Текст книги "Дорогая первая жена (СИ)"

Автор книги: Даша Черничная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Глава 46

Идар

– Хорошо у вас, – Давид идет по нашему с Надей дому и едва заметно улыбается.

– С тех пор, как ты тут был последний раз, практически ничего не изменилось. Разве что комнату для Назара переделали, – произношу удивленно и кручу головой по сторонам.

Давид бросает на меня насмешливый взгляд.

– А по-моему, изменилось очень многое.

Смотрю еще раз, более пристально.

Да, Надия перевезла из своей квартиры много живых цветов, заменила занавески. Появились рамки с нашими фотографиями.

Какие-то вазочки, статуэтки, стопка книг на краю стола, плед на спинке дивана.

– И правда все по-другому, – говорю тихо.

Якоря, которые Надя незаметно разбросала по всему дому действительно сделали его… домом.

Когда-то тут жили родители.

Многое они увезли в свой новый дом, тут остался минимум, необходимый для жизни, и его мне хватало с лихвой. Но и дом расценивался просто как место, куда можно прийти и переночевать.

Сейчас же он заиграл новыми красками.

И да, я почувствовал перемены, но осознал их только сейчас.

– Дальше своего носа не видишь, да, Идар? – Давид кладет руку мне на плечо и сжимает его.

– Похоже на то, – усмехаюсь из-за собственной недалекости.

– Хорошо хоть Надю рассмотрел, – говорит уже строже. – А то так бы и бегал за той девушкой. Я тебе сразу сказал: расстанься с ней.

– Всех все устраивало, – напоминаю ему.

– Это тебя устраивало, – перебивает. – Тебе было удобно. А она наверняка мысленно примеряла свадебное платье.

– Давид, у нас с Олесей существовала договоренность: мы спим, на этом все. То, что я не женюсь на ней, было сказано сразу.

– Договоренность у тебя может быть с мужиком, – назидательно говорит брат. – Это мужику ты пожимаешь руку и идешь выполнять условия договора. А женщины… тут совсем другое. Ты им говоришь одно, а они слышат то, что им хочется. Ты говорил: «Я не женюсь на тебе». А она слышала: «Я не женюсь на тебе и ни на одной другой женщине в мире и буду рядом с тобой всегда».

Тру затылок, а брат усмехается, глядя на мою недоумевающую физиономию.

– Женщины они такие, – криво улыбается. – Но то, что сделал все как положено, одобряю, молодец. Неплохо было бы расстаться с Олесей до брака, но чего уж тут. Главное, что с Надей вы… кхм, нашли общий язык. Кстати, где она?

– У брата. У Назара через несколько дней операция, она его подбадривает.

– Точно! Мне Лялька говорила.

Выходим с Давидом на улицу, по пути продолжая разговор.

– Прости, что на свадьбе не был.

– Перестань, – отмахиваюсь. – Наша с Надей свадьба была спонтанной, ее и свадьбой толком не назвать. Так, формальность.

– Наслышан, – добродушно усмехается. – До меня дошли сплетни о том, как твоя жена тебя в первую ночь кинула. Вот хохма-то была.

– Не начинай! – умоляю брата.

Мы выходим на улицу, и Зевс, едва услышав движение, бежит к нам навстречу. Давид садится перед ним на корточки и принимается играть с собакой, а я наблюдаю за братом, понимая, как рад тому, что он теперь с нами.

Когда собака убегает, Давид устраивается рядом со мной на ступенях крыльца и принимается задумчиво тереть бороду.

– Идар, я не могу отделаться от мысли, что уже видел где-то Надию. Не на фото с вашей свадьбы, нет, – хмурится. – Будто раньше.

– Я тоже думал об этом, – киваю. – Но вспомнить не смог, поэтому решил, что, возможно, когда мы были детьми, пересекались на каком-нибудь празднике. Ты же знаешь, какие они у нас масштабные.

– И то верно.

Переглядываемся с братом, больше не поднимая эту тему, которая, впрочем, так и не была закрыта.

– Ты определился, где осядешь? – спрашиваю брата.

– Еще нет. Но жить у родителей становится невыносимо.

– Переезжай сюда. Места всем хватит.

– В гнездо молодоженов? – улыбается. – Нет уж, и не проси. Но за предложение спасибо.

Хмурюсь, глядя на брата:

– Давид, только не говори, что снова очередной контракт.

Брат бросает на меня странный взгляд.

– Не смей, слышишь! – срываюсь. – Дочь тебя совсем не видит. Постоянно спрашивает, вернешься ли ты! Матери нет, а ты забираешь у нее единственного близкого человека – себя. Как бы мы ни любили Ляльку, но ей нужен отец. В идеале и мать, но…

– Нет у нее матери, – отрезает. – Женщина, которая отказалась от нее, не мать!

У Давида была короткий роман, который закончился, когда он подписал контракт и уехал.

Да нее ребенок был обузой, поэтому она отказалась от девочки в роддоме.

Благо город маленький, кто-то из врачей или акушерок знал, что у Давида был роман с той женщиной.

Лялька жила два месяца в доме малютки, пока мы пытались сообщить Давиду о том, что, скорее всего, у него есть дочь. Нам ее не отдавали, так как прав на малышку мы не имели.

Когда брат вернулся, буквально за пару дней сделал все документы и забрал ее.

Мне кажется, он до сих пор корит себя за те два месяца, хоть Лялька их и не помнит, да и ежедневно к ней приходила наша мать. Кормить, ухаживать.

И на службу он уходит не из-за рвения, а потому что не может справиться с собственной виной.

– Останься, прошу, – поднимаюсь и становлюсь напротив и трясу его за плечи. – Забей на слова отца. Столько людей, которые тебя любят и поддержат любое твое начинание. Хватит убегать. Подумай не о себе, а о своей дочери.

Давид печально улыбается, но в глазах та самая вина.

– Лялька права была, – говорит тихо. – Надя хорошо влияет на тебя. Проницательным стал, мне в лицо говоришь то, что думаешь, не боясь ответа.

Никак не реагирую.

Может, и Надя поспособствовала. Я счастлив с ней и хочу такого же счастья Давиду.

– Я останусь, – выдыхает.

Давид поднимается. Притягиваю его к себе за плечи, похлопываю по спине.

Ворота открываются, пропуская машину Нади.

Мы с братом подходим, я помогаю Надие выйти.

– Здравствуй, Давид, – она улыбается моему брату и поворачивается мне, оставляя на щеке целомудренный поцелуй, шепчет ласково: – Привет.

Притягиваю ее к себе, а Давид обходит нас, направляясь к своей машине.

– Здравствуй, Надя, и пока.

– Может, останешься на ужин? – спрашивает жена с надеждой.

– Нет, спасибо, – брат бросает на меня хитрый взгляд. – Мне пора, дел невпроворот. Жилье найти надо, узнать про школы в округе.

Давид машет нам и уезжает, а я заглядываю в лицо Наде.

– Выкладывай! Со вчерашнего дня, после того как мы уехали от родителей, на тебе лица нет.

Растерянность уходит с ее лица, и Надя улыбается уже искреннее.

– Ты что! Все отлично, – и снова целует меня. – Идем ужинать?

Переплетает наши пальцы и ведет меня в дом, а я считываю и напряженную спину и то, как, едва она отвернулась от меня, улыбка сошла с ее лица.

Перехватываю ее у крыльца, разворачиваю к себе:

– Надь, у нас все хорошо?

Она тихонько выдыхает и берет мое лицо в свои теплые руки.

– У нас все хорошо. Как и прежде, я люблю тебя.

Отворачивается, но я снова перехватываю ее:

– Как и прежде? – внутри все полыхает, плавится. – Ты не говорила мне.

– А ты дальше своего носа не видишь, да, Идарчик? – спрашивает, уже искренне улыбаясь.

И Надя туда же!

Губы растягиваются в улыбке, сердце колотится так бешено, что лицо начинает гореть.

Притягиваю Надю к себе за талию, прижимая так крепко, как только возможно.

Ее волосы падают мне на лицо, в нос ударяет любимый запах.

– И я тебя люблю, Нади, – шепчу ей в губы. – Всем сердцем люблю.

Глава 47

Надия

Я вхожу в небольшую кофейню в другой части города и осматриваюсь.

Тамерлан машет мне с другого конца зала, и я иду к нему.

– Здравствуй, Надия. Хорошо выглядишь, – говорит дежурно, особо не всматриваясь в меня.

– Здравствуй, дядя, – оставляю куртку на вешалке около столика и занимаю место напротив Тамерлана.

За те три месяца, что миновали со дня нашей свадьбы с Идаром, дядя не изменился.

– Ну, рассказывай, как у вас дела? – спрашивает лживо-заботливым тоном. – Как Назар? Получилось поехать в Израиль?

– Я тебя не за этим позвала, – отрезаю.

Раньше я бы разговаривала с Тамерланом иначе. Он был единственным родным человеком для нас с Назаром, пусть и не самым лучшим.

Но теперь рядом со мной Идар, и я, как никогда, чувствую опору.

– Вот как? – спрашивает удивленно. – А мне что, запрещено теперь узнавать у тебя, как мой племянник?

– Твой племянник уже давно не ребенок, у него есть телефон. Если бы тебе действительно было интересно, как он себя чувствует, мог бы позвонить ему в любой момент.

– Я звонил тебе, – делает вид, что оскорбляется.

– Ты звонил не для того, чтобы поинтересоваться, как мы поживаем, а наверняка потому, что у тебя закончились деньги.

Тамерлан даже не пытается переубедить меня, лишь смотрит как-то иначе, будто с опаской.

– А ты изменилась. Зубы отрастила, – качает головой, глядя на свои руки, сцепленные в замок. – Забыла, где была бы со своим братом, если бы не я?

Тамерлан вскидывает на меня взгляд, в котором горит ярость.

Я выдерживаю это давление, под столом сжимая в кулак руку с обручальным кольцом, напоминая себе о том, что я больше не одна.

– Я благодарна тебе за то, что ты взял опеку над нами, – произношу холодно. – Но знаешь, за что я не могу сказать тебе спасибо? За то, что ты лишил меня и моего брата родительского дома и множества дорогих не только по цене, но и по по духу вещей. За то, что я одна растила своего брата. А мне было пятнадцать, черт возьми! Что я сама тянула все: его учебу, свою и не спала ночами, работая, чтобы у нас были деньги на еду и одежду. За отсутствие помощи Назару, который мучился болями после аварии. За то, что ты продал меня чужой семье как товар, даже не спросив моего мнения!

Последнее я чуть ли не выкрикиваю и вижу, как с соседних столиков на нас оборачиваются.

– И самое главное, Тамерлан. Я не могу сказать тебе спасибо за то, что ты поддерживал нас после смерти родителей. Мы остались одни. Два ребенка, которых жизнь пережевала и выплюнула. Которые многого не знают, боятся большого и жестокого нового мира.

– Ты же знаешь, я с детьми плохо лажу, – оправдывается вяло.

– Не надо было с нами ладить, Тамерлан. Надо было просто присутствовать в нашей жизни. А тебя мало того, что не было в нашем настоящем, так еще и прошлое наше ты украл. Фотоальбом – вот все, что нам осталось от мамы и папы.

Дядя снова опускает взгляд на свои руки, сжимает кулаки на столе.

– Но я пришла сюда не за этим, – расправляю плечи. – Я должна знать, какое отношение семья Идара имеет ко мне.

Тамерлан резко поднимает на меня взгляд и отвечает спешно:

– Никакого.

– Ложь.

Я не знаю этого наверняка, но чувствую, что он врет.

– Его семья никакого отношения к тебе не имеет, – говорит уже спокойнее. – Я просто предложил им брак с тобой, они согласились, потому что там существует какая-то договоренность о том, что, как только Идар женится, дед сразу отпишет ему бизнес. Вот и все, – сглатывает нервно. – Клянусь.

– Грош цена твоим клятвам.

Тамерлан молчит, а я понимаю, что он не скажет мне больше ничего.

Быстро поднимаюсь со своего места и забираю куртку, желая поскорее отсюда убраться.

Тамерлан окликает меня, но я и не думаю тормозить, мечтая поскорее добраться до машины.

Я уже иду по парковке, когда дядя дергает меня за локоть, разворачивая к себе.

– Постой, Надя! – кричит, нервничая.

– Что еще?!

– Мне нужны деньги. Прошу, поговори с Идаром…

Вместо ответа у меня вырывается истерический смешок.

– Поэтому ты мне звонил?

– Надя, послушай…

Вырываю руку из его хватки и прыгаю в машину.

Надо бы заехать к Назару, проведать его перед операцией, но в таком состоянии я не хочу показываться ему, поэтому выезжаю на улицу и еду куда глаза глядят.

Через полчаса я понимаю, что машинально приехала в район, где мы жили с Назаром, и решаю зайти в квартиру, проверить, все ли там в порядке.

Меня встречает тишина. Практически безжизненная, но все равно родная, знакомая.

Я иду по комнатам, касаясь мебели.

У книжного шкафа будто кто-то берет меня за руку и не отпускает. Я опускаюсь на пол прямо в куртке, открываю дверцы. Документы, папки, сервисные чеки – все аккуратно сложено.

Но взгляд притягивает одно.

Старый, истертый фотоальбом родителей.

Я раскрываю его. Листаю медленно, страница за страницей. Улыбка сама появляется, когда я касаюсь фотографий. Эти лица, навсегда молодые, смотрят на меня с тихой нежностью, которой я уже не помню.

На снимках мелькают незнакомые люди, знакомые силуэты, фрагменты прошлого. И вдруг кадр, от которого у меня перехватывает дыхание.

Я вытаскиваю фотографию осторожно, будто боюсь ее уронить, и вглядываюсь, до боли напрягая глаза, словно это может что-то изменить. На ней мама и папа, они смеются. Папа держит на руках маленькую меня.

Рядом другая семья.

Муж, женщина и двое мальчиков, старший обнимает младшего за плечи.

Фотография дрожит в моих пальцах. Я переворачиваю ее, почти не дыша. На обратной стороне знакомый почерк отца:

«Мы и семья Юнусовых, встречаем 2010 год».

Глава 48

Надия

Я не помню, сколько времени сидела вот так на полу в своей огромной дутой куртке.

Не помню, закрыла ли я квартиру, из которой уносилось прочь как ошпаренная.

Не помню, как села в машину. Возможно, я нарушила несколько правил дорожного движения.

Все видела как сквозь пелену.

Отдавать себе отчет в собственных действиях я начала лишь когда миновала пост охраны поселка, где живут родители Идара.

Добравшись до их дома, я не потратила ни одной лишней секунды на аккуратную парковку дорогой и красивой машины, подарка человека, которого я люблю.

Человека, родители которого причастны к смерти моих родителей.

Я не наивная. Я не глупая. Я не верю в чудеса и волшебное стечение обстоятельств.

Я верю в судьбу.

Стерву, которая насмехается над нами, когда ей становится смертельно скучно. Она играет нашими жизнями, тасуя их, как карточную колоду.

В душе пусто и холодно, будто и не было никогда в ней тепла и любви.

Во мне будто разом убили все хорошее, те крошечные робкие ростки чувства, которое обещало стать великим и многогранным.

Любовь, которая оказалась убита одной фотографией.

Что чувствуют люди, видящие последствия своих ужасающих решений? Как они спят по ночам? Продолжают ходить, улыбаться, шутить и жить совершенно обычную жизнь, зная, что другие люди гниют в земле просто потому, что чем-то мешали.

Пазл в моей голове складывается кривой. С грубо обрубленными краями. Побитые временем, выцветшие кусочки собрались в картину в какой-то степени, прозаическую.

Сколько таких историй, когда друг предает друга, а брат брата.

Иуда, Каин, Брут, Иаго, Данглар, Фернан Мондего.

Столько имен, лиц.

В этот список уходит и семья Юнусовых.

Так искренне и по-доброму улыбающиеся с зажатой в моей руке фотографии.

Я открываю калитку и, не встретив никакого сопротивления, захожу во двор предателей.

С неба сыплет снег. Совсем слабый, являющийся только лишь предзнаменованием зимы. В полы раскрытой куртки задувает холодный воздух, но я не чувствую ни холода, ни влаги на лице.

Только боль, от которой все горит внутри, и выхода этому огню нет. И не будет уже никогда.

Я открываю дверь в дом. Не потрудившись разуться, прохожу, оставляя грязь на полу.

Эту грязь можно убрать. Легко и просто. А вот что мне делать с грязью, которой измарали мою душу, позволив мне довериться змеям и полюбить их детеныша…

С порога я слышу шум на кухне и голос Риммы, которая мягко напевает мелодию на незнакомом языке. Эта песня кажется мне пришедшей из детства, будто мама напевала ее когда-то, замешивая тесто на пироги.

Но все это лишь мое больное воображение, конечно же.

Подхожу к кухне незаметно для Риммы и несколько секунд смотрю на нее.

На ее чуть ссутуленную спину, седину в волосах и руки, тронутые временем.

Моей матери никто не оставил ни крупицы его. Не дал состариться.

Не позволил увидеть, как растут дети и внуки. Как десятки зим сменяют весны, принося с собой аромат цветов вишни и абрикоса.

Римма замечает меня, и обманчиво-лживая песня, наверняка обещающая счастье и любовь, обрывается.

– Надия! – вскрикивает испуганно и отшатывается от меня, хотя я стою далеко от свекрови.

Она моргает быстро и потерянно, осматривается, будто ища поддержки в ком-то незримом, но тут нет никого, кроме нас двоих.

– Ты приехала с Идаром? Где он? – ее голос предательски срывается, но я молчу.

Римма сжимает в кулаке фартук, и ее взгляд из испуганного становится виноватым.

Думаю, именно в этот миг она поняла, что правда вылезла наружу.

Я захожу на кухню неспешно, будто здесь та самая точка, в которую я стремилась всю свою жизнь.

Измятая по дороге фотография опускается на стол. Взгляд Риммы падает на нее, и, увидев изображение, она закрывает глаза, из которых начинают течь слезы.

Ее плечи трясутся, руками она пытается закрыть рот, чтобы не было слышно некрасивых всхлипов, но они все равно прорываются наружу.

– Теперь я понимаю, почему вы так не хотели видеть меня в своем доме, за своим столом. Понимаю, почему не пришли на нашу свадьбу и сопротивлялись тому, чтобы я была рядом вашим сыном. – Я произношу это как робот, чем ужасаю не только саму себя, но и женщину, которая, кажется, скатилась в истерику. – Нелегко смотреть в глаза дочери убитых по вашей указке людей.

– Надя… – ее голос звучит болезненно, как никогда, – дай же объяснить, молю.

– Десять лет, – мой голос тоже срывается. – Столько у вас было времени для объяснений. Но вы нашли его только сейчас.

Мои губы трогает улыбка, но к веселью она и близко не имеет отношения.

– Мы не хотели. Никто не хотел, пойми! Мы не знали ничего! Это все Мурад, отец Аслана!

– Какая разница кто, Римма? Муж, дядя, брат, отец. Вы одна семья, и все вы знали о том, что причастны к гибели моих родителей. Одного не понимаю – почему допустили нашу свадьбу.

– Никто не желал их смерти! – Римма подается ко мне, будто пытается остановить, вот только уходить я не собиралась.

– Никто не желал, но мои родители в могиле, а мы с братом одни. Два ребенка, которые жизни и близко не знали. Пока вы пировали, наверняка получив свою выгоду от смерти моих родителей, я экономила на еде, чтобы купить своему брату книжку со сказками, лишь бы он забылся с ней и хоть десять минут не думал о том, что мама больше никогда не обнимет его, а отец так и не научит ставить удар, чтобы защищаться.

Римму будто прошивает разряд, она хватается за сердце и оседает на стул.

– Прошу, Надия… просто выслушай меня.

– Зачем? – спрашиваю грубо, и кухня погружается в тишину.

Римма смотрит на меня мокрыми от слез глазами, пытается найти правильный ответ, чтобы задержать и заставить-таки съесть порцию лицемерной лжи.

– Слишком поздно для очищения души, Римма. Это не спасет вас, – говорю холодно и криво улыбаюсь. Наконец и по моей щеке стекает слеза. – И меня тоже не спасет.

Вот и все.

Черное отделено от серого, а белое так и останется грязным до последнего вздоха.

– У меня последний вопрос, – мой голос начинает дрожать.

– Идар ничего не знает, – произносит Римма сдавленно.

Жаль, что это уже ничего не изменит.

Я ухожу из дома, в который больше не вернусь, оставляя на столе фотографию счастливых мамы и папы как напоминание о том, что они могли прожить долгую и счастливую жизнь, если бы не чужие жестокие игры.

Выхожу из дома опустошенная, уничтоженная, с частью души, которая, обманутая, умерла под тяжестью раскрывшейся правды.

Едва я прохожу в открытую калитку, к дому подъезжает машина Идара, из нее выбегает Давид, а следом мой муж.

Мой муж…

– Надя, что случилось? Какого черта машина так стоит? Ты врезалась во что-то? – ощупывает меня. – Ты в порядке?

Нет.

И вряд ли когда-то буду.

Я оборачиваюсь на свою машину. Она стоит поперек дороги, мотор работает. Водительская дверь открыта, и в салон налетел снег.

Картина и вправду пугающая. Особенно если знать всю историю. Но что поделать, я слишком спешила посмотреть в глаза правде.

– Надя, что тут произошло? – к нам подходит Давид и смотрит на меня с такой же тревогой, что видна и в глазах брата.

Перевожу взгляд на Идара и вместо ответов на вопросы, говорю:

– У твоей матери сердечный приступ. Вызовите ей скорую как можно скорее.

Давид и Идар переглядываются неверяще, непонимающе и срываются в дом.

Я провожаю их взглядом, стягиваю с пальца кольцо, открываю дверь машины Идара. В нос ударяет его запах, отчего слезы из глаз льются сильнее.

Кладу кольцо на приборную панель, аккуратно закрываю дверь и уезжаю в единственное место, где хочу быть сейчас.

Глава 49

Идар

– Хорошая квартира, – говорю брату. – И близко к школе Ляльки, не придется переводить ее.

– Теперь надо с вещами разобраться, – планирует Давид.

– Брось, это вообще не проблема. Наймем машину, перевезем все необходимое.

– Как думаешь, Ляльке понравится?

– Шутишь? Давид, если ты не понял, она будет рада жить и в шалаше. Лишь бы с тобой.

– Идар, я хотел тебе еще кое-что сказать, – произносит задумчиво. – Кажется, я вспомнил, где видел Надию…

Договорить брат не успевает. Мы поворачиваем на улицу, где живут родители, и я придвигаюсь к лобовому стеклу, всматриваясь через пургу, которую бросает в стекло непогода.

– Это Надя? – с тревогой спрашивает Давид.

– Она. Только… какого хрена ее машина так стоит?

Тачка Нади брошена поперек дороги. Первая мысль – попала в аварию на скользкой дороге.

Притапливаю педаль газа и останавливаюсь около забора, вылетаю на улицу.

Надия стоит посреди дороги как в трансе. Бледная, заплаканная.

Совершенно не похожая на себя. Черт, даже когда она рыдала в машине, она была другой – живой, хоть и расстроенной.

– Надя, что случилось? Какого черта машина так стоит? Ты врезалась во что-то? – ощупываю ее живот, руки. – Ты в порядке?

Она поднимает на меня совершенно безжизненный, лишенный всяких эмоций взгляд.

– У твоей матери сердечный приступ. Вызовите ей скорую как можно скорее, – говорит монотонно, как робот.

Переглядываемся с Давидом. Тот срывается к дому первый, я следом.

На бегу думаю, что, возможно, Надя испугалась, когда маме стало плохо, растерялась. Не оглядываюсь назад, уверенный в том, что она бежит следом.

Уже открыв дверь в дом, понимаю, что Надя не могла растеряться, – она врач и должна куда спокойнее реагировать на подобное.

Давид уже на кухне, около матери, которая прижимает к сердцу старую фотографию. Что изображено на ней, я не вижу.

Мама плачет. Давид звонит в скорую.

Я теряюсь, не понимая, что делать. Воды? Лекарство?

Надя бы сейчас не помешала, но она почему-то не заходит в дом.

– Я вызвал скорую, машина едет, – отчитывается Давид. – Мам, потерпи.

Сажусь рядом с мамой, сжимаю ее руку.

– Воды? – Мама отрицательно качает головой, тяжело дыша и, не переставая всхлипывать, плачет.

– Да какого хера у вас тут случилось? – вспыхивает Давид и смотрит на меня: – Ты что-то понимаешь?

– Ни черта, – отрицательно качаю головой. – Надя и мама не особо ладят, но вроде общаются мирно. Им нечего делить.

– Видимо, все-таки есть.

Осматриваю маму, которая не сводит с меня взгляда и не перестает плакать.

Я не успеваю подумать о том, что делаю, – рука сама тянется к фотографии.

Как в замедленной съемке, беспрепятственно забираю у матери фото, разворачиваю к себе.

Свою семью я узнаю сразу. Сколько у нас подобных фото? Им нет числа.

А вот на изучение лиц второй семьи я трачу больше времени, хмурясь и находя что-то знакомое, особенно в женщине. Глаза, волосы… будто где-то ее видел.

Мужчина мне точно не знаком.

Но на руках у него сидит девочка. Очень похожая на мать.

Я не сразу улавливаю знакомые, родные черты лица. Пусть фотография и выцветшая, но она передает зеленый, колдовской цвет глаз девочки, в чертах которой я узнаю свою жену.

Вскакиваю на ноги прежде, чем успеваю соединить в голове несоединимое. Стул летит на пол, а я отхожу на два шага назад.

Мама плачет все сильнее…

– Мам, – перевожу взгляд на маму, которая роняет лицо в руки, – пожалуйста, скажи, что это просто совпадение. Что все не так, как я подумал.

Но мама не отвечает…

Давид забирает у меня фото. Ему нужно меньше времени на то, чтобы все понять.

– Это то, что я хотел сказать тебе, – говорит напряженно. – Я вспомнил Надию. Наши родители были очень дружны в свое время. Наверное, вы не помните друг друга, потому что были мелкими, а вот я припоминаю кое-что.

С улицы слышна сирена. Давид идет встречать врачей, а я беру стул и сажусь напротив мамы:

– Наша семья причастна к гибели ее родителей? – давлю, хотя, возможно, стоило бы сейчас оставить мать в покое.

Я жду ее ответа с сердцем, которое, по ощущениям, перестает биться.

А когда мать кивает, отшатываюсь.

Входят врачи. Нас с Давидом просят выйти на то время, пока маму осматривают.

Брат молча глядит через окно на улицу, я стою с ним рядом. Шокированный, совершенно лишенный сил, не в состоянии подобрать слова. И понимающий, что Надя не простит. Не сможет жить со мной.

Слишком много ей всего пришлось пережить, а боль от потери по-прежнему сильна.

Только вот теперь ее беды обрели лицо, так сильно похожее на мое.

С предателями не живут одной семьей. Не улыбаются им и не готовят завтраки.

– Мы госпитализируется вашу мать, – сообщает фельдшер.

Вместе с Давидом помогаем погрузить носилки, и машина уезжает.

– Я возьму тачку отца, а ты давай за Надей, – командует Давид, стоя около моей машины.

Я же не могу отвести взгляд от приборной панели, на которой, сверкая камнем, лежит кольцо Нади.

– Боюсь, это уже не поможет, – говорю тихо.

Давид лишь качает головой, уезжая.

А я остаюсь стоять на том же месте, на котором стояла Надя. С таким же выражением лица.

С той разницей, что я понимаю: я не один. За моей спиной огромная семья.

А кто встанет за Надей?

Трясу головой, смахивая с шерстяного пиджака снег и решительно иду к машине.

Кольцо убираю во внутренний карман пиджака и срываю тачку с места, уходя в небольшой занос.

За спиной Нади встану я.

Даже если ей это больше не нужно.

В радости и горе.

Пока смерть не разлучит нас.