Текст книги "Солёный зефир (СИ)"

Автор книги: Даша Art

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)

Глава 32

Маша

Сердце стучало шустрее обычного. Я нервничала. Из-за этого была рассеянной. Одно сообщение, я вся как на иголках.

Трепет. Предвкушение. Беспокойство. Я едва могла устоять на месте.

Приняла душ, зачем-то побрила ноги. Даже накрасилась. Я не знала, к чему, но была готова.

Ругаю себя, спускаясь по лестнице.

– Зачем тебе платье? На улице зима, а ты идешь в гараж. Да, там будет тепло, но не для топа на бретельках.

Когда разговор с самим собой считается признаком сумасшествия?

И все же я послушала себя: надела джинсы и толстовку. Зачем тогда ноги депилировала?

Телевизор работает громче обычного. Я заглядываю в гостиную, чтобы увидеть необычную картину. Она скорее пугает меня, нежели удивляет.

Мари сидела на диване, закутавшись в плед, и ела столовой ложкой мороженое прямо из пластиковой банки.

По телевизору показывали американскую девчачью комедию. Я не помню название, но там рассказывается о стервозных подружках. Казалось бы, что тут необычного? На первый взгляд, ничего. Но Мари очень редко ела сладости. Только когда поддерживала меня или…

– Что-то случилось?

Сестра оборачивается, и я застываю на пороге.

– Я красивая? – всхлипнула она, растирая опухший нос.

– Ты плакала?

Я шагнула к дивану, опустилась рядом.

– Я красивая? – повторяет сестра свой вопрос.

Смотрю на неё. Покрасневшие глаза, бледное лицо, разводы от слез и полное отсутствие косметики. Казалось, такой набор никого не красил. Но Мари выглядела мило.

– Да, – честно отвечаю, – очень красивая.

– Мама говорит, что я не особо умная, поэтому должна быть красивой.

Обида за сестру кольнула в подреберье. Ольга никогда мне особо не нравилась, но я не давала волю своим чувствам, ведь меня она не трогала. Однако уже давно подозревала, что она давит на Мари. Почему ученица старших классов начинает краситься и одеваться, как модель? Почему она панически боится съесть десерт и употребляет безглютеновую пищу? Жизнерадостная, общительная девушка временами походила на куклу Bratz. Она боялась расслабиться и насладиться жизнью, считая, что должна поддерживать свой образ.

Другая форма привлечения внимания – угождение. Она тоже хотела быть идеальной, и мать сама дала ей обрамление.

– Мари…

Тянусь к ней. Но девушка отстраняется, дальше забираясь на диван.

– Не надо меня жалеть. Только не ты.

Не я? Стало не по себе. Закусывают щеку изнутри.

– Не понимаю.

Мари шмыгает носом, смотрит на свои руки.

– Я крашусь каждый день, делаю укладку, выбираю красивые наряды, но какой в этом смысле, если все равно выбирают не меня? Мама обманула.

– Расскажи мне, что случилось. Я помогу тебе.

Девушка качает головой.

– Ты не сможешь. Какой бы хорошей ты ни была, изменить чужие чувства тебе не под силу.

Догадка приходит внезапно. Хорошо, что я уже сижу. Ноги бы точно подкосились. Прикрываю глаза, надеясь, что предчувствие обманывает мое сознание, пробуждая страх.

– Я влюбилась, – выдыхает Мари, а я в противовес задерживаю дыхание. – Так глупо. Ведь он ни разу не взглянул на меня. Никакой реакции – я ему даже не нравлюсь. Он любит другую. И я, даже зная это, все равно на смогла сдержать свои чувства. Слабая и глупая.

Шею словно сжимает колючий чокер. Шипы впиваются и ранят.

Не может этого быть. Ведь она не проявляла никакой заинтересованности в адрес Игната. Или я хотела так думать, поэтому убедила себя?

– Вот видишь, – горько усмехается сестра, – молчишь. Потому что ты не можешь мне помочь.

Она знает. Конечно, не может не знать. Да и, наверняка, видела нас тогда на диване. Вина раскалывает меня пополам. Я не хотела, чтобы все вышло именно так. Боялась этого. И мой кошмар ожил. Именно тогда, когда все наладилось. Я не успела вспыхнуть, как уже сгорела.

– Мари, я…

– Нет, не надо мне ничего объяснять. И жалеть меня не надо.

Я молча опустила взгляд, чтобы в мельчайших подробностях рассмотреть рисунок паркета.

– Ты ведь куда-то шла, иди.

Она делает акцент, и я слышу «к кому-то».

И я ушла.

Потому что не знала, что сказать. Потому что не могла никак объяснить.

Потому что чувствовала вину. И режущиеся крошки взорванного сердца.

* * *

Стоило мне переступить порог гаража, как в меня врезалось что-то крупное и твердое. Я успела лишь пискнуть, когда мою голову обхватили большие ладони, а губы накрыл горячий рот.

Испуга не было, лишь удивление, а еще знакомый до одури аромат его геля для душа.

Каждый раз когда он проходил мимо меня в коридоре, я чувствовала его. Мои рецепторы трепетали, я готова была следовать за ним, как завороженный зверек за дудочкой Нильса.

Как на удивление легко ему удалось выбить весь воздух из моих легких, а тревожные мысли из головы. Я ответила на поцелуй с таким же пылом, с каким получала его. Зубы лязгнули, я чуть наклонила голову в сторону, чтобы избежать дальнейшего столкновения.

– Прости, – Игнат оторвался от меня, но не отпустил, – просто… не сдержался. Слишком долго ждал.

– Я опоздала на десять минут.

Парень качает головой. Темнота приглушает зрение, да и рябящие звездочки мешают ясно видеть.

– Я должен был сделать это тогда, когда ты вошла сюда впервые. Должен был признать себя идиотом и сказать спасибо, что ждала меня.

Руками сжимаю его худи. Глаза распахиваются, и рот приоткрывается, когда я пискнула:

– Что?

Игнат касается моего лба своим. Его дыхание овевает мои губы. Я жмурюсь от круговорота эмоций.

– Почему ты не сказала мне?

– Ты вспомнил?

– Нет, мне рассказали.

– Кто?

– Тот, кто сделал все, чтобы я напился в ту ночь и забыл о тебе. – Так вот что случилось. Не скажу, что это многое меняет, но хотя бы дает призрачную надежду, что он хотел вернуться. – Черт возьми, – ругается парень, – у меня нет слов. Прости. Знаю, что это ничего не исправит, но я… Мне жаль.

Я сама тянусь к нему, чтобы легко поцеловать. Игнат не дает оторваться. Он захватывает мой рот, не позволяя дышать. Мягко. Сладко. До умопомрачения.

Парень подхватил меня. Я вцепилась в его шею, когда он перенес меня вглубь помещения. Освещения не было, но блики костра в бочке согревали.

Не прекращая целовать меня, Игнат расстегнул мою куртку, стянул её по моим рукам. Затем одним движением посадил меня на деревянный стол.

Голод тянет низ живота. Я сама тяну его ближе. Когда он занимает место между моих ног, дышать становится сложнее, я не могу сделать глубокий вдох. Парень дает передых моим припухшим губам. Его рот двинулся ниже по подбородку. Мурашки забегали по всему телу.

– Почему ты не подошла ко мне? – пробормотал он, касаясь шеи. – Почему не бросила обещание мне в лицо? Могла бы и по морде треснуть.

Я замерла. Все это казалось нереальным. Его руки гладили мою спину, задевая распущенные волосы.

Игнат замечает скованность, отстраняется, чтобы посмотреть мне в лицо. Он ждал моего ответа.

Опускаю глаза, смущаясь, но признаюсь:

– Боялась. Я часто задавалась вопросом, было ли это вообще, или мне просто приснилось? Может, моя фантазия сыграла со мной злую шутку? Ты выглядел недосягаемым. И словно не видел меня.

Игнат снова чертыхается. Он обхватывает мою шею сзади, прижимает голову к своей груди. Его сердце колотилось как сумасшедшее.

– Я всегда видел тебя, чувствовал твой взгляд с трибун, – заговорил спустя несколько минут, я подняла глаза, чтобы посмотреть на него. – И заметил, когда ты ушла. Господи, я грезил тобой днями и ночами. Ты была мне нужна, хотя я сам этого не осознавал. – От его откровения мое сердце отрастило крылья. Оно вспорхнуло, ударившись о ребра. Я закусила губу, слушая и боясь дышать. – Когда ты пришла сюда, я злился, ведь все пошло не по плану, но тебя я видел.

Я сама подставляю ему свои губы. И он принимает предложение. Рука обвивает мою талию, двигая ближе к краю, затем забирается под толстовку, чтобы погладить спину.

Я расставляю ноги шире. Звук удовольствия растворяется в поцелуе, когда ладонь проходит по моей ноге, замирая на бедре.

Сцепляю пальцы на его затылке, наслаждаясь мягкостью волос, затем опускаю их ниже, под ворот черного худи. Кожа встречает меня ожогом. Игнат издает звук, похожий на стон, сильнее впиваясь в мой рот. Языки сплетаются, играя в свою игру, пробуя и смакуя.

– С ума сойти, – выдыхает он, припадая к моей шее. Я выгнулась ему навстречу, запрокинув голову. Парень оттягивает горловину толстовки, касается губами ключицы.

Его руки самым наглым и приятным образом исследуют мое тело, впиваясь пальцами в кожу: ощутимо даже сквозь одежду.

Хватаю ртом воздух. Сжимаю и разжимаю пальцы на его плечах, царапаю ногтями кожу. Низ живота обдаем жаром: я заерзала. Потребность в чем-то большем растет. Действия Игната становятся резче, словно он теряет контроль. Губы, руки, стоны, и я готовлюсь взлететь.

– Я люблю тебя.

Не сразу понимаю, что парень заговорил. Он повторяет:

– Люблю тебя.

Ошарашенно моргаю. В грудь словно ударили огромной кувалдой, отбрасывая назад. Меня оглушило. Закрываю глаза, чтобы увидеть зареванное лицо Мари, а в голове звучит ее голос:

– Я влюбилась.

Игнат встревожился. Он прекратил ласки, сперва тоже замерев, но затем приподнимает мой подбородок, чтобы спросить:

– Что не так?

Мой голос дрогнул и сдулся:

– Мари влюблена в тебя.

– Чего? – Мне удалось его удивить. Парень качает головой. – Быть не может. С чего ты это взяла?

– Сама сказала.

– Бред какой-то. Почему ты говоришь мне это сейчас?

Я не знала, как объяснить ту гремучую смесь из страха, обиды, стыда, вины и раскаяния.

– Что нам теперь делать? – произношу очень тихо, потому удивляюсь, когда Игнат отвечает, пододвинув меня к себе:

– Я бы продолжил заниматься тем, чем мы уже занимаемся.

Останавливаю его рукой, упираясь ему в плечо.

– Нет, надо остановиться.

– Почему? – Негодование сменилось нахмуренными бровями. – Погоди… Ты ведь не собираешься делать из этого проблему?

– Проблему? – задохнулась. – Чувства человека для тебя проблема?

– Честно? – фыркает Игнат, возмущая меня еще больше. – Мне все равно, что она чувствует.

– Как ты можешь такое говорить? Ты ведь это начал.

– И она прекрасно понимала, на что идет. С ее стороны не было ни одной попытки сблизиться. Ее все устраивало.

Открываю рот, чтобы ответить, но замолкаю, не найдя подходящих слов. Кручу головой, осматриваясь и оттягивая ответ. Эхо отражается от пустых железных стен. Стол, диван, бак – вот вся мебель. Бетонные полы. Круглый потолок, спасающий от снегопада. Хоть я и не впервые здесь, но сердце защемило, когда я вспоминаю:

– Я тоже не пыталась.

Парень шумно втягивает воздух. Мне удалось его зацепить. Он мягко берет мое лицо в свои ладони.

– Ты – другое дело. Не сравнивай себя с ней. Каждый раз, когда мы оказываемся близко друг другу происходит это. Чувствуешь? – Прислоняется лбом к моему лбу. Губы в сантиметре друг от друга. Между нами словно заискрился ток. Я всегда это чувствовала. – С ней такого ни разу не было. Меня к ней тянет так же, как к столбу на краю дороги. Никакой связи. Никаких чувств. Пустота.

– Но она моя сестра… – пролепетала я.

– Почему она привела меня в ваш дом, когда ты пыталась справиться с чувствами ко мне?

– Мари не знает, – бросаюсь на защиту. – Я не говорила ей.

– Это ничего не меняет. – Его честность одновременно поражала и сердила. – Я не собираюсь останавливаться из-за чьей-то влюбленности.

– Я так не могу. – Прикусываю губу. – Это неправильно.

– Что ты предлагаешь? Прятаться?

Мотаю головой. Его брови приподнимаются.

– Нет? Тогда что? – Он напирает. – Расстаться?

От одного этого слова меня бросает в холодную дрожь. Тело деревенеет, а горло сковывает колющийся обруч.

– Не знаю, – хриплю.

Игнат решительно поджимает губы. Он крепко обнимает меня, принимая решение за нас обоих.

– Я тебя не отпущу. Ни за что. Если ты собираешься заниматься самоистязанием во благо ближнего, я этого делать не буду.

Глава 33

Игнат

Во встречах с хорошими девочками есть одна проблема – они хорошие. И меня эта самая проблема тревожила не на шутку. Я всерьез боялся, что Маша может поставить чужие интересы выше своих.

Да, в последнее время она ставила свою выгоду на первое место, но любовь к сестре, даже не родной, могло повлиять на её решение. К тому же, чувство вины давило на нее, заставляя стыдиться своих желаний.

Вытираю волосы, с которых капала вода после душа. Сёма понуро сидел на скамейке возле своего шкафчика. У бедолаги дела тоже не клеились. Кудрявая подружка не приняла его обратно с распростертыми объятиями, что, конечно, можно было предположить. Но парнишка все равно выглядел потерянным. Я бы посочувствовал, только вот у самого задница горит.

Дверь за спиной резко распахнулась, с грохотом ударившись о стену. Команда вздрогнула, затем обернулась.

– Войтович! – рыкнул тренер. – Зайди ко мне в кабинет! Живо!

Взгляд метнулся к бывшему лучшему другу. Мишка только вышел из душа с обмотанным на бедрах полотенцем. Он остановился с удивленным выражением лица.

– Уже успел нажаловаться? – едко бросаю ему, заговорил первые за эти дни.

– Да пошел ты! – огрызается Миша, но тревога, проскользнувшая в его глазах, заставила меня на секунду засомневаться в его причастности.

В кабинете я долго не задержался, а Руслан Тимурович был немногословным. Все мои мышцы окаменели. Живот так сжался, что я готов был выплюнуть свой обед.

Сколько бы я ни готовился к этому моменту, реальность оказалась уничижительной. Несправедливость бесила, оставляя горькое послевкусие.

– Что он от тебя хотел? – На меня чуть не налетел Семен. Парни окружили нас, даже Мишка мелькал на задворках.

– Я больше не часть команды, – пренебрежительно хмыкаю, проглатывая ком в горле.

Лицо бывшего друга посерело. Сёма изумленно вылупился, пацаны закряхтели. Ропот возмущения прошел волной.

– Чего?

– Как так?

– Это что еще за хрень?

– Несправедливо.

– Ты же лучший игрок.

– Без тебя у нас нет и шанса.

– Не переживайте, – успокаиваю команду, – замену мне найдут быстро.

Хмурые лица говорили об обратном.

Я знал, что не стоит идти домой. Ничего хорошего меня там не ждало. Тренер уже должен был позвонить отцу, а тот в свою очередь собрать всю свою ярость в кулак. Но я решил сразу разобраться со всем, прежде позвонив матери. Она уже начала подыскивать мне жилье до окончания школы.

Стоило мне переступить порог, как отец набросился на меня. Ладонь с бешенством обрушилась на мое лицо, полоснув щеку. Голова мотнулась в сторону, ошарашив меня и на секунду лишив зрения и слуха. Все потемнело и оглохло, но быстро пришло в норму. Кроме щеки, которая горела, словно ошпаренная.

– Как ты посмел так меня опозорить? – взревел отец. – Наркотики? Наркотики! Твою мать, у тебя совсем ума нет?

Фундамент, на котором я стоял все свою жизнь, рушится, взрываясь и оседая у моих ног мелкой крошкой. Раньше он меня не бил. Орал и унижал, но руку не поднимал.

Разочаровало ли это меня?

Нет.

Больно ли мне?

Нет.

Ложь ли это?

Да.

Я не жалею о своем выборе. Пусть меня с позором вышибли из команды, я остаюсь верен своим чувствам.

Руку закололо: могу поклясться, что ощущаю тонкую ладонь, прижавшуюся ко мне. Она всегда рядом со мной, пусть пока бегает от себя.

Я видел её на тренировке. Маша сидела на трибунах, наблюдая за мной, но стоило мне обернуться к ней, как девушка тут же сбежала. Я улыбался, как идиот, продолжая с энтузиазмом забрасывать мячи в корзину.

Разительно отличающаяся сцена от той, в которой я нахожусь сейчас, освещает мой путь. Я как никогда четко вижу, куда мне надо двигаться, и в чем мое счастье.

Провожу пальцем по губе, понимая, что она кровит, выплевываю с омерзением:

– Я не употребляю наркоту.

– Щенок! – Даже в полутьме видны сверкающие злобой глаза мужчины, чье мнение всегда было важно для меня. Больше нет. – Гнать тебя нужно было вместе с твоей мамашей! Что ты употребляешь?

– Я ничего не принимаю, – повторяю, сжав челюсти до скрипа.

– Тогда что за доказательства есть у тренера?

Бог его знает, в какой форме Захар преподнес свою ложь. Тренер не стал вдаваться в подробности, просто указал на дверь, в которую я вышел, молча. Защищаться было бесполезно, да мне и не нужно. Я уже решил, куда двинусь после выпуска.

Отец продолжал неистовствовать, выпуская гнев. А я вновь молчал, не подкидывая сухих дров в пекло.

– Почему я должен выслушивать обвинения? У тебя даже мозгов не хватило скрыть это. – Он не моргнул и глазом, что у ребенка может быть серьезная проблема в виде зависимости. Наркота – это не сигареты. Это смертельная дрянь. По статистике в России оно за год убивает население города. Но моего родителя заботило лишь одно – репутация и собственные амбиции, которые он хотел реализовать через меня. – Ты точно не…

– Да, я не твой сын, – произношу за него. Это уже не кажется мне настолько страшным вердиктом. Наоборот, я выдыхаю. Так мама приняла решение о разводе? Оковы окислились и проржавели настолько, что свалились с моих ног: сразу становится свободно и легко. – Пусть будет так. Ты прав: я не похож на тебя. У меня есть чувства. И что бы там ни сказал тренер, моя кровь чиста.

Лицо отца перекосило еще больше. И хоть он не бросился на меня с кулаками, как я ожидал, напрягшись всем телом, раздумывая, давать ли отпор, его агония приняла другой оборот.

– Я переведу тебя в другую школу! Ты уедешь отсюда, чтобы и дальше меня не позорить.

Усмехаюсь, оскалившись.

– Я уеду, не беспокойся. Ты же не будешь настолько мелочным – позволишь забрать свои вещи? – Проходу мимо него, вновь ожидая выброса агрессии, но мне удается подойти к лестнице. – Оставайся в этом доме, но без жены и без сына. Ты еще успеваешь завести новую семью, которая тебя не разочарует.

Маша

Я лежала на подушке, которая, к моему удивлению, была сухой. Ни одной слезинки не упало в ночи. Это странно, учитывая развернувшиеся события. Наверное, разрушенные иллюзии и сброшенная непосильная ответственность облегчили мой сон.

Мари также немного оттаяла, но я не могла набраться храбрости, чтобы открыто смотреть на нее, и тем более поговорить. Как и с Игнатом. Я избегала его два дня, понимая, что долго так не сможет продолжаться. Скоро он сам явится ко мне, требуя ответ, и не смирится с отрицательным.

Когда дверь открылась, я подняла голову, уверенная, что это сестра. Но быстро села, увидев папу.

– Вы уже приехали, – опускаю ноги на пол, встаю. – Ты не предупредил.

– Спускайся, – отец удерживает ручку двери. Его фигура занимает ведь проход. Впервые задумываюсь о том, что он очень высокий и подавляющий. – Надо основательно все обсудить.

Сглатываю, зная, что мне не отвертеться.

Мужчина спускается по лестнице, а я бреду за ним, опустив плечи, словно на суд. Мы заходим на кухню, занимаем места за барной стойкой.

– Ты сердишься на меня?

– Почему ты не рассказала мне о конкурсе?

– Я не говорила, что выиграла.

– Но и не сказала, что проиграла. Ты ввела меня в заблуждение.

– Прости. Я не хотела разочаровать.

– Ладно, – снисходительно выдыхает папа. – Я сходил в твою школу, поговорил с учителем китайского.

Глаза округляются.

– Уже?

Интонация отца сменяется на поучительную:

– Сначала надо собрать сведения, чтобы диалог вышел конструктивным. Только потом переходить к переговорам. – Я никак не комментирую прагматичный подход к разговору с дочерью-подростком. Мужчина оценивающе оглядывает меня: – Так вот, она утверждает, что твой уровень китайского гораздо выше, чем у победительницы. С директором я тоже обсудил твои отметки. Медали красной не будет, но занижение оценок – это повод для проверки. С математикой у тебя, надо признать, не сложилось. Печально, но не критично.

– Проверка? – охаю я, не ожидавшая столь серьезного поворота.

– Я сообщу, куда требуется, не переживай. То, что мне рассказал Максим, мне не понравилось. С каких это пор оценки зависят от степени вовлечённости в заботы педагогов? – Папа недовольно поджимает губы. – Ты не филантроп, а ученица старших классов. Захочешь побывать в шкуре волонтера, отправлю тебя в Африку.

Я подавилась и закашлялась. Когда друг успел рассказать? Он ведь сам уверял, что мне следует подчиниться.

– Я могу понять, почему ты не пожаловалась мне, – замечает отец, его взгляд становится мягче. – Я требую от тебя хороших результатов, но только потому что знаю, что ты на это способна. Ты же всегда была разумной. Я спокойно оставляю тебя одну, и ты ни разу меня не подвела.

– А сейчас? – спрашиваю тихо, смотря неуверенно.

– Да, ситуация неприятная, но решаемая.

Качаю головой.

– Как?

– Подождем проверку независимой комиссии. Если результат останется прежним, то я сам оплачу твою стажировку. И дальнейшую учебу. В конце концов, не зря же я столько работаю. Внимания от меня мало, но деньги у нас есть.

Глаза стали влажными. Я моргнула, и слёзы капнули на мои руки. Отец смутился, заерзал на стуле. Он не видел моим слёз лет с пяти, когда я неудачно приземлилась на асфальт, упав с велосипеда. Он неловко коснулся моего плеча.

– Не стоит расстраиваться на пустом месте.

Я шмыгнула носом, не сказав ему, что это слёзы радости и облегчения. Впервые я почувствовала поддержку отца – это бесценно. Пусть она прозвучала своеобразно, но у меня будет практика в Китае. Я уже почти свыклась с тем, что не окажусь там, но чудо случилось, и мне осталось лишь дождаться конца учебного года.

– Есть еще одна тема, которую я хотел с тобой обсудить, – папа возвращает меня в действительность. – Я должен узнать, зачем приезжала твоя мать. Да еще и не одна.

Опускаю взгляд. Вся радость сдулась в один миг.

– Она отказалась пояснять, зачем явилась спустя столько времени, лишь выплеснула свое негодование по поводу моего воспитания. Маша?

Я не могла и дальше скрывать от отца цель визита родительницы, но не знала, как он отреагирует.

– Мама хотела забрать меня к себе.

– Что? – Папа шумно выдохнул. – Что значит «забрать к себе»? Уму непостижимо. Она сказала, зачем ей это нужно?

– Не может больше родить.

Из уст отца вырвалась такая серия эпитетов, что я обалдело замерла. Никогда не слышала ни таких выражений, ни чтобы папа матерился. Всегда разумный и интеллигентный, он подскочил на стуле, затем встал, принялся ходить по кухне, что-то бормоча.

– Что ты ей ответила?

Мужчина уперся в столешницу напротив меня. Я вжала шею в плечи, почувствовав себя виноватой. Взволнованная, не могу воспроизвести, что сказала матери.

– Не помню.

Напрягаюсь, но в голове все равно нет четкой картины. Только вспышки боли и обиды, а следом – пустота.

– Ты хочешь переехать к ней? – осторожно спрашивает папа, по-своему интерпретировав мой ответ.

– Нет! – Я тоже поднялась на ноги, запаниковав. – Конечно, нет. – Принимаюсь тараторить, выдавая волнение: – Я не хочу никуда уезжать. Разве что учиться в Китай, но это не то же самое. Просто я…

– Тише ты, – папа останавливает меня, накрыв мою руку своей. – Мне просто нужно было узнать твое мнение. И раз ты не желаешь, то я… рад. – Его улыбка расщепляет меня на части, возвращая в детство. Тогда еще он не превратился в холодного прагматичного политика. – Мне хочется, чтобы моя дочь и дальше жила под моей крышей, но ты уже совсем выросла, и скоро придется отпустить тебя во взрослую жизнь.

Я сама обошла стол, чтобы обнять его. А когда отец обнял меня в ответ, слезы хлынули, прорвав все шлюзы.

– Прости, что плохо выполнял свои родительские обязанности. Давил на тебя. Я ничем не лучше твоей матери. Эгоист.

Ощущение ненужности сменилось приятным теплом.

– Мне не на что жаловаться, – шмыгаю носом. Папа уткнулся в мои волосы.

– Это мне не на что жаловаться. Ты у меня идеальный ребёнок.

Разве мог отец сказать что-то лучше, чем это признание? Сердце заныло. Улыбаюсь.

– Маня! – Вздрагиваю, когда входная дверь открывается, и дом сотрясается от звонкого крика Мари. – Маня! Ты дома? Почему не берешь трубку? – Она вбегает в комнату. Я отхожу от отца. – Ты уже слышала?

Девушка сконфуженно замирает, заметив родителя. Я вытираю мокрые щеки, поправляю волосы, спрашивая:

– Что случилось?

Сестра сощурила глаза.

– Ты плачешь по другой причине?

Папа поправляет рубашку, которую я помяла и изрядно смочила. Он напрягся, готовясь к худшему:

– Скажи уже, что случилось?

Мари набрала полные легкие воздуха, чтобы выдать на одном дыхании:

– Игната выгнали из команды.

– Что?

Кухня увидела три разные эмоции. Девушка приподняла подбородок, застыв в ожидании. Я выпучила глаза от шока. А папа сдвинул брови в недоумении.

– Это тот мальчик, который был на ужине? – догадался он.

– Да, – закивала сестра. – В школе сейчас только об этом и говорят. Уж не знаю, что он там натворил, но тренер в ярости, а команда в таком шоке, что ничего путевого выдать не может.

Прижимаю дрожащую ладонь ко рту. Страх парализует внутренние органы, а затем разгоняет в тревоге. В боку заныло. Едва сдерживаюсь, чтобы не броситься бежать. Мне срочно надо было его увидеть.

– Ладно-ладно, – отец поднимает руки, чтобы успокоить распереживавшихся девчонок, – давай вернемся к нашему разговору.

Я уже забыла, о чем мы говорили. Красная лампочка перед глазами мигала, подавая сигналы в грудь. Я начала задыхаться. Ноги сами понесли меня к выходу. Успеваю лишь крикнуть:

– Папа, поговорим позже: мне надо идти.

– Стой! – Мари ловит меня в прихожей, пока я натягивала сапоги, согнувшись пополам. – Ты куда?

– К Игнату. Он, наверное, уже дома. Пойдешь со мной?

Сестра моргает.

– Это еще зачем?

– Не хочешь его поддержать?

– Нет уж, – для убедительности машет руками перед моим лицом, – оставлю утешение тебе целиком.

Я хмурюсь, выпрямляясь.

– Как ты можешь спокойно об этом говорить?

– А что мне переживать? – хмыкает Мари.

– Поддержать любимого – это нормальное желание и…

– Чего? – Девушка скривилась, словно откусила конфету Софы. – Кого? Какого любимого?

Мои брови сдвигаются еще сильнее.

– Игната.

Мари фыркает, будто лошадь на конюшне.

– Сдался он мне.

– Ты ведь сказала мне, что любишь его.

Она аж отскочила.

– Не говорила я. – Сестра призадумалась, закусив губу, затем, догадавшись, протянула: – А-а-а, погоди. Я ведь говорила не про него.

– А про кого тогда?

– Максима.

– Макса? – едва ли не вскрикиваю.

– Угу.

– Черт возьми! – Эмоции перелились через край. Я уставилась на сестру, словно у той выросла еще одна голова. – Надо было выражаться яснее.

– Это ты просто помешана на своем Войтовиче, что никого больше не замечаешь.

Она права. Я решаюсь на вопрос, мучивший меня все эти месяцы:

– Тогда зачем ты с ним встречалась?

– Из-за тебя. – Мари указывает на меня пальцем. – Да, блин, я знала, что ты его любишь. – Она разводит руками, хихикая. – Это было очевидно для всех вокруг. А тут он подкатывает ко мне, – ее палец указывает на свою грудь, – и я решила попробовать свести вас. – Девушку буквально распирает от довольства. – Но даже делать ничего не пришлось. Уже там, на кухне, между вами прям искры летели. Оставалось просто ждать и наблюдать. – Мари складывает ладони и прижимает их к щеке, покачиваясь на месте, блаженно улыбаясь. – Вы такие милаши, я не могу. Сопротивлялись дольше, чем я думала.

– А Макс?

Её лицо тут же мрачнеет. Она скрещивает руки на груди.

– Он меня терпеть не может.

– Он просто тебя не знает, – уверяю, действительно так считая. – Хочешь я поговорю с ним?

– Ой, вот уж нет. Все, что ты могла сделать, уже сделала. Выбрала другого. – Сестра быстро снимает мою куртку с вешалки, вручает её мне. – Иди давай, поспеши к своему Ромео.