознал всю жестокость того, что вот-вот случится.

– Простите, – сказал он и вышел из-за куста, – не помочь ли вам?

Человек в белом костюме с трудом поднялся на ноги и повернулся к Токи.

– А ты кто, черт тебя возьми? – проговорил он, и лицо его побагровело не то от приливающей к нему желчи, не то от подступающей икоты.

Токи увидел зеркальные черные очки, грязноватый костюм из синтетики, надетый поверх нейлоновой черной рубашки, отсутствующие фаланги пальцев и вдруг осознал, что нарушил еще одну с детства внушенную заповедь: «Никогда и ни при каких условиях не заговаривать с якудза,в особенности если он пьян или чем-то взбешен».

– Простите, – пробормотал он, – мне показалось, что вам нужно помочь разобраться с вашей собакой.

– Это мерзкое существо – совсем не моя собака, но она стырила мою коробку с завтраком. Я поставил коробку вот здесь, на скамейку, а сам прилег на минуточку отдохнуть. И теперь я убью ее, поганую воровку.

– Погодите, – ответил Токи. – Это не слишком-то удачная идея. Ведь вы не хотите забрызгать кровью свой элегантный костюм.

Якудзапокосился на фигурные лацканы своего пиджака.

– Пожалуй, нет, – согласился он.

– Тогда пошли, и я куплю вам новую коробку с завтраком. Или предпочитаете съесть жаренного на гриле цыпленка? – При этом вопросе якудзаоблизнулся, и Токи с ужасом и восхищением заметил у него на языке татуировку змеи.

Часом позже, после восьми бутылок пива и бесчисленного количества якиторив сладком соусе, Токи имел уже верного до гробовой доски друга из Токийского отделения «Центр-Юг», одной из самых знаменитых японских организаций якудза.Посадив своего, так и оставшегося анонимным, нового друга в такси и помахав ему на прощание, Токи вернулся к храму. «Эй, псинка, поди сюда», – позвал он и, вытащив из кармана завернутые в салфетку остатки цыпленка, разложил их под кустом, а сам уселся, ожидая, на скамейку.

Две-три минуты спустя длинная узкая коричневатая морда осторожно выглянула из-за куста, понюхала якитории, ухватив всю салфетку, утащила ее в свое логово. С невольной улыбкой послушав звуки восторженно-торопливого чавканья, Токи встал со скамейки: завтра он непременно вернется сюда – принесет ей воды и еще чего-нибудь из съестного.

Он пробыл дома всего минут десять – успел лишь переодеться в юкатаи собрать все необходимое для похода в баню, – как вдруг услышал, что кто-то слабо царапается в дверь. Осторожно открыв ее, он с удивлением увидел собаку из храма. «Входи», – сказал он, и собака, слегка хромая, вошла в прихожую. Забыв про баню, Токи провел с ней ближайшие два часа: промыл ей порез на лапе, расчесал мягкую, янтарного цвета шерсть, покормил тем, что имелось в крошечном холодильнике.

Слишком большая, чтобы усесться Токи на руки, собака поставила лапы ему на колени и смотрела на него прозрачными коричневыми глазами, выразительными, как человечьи. Нос у нее был длинный, изящный, большие уши стояли торчком, а хвост был ну поразительно пышен.

– Ты смахиваешь на лису, – сказал Токи. – Говорю это, разумеется, как комплимент. – И в этот миг, он готов был поклясться, уголки ее рта дрогнули и поползли вверх. – Думаю, тебя нужно наречь Инари, ведь я нашел тебя в храме Инари, а лисы – посланницы божества, которому в нем поклоняются. – Собака издала звук, похожий на знак согласия, и завиляла пушистым хвостом. – Рад, что ты одобряешь мое намерение, – рассмеялся Токи.