Текст книги "Призрак улыбки"

Автор книги: Дебора Боэм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 23 страниц)

– Ах, что за дворец! – воскликнула Бранвен, когда они катили по обсаженной вязами подъездной аллее.

– Да, – согласился водитель, – мне особенно нравится соединение дерева с камнем в декоративной отделке, хотя, конечно, это, скорее, елизаветинский, а не тюдоровский стиль, и обрамление окон с использованием свинца тоже очень удачно. Кстати, дом куплен был в Англии и заново собран здесь.

– Вы сказали сейчас больше слов, чем за все время нашего знакомства, – заметила Бранвен.

Шофер смутился и, как заподозрила Бранвен, залился краской, хотя это и трудно было разглядеть под темными очками, которые он не снимал ни днем, ни вечером.

– А вы хорошо в них видите? – спросила она как-то раз, вначале, и он заверил ее, что линзы-хамелеоны пропускают достаточно света.

Войдя в библиотеку, Бранвен сразу почувствовала удовольствие и радостно зашагала по красиво обставленным комнатам, глазея на уходящие под потолок стеллажи, заполненные книгами на английском, французском, японском. «Здесь мне лучше всего, – пронеслось в голове. – Здесь все исполнено смысла и не грозит превратиться в отталкивающую возню с похотливым обманщиком (пусть даже и привлекательным на фотографии или в свете огней лимузина) где-нибудь на заднем сиденье машины».

Через два часа Бранвен покончила с поисками. Теперь она знала о Бэнтэн, Бисямоне и храме Хэбигадзака раза в три больше, чем вначале, но на Заклятье Змеи удалось найти только одну отсылку, да и то косвенную. «Существует поверье, – говорилось в довольно старом наукоподобном трактате, – гласящее, что не знающий удержу дух Богини Змей обитает в некой конкретной белой змее и раз в двенадцать лет входит в человеческую особь женского пола, которая к ней прикоснется. Можно было бы провести интересное долговременное исследование, изучив поступки и ощущения полагавших себя «заколдованными» женщин, но, к сожалению, такие попытки еще не предпринимались. Участвующая в действии змея несравнимо моложе заявленного возраста, скорее всего, ей нет не только тысячи, но даже десяти лет: змеи живут недолго. Однако ритуал – яркий и завораживающий, и в этом, очевидно, и заключается главная его привлекательность».

Ни слова об ожерелье и ни слова о густом напитке в виде сакэ с плавающими на поверхности серыми хлопьями. Это глубоко разочаровало Бранвен, ведь она начинала думать, что именно этот напиток – причина ее новоявленного и настойчиво заявляющего о себе либидо. Ей чудилось, что в нем содержался некий «афродизиатор» замедленного действия, добавочно стимулированный алкоголем, выпитым ею позже. Теория была не совсем гладкой, но никакой другой она не располагала.

По пути к выходу Бранвен вспомнила о потерянной книге.

– Простите, – обратилась она к дежурной, – нет ли у вас в закрытых фондах книги «Тайная жизнь Богини Змей»? Я посмотрела в общем каталоге: там она не значится.

Библиотекарша была милой японкой лет тридцати с небольшим, стриженная под мальчика, в лиловато-розовом платье с воротником-стойкой и приколотым к нему серебристым бейджем, сообщавшим, что ее имя – Норико Перри.

– Это чудесная книжка, – произнесла она по-английски, почти без акцента. «Скорее всего, училась за границей или, может быть, замужем за иностранцем», – подумала Бранвен. – Но хоть мы и пополняем утерянное регулярными покупками подержанных экземпляров в Книжном фонде, они с такой же регулярностью опять исчезают за дверью.

– Вы хотите сказать, их крадут?

– Именно так. И чести у воров, конечно, нет, но вкус – хороший. Простите, а вы не можете мне сказать, откуда у вас такое чудесное ожерелье?

Бранвен кратко поведала этой женщине с умным, живым, приятным лицом про Заклятье Змеи, умолчав лишь о вызывающем беспокойство эффекте, оказанном оным на ее до сих пор дремавшую сексуальность. И каково же было ее удивление, когда, выслушав, японка-библиотекарша сунула руку под воротник и извлекла оттуда точную копию ожерелья, о котором они говорили.

– Сейчас я занята, – сказала она, уже объяснив, что они целой группой были в храме, а потом все купили эти стилизованные под старину ожерелья в маленькой сувенирной лавочке в Мэгуро. – Но если вы захотите прийти на одно из наших собраний – звоните. – И с этими словами протянула Бранвен визитку, на которой стояло:

Сестры Сарасвати

Искусство, Музыка, Литература, Красота,

а порой и чуть-чуть Красноречия

– Мы собираемся раз в месяц и на все лады развлекаемся, – объяснила Норико. – Выставки, музеи, концерты, рестораны, кино, поездки в любые концы страны, чтобы увидеть, как распустятся любимые цветы.

– Потрясающе, – ахнула Бранвен. – И все вы – библиотекарши?

– Нет, я – единственная.

«Ну, это, скорее всего, ненадолго», – возбужденно подумала Бранвен, аккуратно засовывая визитку в «оковы, стягивающие хаос», – свой ежедневник.

* * *

Что я могу сказать о «Какао»? Оказаться там было для меня все равно что попасть в рай. И при этом даже не понадобилось умирать. Потребовалось лишь сказать «да», когда господин Такатори – нет, Кумо—спросил, не может ли он угостить меня чашечкой кофе с пирожными в его любимом кафе, расположенном как раз тут, за углом от библиотеки.

– Спасибо, – отреагировала я слегка скованно. Мне больше не досаждало его нежелание говорить комплименты, но я до сих пор чувствовала неловкость, когда вспоминала, как он буквально извлек меня из канавы после позорной эпопеи, начавшейся в «Факс лав сити». – Раз уж об этом зашла речь, то да, я, пожалуй, не прочь и перекусить.

– Что же, да здравствует попытка в стиле Монти Питона, – чуть слышно пробормотал Кумо, и я взглянула на него с изумлением. Все еще пребывая в строго деловом настрое, я не кинулась петь дифирамбы любимым строчкам Питона и никак не откомментировала тот факт, что и книга, которую Кумо читал, когда я вышла из библиотеки («Попугай Флобера» Джулиана Барнса), была одной из моих любимых. Сам читатель выглядел тоже весьма живописно; растянувшись на траве под напоминающей зонтик кроной дерева, он сбросил берет, предоставив ветру играть обрамлявшими лицо длинными волосами, но и на это я предпочла никак не отреагировать.

Я ожидала, конечно, что мы придем в обыкновенную забегаловку, но «Какао» оказалось тем местом, которое можно увидеть только во сне, да и то только при большой удаче. В меню у них был и кофе, и чай, и горячий лимонад, но коньком заведения был шоколад: «Божественное какао» – напиток, достойный олимпийцев, он же наркотик, на который я добровольно подсела.

Назвать меня просто любительницей шоколада так же мало, как сказать про Бэнтэн, что она вела бурную жизнь. По правде говоря, я иногда подозревала, что где-то и в чем-то произошло неправильное соединение, и потребность в соитии, которую мне бы следовало ощущать в виде свободно перемещающегося с объекта на объект желания, превратилась в навязчивую потребность хотя бы одноразового ежедневного соития с большой плиткой горьковатого черного шоколада. Я люблю и другие сласти, и другие присущие кондитерским изделиям запахи (ваниль, корицу, кленовый сахар, лакрицу, патоку), но шоколад – это мой Черный Принц, мой искуситель-любовник, мой путь в нирвану.

Однажды, вскоре после катастрофы с Майлзом, я буквально поймала себя на том, что разговариваю с горстью гавайских пастилок «Виноград в шоколаде». «Я твой героин, – бормотала я, разрывая лиловую с золотом упаковку, – а ты моя грязная игла». Однако, отставив гиперболы, надо признать, что настоящей зависимости не наблюдалось: я прекрасно могла часами и даже сутками обходиться без своей дозы шоколада и просто предпочитала не делать этого.

«Какао» было прекрасным кафе: отделка из дерева и стекла под модерн, удачное расположение на тихой улочке, садик позади дома. Интерьер, представляющий собой сочетание красного, сливочного и черного, великолепно оттенял глубокие коричневые тона мусса и торта, трюфелей и пирожных. Красные шелковые маки на черных лакированных столешницах, трехцветные полосатые зонтики над столиками в саду, квадратные, покрытые глазурью цвета слоновой кости тарелки и чашки – все это несказанно радовало глаз.

Я почему-то занесла Кумо в разряд аскетов, равнодушных к сладкому, и пришла в изумление, когда он сказал: «Если не возражаете, я закажу их фирменный набор. Всегда так делаю. В него входят восемь птифуров, так что можно разом полакомиться несколькими сортами. А что вы будете пить? Кофе? Чай? Молоко?»

– Горячий шоколад, пожалуйста, – застенчиво пробормотала я, и впервые за время знакомства Кумо Такатори громко расхохотался. Зубы были великолепными, и захотелось, чтобы он снял наконец эти уродливые черные очки и дал мне возможность увидеть свои глаза.

В итоге мы три с лишним часа сидели под зонтиком цвета какао в саду, среди раскрывающихся бутонов; пробовали всякие вкусности, болтали и все чаще дружно смеялись. Выяснилось, что Кумо изучал искусствоведение в Коламбии в те самые годы, когда и я училась в Нью-Йорке в Библиотечном колледже; что он копит деньги для поступления в Лондонскую архитектурную школу, а вдохновила его на это тетка – знаменитая архитекторша и художница Мадока Морокоси; ну а если рассмотреть все на ином уровне, можно, наверно, сказать, что между нами возникло живое и очень ценное для обоих взаимопонимание – то есть произошел процесс, который не описать, даже если дословно пересказать нашу скачущую с одного на другое беседу. В какой-то момент я плюнула на приличия и напрямик попросила его снять очки: для меня.

Ему, видно было, этого не хотелось, но он поднял руку и убрал их. «Боже! – вырвалось у меня. – Ты похож на австралийского пастуха!» Ибо у Кумо один глаз был голубой, а другой – коричневато-зеленый. Оба были чудесны, но на лице у японца смотрелись странно. После того как я долго и беззастенчиво их разглядывала, он объяснил, что по отцовской линии – на четверть монгол. «А-а, – подумала я, – так вот откуда у тебя такие скулы».

– Поэтому я и поехал учиться в Штаты, – продолжал Кумо. – Поэтому предпочитаю работать у иностранцев. Для японцев очень важна чистота родословной, и жить с примесью чужой крови в этой стране нелегко. Худшее, что я слышал в очках, – хиппак сдвинутый, а без очков – ублюдок говенный и вшивое заморское отродье. Это были два разных случая, в обоих высказывания шли от упившихся вдрызг пьянчуг, и гораздо труднее мне выносить постоянные молчаливые взгляды: «Он точно не из наших, но кто же он, черт побери?!» Так что очки – костыли, на которые я опираюсь, – закончил Кумо. – А какие костыли у тебя?

– Думаю, обида на родителей, – ответила я и, несколько поколебавшись, рассказала ему всю историю: от начала и до конца. К моменту, когда мы подчистили с блюда «фирменного набора» последние крошки кремовых корзиночек с «шоколадом-эспрессо», у меня было ощущение, что мы вместе успешно преодолели некое трудное испытание и вышли из него закаленными, как извлеченный из жаркого пламени меч.

Да, кстати, чтобы не забыть: набор был изумительный. Наверное, можно сказать, что больше всего мне понравились теплые пирожные из темного шоколада с мороженым «Фра Анжелико», посыпанным жареной крошкой фундука, но и все остальное было настолько вкусно, что, будучи судьей, я объявила бы «ничью на восьмерых».

* * *

Раз двадцать, наверно, я проходила по этой улице в районе Асакуса, но никогда не видела витрины, полной змей. Оказались мы здесь просто потому, что я попросила Кумо ехать ко мне домой через Асакуса, хотя это и то же самое, что в Париж из Лондона через Марокко, так как обожаю этот токийский район и стараюсь как можно чаще дышать его полным старинной прелести воздухом. Но, проезжая мимо витрины, в которой, напоминая как-то особенно плохо причесанную Медузу Горгону, кишели змеи любых размеров, я поняла, что необходимо остановиться и выяснить, что это значит.

Вывеска лаконично сообщала: «Лечебные змеи». В затхлой и темной комнате, заставленной массой любопытнейших старинных безделушек, включая и несколько облупившихся керамических статуэток Бэнтэн, не было никого. Легко было представить себе, как торговцы, самураи и гейши периода Эдо заходят сюда купить себе пинту змеиного молока или, скажем там, парочку фунтов змеиного мяса.

Прервала эти размышления сидевшая на крошечном тельце огромная голова, выглянувшая из-за портьеры, по-видимому, скрывающей дверь в заднее помещение. Сначала мне показалось, что это какой-то странный ребенок, но, взглянув на руки – тускло-коричневые, морщинистые, с загнутыми и желтыми, словно пропитанная никотином слоновая кость, ногтями, – я поняла, что передо мной кто-то старый, скрытый за маской юной девушки из театра Но.

– Что угодно? – приглушенно спросил из-под маски скрипучий голос.

– Э-э… – только и выдавила я, сбитая с толку.

– Вы, я вижу, хотите задать вопрос, – проскрипело замаскированное существо.

Я была почти твердо уверена, что это старушка, хотя, впрочем, руку на отсечение не дала бы.

– Пожалуй… – промямлила я неохотно, но все-таки начала выдавать слегка подкорректированную версию происшедшего в храме Богини Змей и после. Смущала мысль о Кумо Такатори, неудобно притулившемся где-нибудь во втором ряду на перегруженных машинами улицах Асакуса, но прервать рассказ почему-то не получалось. Когда я наконец закончила, существо в маске юной девы умудренно кивнуло, и что-то в этом наклоне головы подтвердило предположения, что скрывающаяся под маской особа принадлежит женскому полу.

– Да, – изрекла она. – Заклятье Змеи. Они подмешивают в сакэ истолченное в порошок тело змеи, и вы, разумеется, знаете, как это воздействует на человеческую кровь.

– Нет! Я не знаю! В чем это воздействие?! – вскричала я, но старушка, казалось, не слышала. – И что значит быть одержимой духом Богини Змей? – продолжала выпытывать я. – Это что – часть заклятья?

– Существует противоядие, которое способно уничтожить опутавшие тебя чары, – торжественно произнес голос моей таинственной собеседницы. – Оно выведет из организма остаток магического сакэ и освободит тебя от беспокойного духа Богини Змей. Но в самом ли деле ты хочешь вернуться к обыденности?

На миг я задумалась. Приключения Новой Бранвен были, конечно же, интересны, но я готова была вернуться к прежней размеренности и тишине.

– Да, – ответила я. – Я хочу принять это противоядие.

* * *

Вечер обещал быть волшебным. В «Какао» между мною и Кумо возникли такие многообещающие отношения, что, когда он высадил меня возле дома, я под воздействием внезапного порыва пригласила его отужинать со мной в «Тинторетто». Это решало проблему подарка, который полагался ему за оказанные мне шоферские услуги, и, кроме того, просто давало возможность провести время в приятном общении.

– Я был бы счастлив принять приглашение, – ответил Кумо. – Только вот…

– Что? – огорченно спросила я.

– А, ничего, – встряхнулся он. – Я заеду за тобой в семь.

У меня был всего час на сборы, и я вдруг обнаружила, что волнуюсь, как перед долгожданным любовным свиданием. Конечно, это было не свидание – просто прощальный ужин после несколько сумбурного уикенда. И даже не закамуфлированное свидание, когда оба делают вид, что сошлись просто так, хотя на самом-то деле оба отлично знают, что все не просто. Тем не менее я волновалась, как дура, и даже ромашковый чай и успокоительные леденцы бессильны были меня успокоить.

Не понимая, как лучше предстать: в старом обличье или в новом, я наконец остановилась на компромиссе: нанесла только часть макияжа, рекомендованного косметологом в ателье «Амадео», уложила волосы в стиле сороковых годов – валики по бокам и бантом перехваченный пучок на затылке – и надела одно из новых платьев (темно-синее, из шелковистой хлопковой ткани с глубоким квадратным вырезом, широкими рукавами, украшенными вышитыми серебряной ниткой узорами, удлиненной талией и очень пышной юбкой до середины икры). Туфельки были под стать: густо-синие, замшевые – от «Чарлза Джордана», – на трехдюймовом каблуке, с тонкими ремешками на лодыжках. На шее, естественно, красовалось изящное ожерелье Бэнтэн. Узнать, что оно отнюдь не драгоценный антиквариат, было для меня скорее облегчением, нежели разочарованием: ведь это означало, что я могу оставить его себе.

Когда до приезда Кумо осталось совсем мало времени, я начала слегка нервничать в связи с предстоящим нам выступлением в несколько новых ролях. Что, если мы уже обо всем переговорили? Будет ли он по-прежнему в шоферской форме? Не принял ли (боже избави!) мое приглашение за намек на любовные поползновения? И где мне теперь сидеть: как прежде, сзади, или рядом с ним, впереди?

* * *

Когда в семь часов раздался звонок в дверь, Бранвен пришла в изумление, ведь раньше водитель всегда только сигналил; открыла дверь – и он стоял там, застенчиво улыбаясь.

– Кумо! – вырвалось у нее. – Ты выглядишь потрясающе!

Внутри у нее опять что-то ухнуло и оборвалось, хотя вроде противоядие уже должно было оказать свой эффект.

На Кумо Такатори больше не было скрывавшей его стать шоферской униформы, смоделированной Пачинко Пиафом. Ее заменила пурпурная хлопковая «казачья» рубашка с высоким воротом, серые гофрированные брюки и серые же ботинки с высокой шнуровкой. Длинные волосы стянуты сзади в хвост, а усы и бородка исчезли. Кроме того, исчезли и противные темные очки, и Бранвен просто поразила потрясающая красота его разноцветных глаз. «Батюшки, – промелькнуло в голове, – как же я сразу не разглядела, до чего красив этот мужик?»

– Ты тоже прекрасно выглядишь, – сказал Кумо. – Мне нравится этот твой сверкающий стиль принцессы, но вообще-то мне очень нравится и когда ты… ну, словом, библиотекарша. Это еще загадочнее и, гм, соблазнительнее.

Бранвен сглотнула. Все шло по какому-то совершенно для нее неожиданному сценарию.

– У меня были кое-какие трудности с машиной, – продолжал Кумо. – Мистер Крилл, в смысле, мистер Джесперсон, муж миссис Крилл, сказал, что, если ты не возражаешь, они хотели бы сегодня вечером ею воспользоваться. – Он подвел Бранвен к припаркованному у тротуара белому «порше-911-турбо», окруженному толпой любопытствующих ребятишек и их восхищенных папаш.

– Где ты сумел раздобыть это? – поинтересовалась Бранвен, залезая в машину. На заднем сиденье места хватило бы разве что на ребенка или парочку собак, так что вопрос, куда сесть, не стоял.

– Я?… одолжил у приятеля, – ответил Кумо.

– Да уж, выезд так выезд, – заявила Бранвен.

* * *

В ту ночь светила полная луна – красавица, похожая на золотую тыкву, и оба мы притворились, что видим зайца, который, по старинному японскому поверью, там живет. Луна сопровождала нас весь путь до Камакура: парила над головой, будто добрая фея-крестная. И пока мы неслись, сидя плечо к плечу, в стремительной, низкой спортивной машине, я бросила делать вид, что это вовсе-не-свидание, и начала наполняться все большей и большей нежностью к Кумо Такатори. Трудно, конечно, сказать, что чувствовал он, но каждый раз, когда, искоса оглядев его, я просто так, без причины вдруг расплывалась в улыбке, он – мое ухо это улавливало – судорожно сглатывал слюну, производя звук, напоминающий о змее, проглатывающей яйцо.

* * *

«Тинторетто», несмотря на название, не был итальянским рестораном. Хозяйка его, японка, изучала историю во Флоренции, скульптуру в Англии, живопись в Париже и неоновый дизайн в Лос-Анджелесе, пока наконец не решила, что на самом-то деле хочет быть кулинаркой. Пройдя стажировку в разных знаменитых ресторанах мира, она скопила достаточно денег, чтобы купить в окрестностях Камакура заброшенный храм буддийской секты тэндайс прекрасным видом на море. Убрав все перегородки, она превратила внутренность здания в один большой зал, стены которого были сплошь расписаны фресками, задуманными и выполненными ею самой с помощью своей «спутницы жизни» – француженки, дизайнеру по тканям, переквалифицировавшейся в кондитершу. Сюжеты фресок представляли собой излюбленные мотивы японского народного искусства: красавиц с выглядывающими из-под юбок лисьими хвостами, призраков с гладкими, как яйцо, лицами и длинными черными волосами, прикидывающихся монахами, пьющих сакэ барсуков, воспламененных любовью драконов. Что до еды, то она представляла собой вдохновенное попурри из французской, марокканской и тайской кухни с упором на свежесть, сезонность, артистизм подачи и эффект неожиданности. Музыкальный репертуар простирался от Рамо до шуточного экспериментаторства, клиентура была экзотически пестрая, а вид на море и сосны вдохновил уже множество поэтов-любителей выразить свои впечатления в классической форме хайку (пять-семь-пять слогов) и записать их мелком на специально выставленной для этого грифельной доске. Каждому было ясно, что «Тинторетто» – то место, где ты наверняка получишь удовольствие, но популярность его была так велика, что без предварительной записи не было даже и тени надежды получить столик.

* * *

Итак, почему же все пошло прахом? Во-первых, наш заказ как-то перепутали и пришлось обосноваться в «обеденном баре» с видом на кухонную суету за стеклянной стенкой, а не на тихую гладь залитого лунным светом моря. Но это было еще не смертельно, и мы вполне справлялись с ситуацией, пока на мою бамбуковую циновку не пали вдруг две огромные тени.

Я подняла глаза – вот те на: великолепные братцы Нио, ухмыляясь, смотрели на меня с высоты своего роста. Я встала, чтобы пожать им руки или поклониться, но они тут же обхватили меня с двух сторон в дух захватывающие объятья, включавшие и такой плотный контакт бедер, что я ойкнула: «Мамочки, лучше бы я была без каблуков». Нельзя было не признать, что означенные прикосновения, безусловно, произвели впечатление и возбудили, так что невольно пришлось опять помянуть дурным словом неэффективность противоядия из змеиной лавки.

Пока я трепалась с Кэнго и Косукэ (выяснилось, что Кэнго прозвали монахом в шутку: по причине его бесчисленных похождений), рядом раздался вдруг женский голос: «Кумо? Как здорово! Ты такой аппетитный, что прямо хочется съесть! Ты один?» На что мой как бы партнер лаконично ответил: «Похоже, что так».

Повернув голову, я увидела красотку с улицы Аояма. В черном обтягивающем мини-платье, она не по-японски пылко обнимала Кумо. И с этого момента все пошло насмарку. На протяжении всего ужина Кумо болтал со своей, явно втюрившейся в него миниатюрной подружкой, а я притворялась увлеченной беседой со своими крупногабаритными знакомыми. Когда я напомнила Косукэ о его обещании рассказать мне про Заклятье Змеи, тот рассмеялся:

– Это всего лишь забавный и ничего не значащий ритуал. Но если от мысли, что ты одержима духом Богини Змей, тебе легче раскрепоститься, это грандиозно. Но чтобы стать сосудом наслаждения, тебе не надо никакого зелья. Мы справимся с этой задачей без помощи магии.

– Слушай-слушай, – поддакнул Кэнго, улыбаясь и чуть высовывая кончик языка, и так на меня уставился, что пришлось отвести глаза. Меня влекло к нему накануне, когда я считала, что он ослепительной красоты монах, теперь же я видела в нем заурядного шустрого парня.

«Кус-кус диких джунглей» оказался необыкновенно вкусен, а мускат напоминал нектар из расплавленных звезд, но я была слишком расстроена странной размолвкой с Кумо, чтобы вполне наслаждаться трапезой. Когда подали счет, я попыталась завладеть им, но Кумо, переупрямив меня, заплатил за обоих, отчего мне стало и вовсе скверно. Уже встав, чтобы уходить, я увидела, как он дал свою визитку более чем легко одетой совратительнице, и отплатила, громко обратившись к братьям Нио: «Что ж, давайте встретимся не откладывая, идет?»

Наклонившись вперед, Косукэ прошептал мне на ухо:

– Конечно. Ты когда-нибудь пробовала втроем?

Я буквально остолбенела.

– Я и вдвоем-то не пробовала, – шепнула я в ответ.

– Это тоже можно устроить, – заметил Косукэ, посмотрев на меня хитровато и плотоядно, а Кэнго воодушевленно закивал. Неожиданно стало ясно, какие мы разные. Они были гладкие, натренированные, уверенные в своей соблазнительности и явно все время участвовали в спортивно-эротических забегах, тогда как я до сих пор торчала на старте. Ни одного из них мне не хотелось иметь своим первым любовником, и вообще было неясно, захочу ли я когда-нибудь влиться в центральный поток движения на сексуальном автобане.

По дороге домой мы с Кумо едва разговаривали. Большая рыжая луна все еще висела над горизонтом, но теперь казалась не феей-крестной, а прожектором, луч которого освещает провал эскапады, казавшейся поначалу такой многообещающей.

По возвращении в Мита Сан-тёмэ Кумо с формальной вежливостью проводил меня до двери.

– Не зайдешь выпить чашку чая? – спросила я, мучаясь оттого, что порвались какие-то связавшие нас нити, и думая, что, возможно, есть еще шанс сесть вместе и обсудить, почему этот вечер оказался для нас обоих таким разочарованием.

Кумо взглянул на часы.

– Извини, – сказал он, – но мне нужно идти. Ну, желаю тебе всего самого-самого.

Взревел мотор, и он уехал, беззаботно помахав мне рукой, а я осталась стоять в одиночестве на пороге, освещенная нелепо романтичной луной и чувствуя себя так, будто меня только что ударили прямо в сердце.

* * *

Как-то раз Бранвен слышала от кого-то, что телефон – настоящая пытка. И в ходе следующей недели эта фраза все чаще всплывала у нее в голове: и когда телефон звонил на работе, и когда молчал дома. Конечно, она все время чем-нибудь занималась. Вдобавок к обычным обязанностям помощника библиографа нужно было в срочном порядке подготовить для Эрики страничку выдержанных в нейтральном тоне заметок о празднике Богини Змей. Для этого потребовалось перечесть дневниковые записи, что в свою очередь привело к сладостному, но с горчинкой открытию: ее все растущая увлеченность необычным шофером – точный аналог знаменитой склонности Богини Змей к управлявшимся с упряжками лошадей возницам. Вообще же возвращение к описанию необычного уикенда было и упоительным, и тревожным, а под конец глубоко удручающим, так как последняя запись завершалась внезапным уходом Кумо – уходом даже без примирительного поцелуя и обещания дальнейших встреч, а ведь это был самый минимум того, на что она надеялась.

Мысли о Кумо преследовали беспрестанно. Причем в фантазиях он представлялся не возлюбленным или любовником, а просто тем, кто радует своим присутствием, с кем можно легко и без напряжения обо всем разговаривать. К пятнице чувство тоски и желание встречи приобрело уже вкус отчаяния, и Бранвен поняла, что должна хотя бы увидеть Кумо и, подогнав свой уход из библиотеки к уходу Эрики Крилл, вместе с ней вышла на улицу.

При виде стоящего у тротуара платинового «инфинити» Бранвен почувствовала возбуждение, нервозность, тошноту, страх и счастье – все разом. «Сейчас я увижу его лицо, – стучало в голове. – Остальное неважно». Блестящим ноготком Эрика постучала по тонированному стеклу «инфинити».

– Опусти окно, миленький, – позвала она.

«Миленький? Она называет его «миленьким»? Господи, – в ужасе пронеслось в голове Бранвен. – Неужели Кумо – любовник Эрики?»

Но впереди было еще одно, даже большее потрясение, потому что, когда тонированное стекло опустилось в паз, выяснилось, что на водительском месте вовсе не Кумо Такатори. Это был человек, которого Эрика отрекомендовала как своего мужа, Джона Джейкоба Джесперсона. «Я зову его Джейк, хотя он больше любит имя Джон», – добавила она.

Бранвен человек за рулем был известен и еще под одним именем – Саймона Ксавье Куимби. Все время, пока она с диким трудом переваривала невероятное сообщение о том, что ловкий и обаятельный врун-самец, подцепивший ее в «Факс лав сити», и есть тот «человек эпохи Возрождения», знаменитый муж Эрики Крилл, он улыбался ей вежливо и совершенно нейтрально. И постепенно до Бранвен дошло, что он, вероятно, не узнает ее, так как вместо контактных линз сегодня очки, а рыжие «лисьи» волосы упрятаны под синюю соломенную шляпку. Когда «инфинити» наконец отъехало, Бранвен почувствовала огромное облегчение.

Кумо продолжал занимать все ее мысли, и это было огромным благом. Иначе она, скорее всего, провела бы чудовищные выходные, содрогаясь при мысли, что, не продемонстрируй «Саймон Куимби» всю свою скотскую сущность, она, Бранвен Лафарж, скорее всего, оказалась бы виновной в сексе с мужем Эрики Крилл – на заднем сиденье взятого напрокат лимузина. Этот тип явно давно уже был неверным, а может, и склонным к грубостям мужем. «Прелестный штрих к безупречной жизни Эрики Крилл», – подумала Бранвен, не испытывая ни злобы, ни торжества.

* * *

Знакомство с гнусным скотом заставило меня еще острее осознать все достоинства Кумо, и с каждой минутой меня тянуло к нему все сильнее. Было такое ощущение, что, не увидевшись и не переговорив с ним, я просто усохну и перестану дышать, как личинка бабочки, посаженная на кристаллик соли. Меня просто снедала потребность услышать его голос, даже если он скажет, что я совсем не в его вкусе или что у него уже есть девушка. (Ох! Что, если он уже сошелся с той лакомой красоткой в черном мини-платье?)

Я прокрутила в голове мысль позвонить Косукэ или Кэнго, но ведь было понятно, что их интерес ко мне чисто сексуальный, а мне хочется большего. В довершение всех бед, стоило мне только вспомнить Кумо, лежавшего под деревом возле «Всегда открытой» библиотеки или наклонявшегося, чтобы стереть шоколадную пудру с моей щеки, как сразу же, несколько раз на дню, начиналось томительное щекотание в чреслах. Противоядие явно оказалось пустышкой, и притом не из дешевых. Проклятая старая шарлатанка, подумала я, и в субботу утром отправилась на поезде в Асакуса – потребовать возврата денег.

Лавка была все такой же, затхлой и словно выпавшей из времени, но старуха в маске отсутствовала. Ее место за прилавком занимал проворный молодой человек в белом лабораторном халате, с прилизанными короткими волосами. Представившись как старший сын семьи владельца, он объяснил, что учится на фармацевта и, получив диплом, думает превратить эту старомодную лавку в круглосуточную аптеку.

Мне не хотелось слишком резко переходить к жалобам, так что я начала издалека:

– Не скажете ли, кто мог обслуживать меня в прошлый раз? Это был кто-то в маске Но.

– А-а, это бабушка, – ласково рассмеялся он. – Ей почти девяносто, но она все еще любит шутить, так сказать, полностью сохраняет молодость души. Знаете этих американских стриптизеров, Чиппендейлей? Когда они в прошлом году приехали в Токио, бабуля заставила мою сестру Эрико сводить ее и сидела в первом ряду, размахивая тысячейеновыми купюрами и вопя «Эй-эй!» или что-то в этом роде. Эрико просто сквозь землю готова была провалиться.

– Скажите, пожалуйста, что она мне продала как противоядие против Заклятья Змеи и магического сакэ? Это отвратного вкуса снадобье, стоившее мне немало и предназначенное снять некое, так сказать, напряжение, но совсем не подействовавшее.