Текст книги "Двадцать два несчастья 5 (СИ)"
Автор книги: Данияр Сугралинов
Соавторы: А. Фонд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)
Женщина на полу взвыла и принялась многословно благодарить, захлебываясь в рыданиях, но ее уже никто не слушал.
– Договорились. – Я повернулся к медсестрам. – Так. Слушайте внимательно. Готовим операционную. Общий наркоз. Кто у вас анестезиолог?
– Николай Борисович, – пискнула одна из медсестер. – Но он домой ушел…
– Звоните, пусть едет. Срочно. Пока его нет, готовьте все. Мне нужен набор для трепанации. Коловорот есть?
– Есть… кажется…
Медсестра растерянно оглянулась.
– Кажется или есть?
– Есть! – вмешалась вторая, постарше. – Я знаю, где лежит. Сейчас достану.
– Отлично. Еще нужны костные кусачки, распатор, ложка Фолькмана, кровоостанавливающие зажимы – все, какие найдете. Гемостатическая губка. Костный воск. Дренаж. И свет. Мне нужен хороший свет.
Медсестры переглянулись и бросились выполнять.
– Пациента на стол, – продолжал командовать я. – Бритва для головы. Венозный доступ, если еще не сделали. Катетер мочевой. Антибиотик профилактически, цефтриаксон, два грамма внутривенно.
Ачиков вдруг ожил.
– Я могу помочь, – сказал он неожиданно. – В смысле… ассистировать. Если надо.
Я посмотрел на него. Он все еще был бледный, но в глазах появилось что-то похожее на решимость. Или хотя бы на желание быть полезным.
– Можете. Мойтесь. Будете держать крючки и отсасывать кровь.
– А я? – пропищала женщина, которая так и продолжала стоять на коленях.
– А вы молитесь, – ответил я. – Молитвы знаете? В Бога верите?
– Николаю Угоднику знаю! – аж подскочила женщина. – Верую!
– Вот ему и молитесь, – сказал я и пошел в операционную.
А следующие пятнадцать минут слились в один сплошной поток лихорадочной подготовки.
Пациента перевезли в операционную, переложили на стол и раздели. Медсестра обрила ему правую половину головы и обработала антисептиком. Кожа в височной области уже начала отекать и синеть – гематома продолжала расти на глазах.
Николай Борисович, анестезиолог, примчался буквально через десять минут – видимо, ему доступно объяснили серьезность ситуации. Это оказался худощавый мужчина лет шестидесяти с седой бородкой и на удивление спокойными глазами.
– Премедикация, интубация, ИВЛ, – бросил он, осматривая пациента. – Давление?
– Сто восемьдесят на сто десять, – четко отозвалась медсестра.
– Гипертензия. Ожидаемо при отеке мозга. Ладно, справимся.
Пока он работал, я мылся. Щетка, мыло, пять минут по всем правилам. Потом перчатки, халат, маска.
Ачиков уже стоял у стола, тоже в стерильном. Руки у него подрагивали, но держался он молодцом.
– Готов, – сказал Николай Борисович. – Пациент в наркозе, интубирован, давление стабилизировали. Можете начинать.
Я подошел к столу и оценил обстановку. Передо мной лежал обритый наполовину мужик с синюшным отеком на правом виске. Лампа светила ярко, но не так, как в хороших операционных. Впрочем, выбирать не приходилось. Инструменты разложены на столике. Не идеально, но достаточно. Коловорот нашелся – старый, советский еще, но рабочий, – рядом лежали костные кусачки, распатор, зажимы.
Все на месте.
Взяв скальпель, я объявил:
– Начинаю.
Глава 14
И провел дугообразный разрез в височной области, рассекая кожу, подкожную клетчатку, височную мышцу. Кровило прилично – пациент оказался гипертоником с хрупкими сосудами.
– Тампон. Ачиков, прижмите здесь.
Он прижал и, хотя руки его подрагивали, держал крепко.
Я отсепарировал мягкие ткани, обнажая кость. Вот он, перелом – трещина шла через чешую височной кости, и под ней уже проступал темный цвет гематомы.
В более продвинутой больнице я бы сейчас смотрел на КТ-снимок, точно зная размер и локализацию гематомы, но здесь и сейчас приходилось работать вслепую, ориентируясь только на клинику и собственный опыт. Впрочем, опыт подсказывал, что гематома эпидуральная, скорее всего, из средней менингеальной артерии, расположена именно здесь, и она большая.
– Коловорот.
Сестра подала инструмент. Старый добрый советский коловорот с фрезой. Не высокооборотная дрель с алмазным бором, но лучше, чем ничего. Ну здравствуй, старый знакомец!
Я установил фрезу на кость чуть выше трещины и начал вращать.
Кость под фрезой хрустела. Костная пыль смешивалась с кровью. Ачиков смотрел на это с ужасом, но продолжал мужественно держать крючки.
– Сейчас будет отверстие, – пояснил я, не отрываясь от работы. – Потом расширим кусачками.
Фреза провалилась – значит, прошел всю толщину. Я вытащил коловорот, и в отверстии показалась темная, почти черная кровь.
– Вот она, родимая, – пробормотал я.
– Кто? – испуганно спросил Ачиков.
Теперь кусачки, чтобы аккуратно, по миллиметру, расширить отверстие до нужного размера. Кость черепа хрустела и крошилась, но поддавалась. Смотрелось это со стороны, наверное, как в каком-нибудь фильме ужасов про пилу, но, как бы страшно ни выглядело, именно это и спасало жизнь.
– Отсос.
Ачиков включил отсос и сунул наконечник в рану. Кровь с чавканьем пошла в резервуар.
Когда отверстие стало достаточно большим – примерно четыре на пять сантиметров – я увидел то, что ожидал. Огромный темный сгусток, сдавивший твердую мозговую оболочку – ту самую эпидуральную гематому. Миллилитров сто пятьдесят, не меньше.
– Ложку Фолькмана.
В ладонь легла тяжелая металлическая «ложка» с острым краем – инструмент не для резки, а для того, чтобы вычищать, аккуратно выбирая лишнее, миллиметр за миллиметром.
Я подцепил край сгустка и потянул. Темная, вязкая масса поддалась, будто неохотно отпуская мозг из тисков. Удивительно, но инструмент лежал в руке привычно, словно я делал это вчера. Осторожно, слой за слоем, я начал эвакуировать сгустки.
Черно-бурая, цвета сырой печенки, масса выходила густыми комками. Ачиков отсасывал жидкую кровь. Постепенно открывалась синеватая твердая мозговая оболочка, и я видел, как она начинает пульсировать – мозг, освобожденный от давления, возвращался к жизни.
– Хорошо идет, – сказал Николай Борисович от аппарата. – Давление падает. Сто сорок на девяносто. Хороший знак.
– Еще бы. Мозг расправляется.
Но расслабляться было рано. Где-то здесь все еще прятался источник кровотечения – скорее всего, средняя менингеальная артерия или ее ветвь. Если не найду и не остановлю, гематома соберется снова.
Я промыл полость физраствором. Вода окрасилась розовым, но не алым – значит, активного артериального кровотечения сейчас не было. Возможно, артерия тромбировалась сама. Такое бывает, но нужно проверить.
– Осмотрю края, – сказал я и внимательно прошелся по всей полости.
Вот оно – в передненижнем углу, у основания средней черепной ямки, виднелся разорванный сосуд. Небольшой, но достаточный, чтобы устроить все это безобразие.
– Коагулятор.
– Только монополярный есть, – виновато сказала сестра.
– Давайте монополярный.
Тонкий электрод коснулся стенки раны, коагулятор зашипел, пропуская ток, и край сосуда мгновенно побелел, сжался, словно испугался боли. Завоняло паленым – запах был резкий и мясной, такой ни с чем не спутать.
Ачиков скривился, но продолжал держать отсос, а я проверил еще раз. Сухо. Кровотечения нет.
– Гемостатическую губку.
Я уложил мягкий пористый кусок прямо на проблемное место – не чтобы закрыть, а чтобы дать крови остановиться самой, зацепившись за волокна.
– Теперь костный воск.
Края костного дефекта продолжали сочиться – не из одного сосуда, а сразу со всей поверхности. Кровь шла из диплоических вен, спрятанных в губчатом слое кости, мелко и упрямо, словно сама кость не хотела останавливаться.
Я вдавил воск в поры кости. Кровить перестало.
– Дренаж.
Тонкая силиконовая трубка легла в полость и вышла через контрапертуру.
– Теперь закрываемся.
Мягкие ткани, кожа. Шов за швом. Пальцы работали на автомате, а голова уже начинала гудеть от усталости, спина болюче затекла во весь позвоночник.
Наконец последний шов. Повязка.
– Все, – сказал я, выпрямляясь.
Посмотрел на часы. Операция заняла час двадцать два. Для полноценной краниотомии в районной больнице с минимумом оборудования – отличный результат.
Ноги подкосились, и я ухватился за край стола.
– Сергей Николаевич! – встревожился Ачиков. – Вам плохо?
– Нормально, нормально. Просто устал сильно. Давно так не оперировал…
Это была полуправда. Устал я не от операции, а от всего сразу: от модуля визуализации, который выжрал все ресурсы несколько часов назад на Борьке, от стресса, от того, что не ел с утра, от эмоциональных качелей этого бесконечного дня.
Тем временем Николай Борисович уже командовал переводом пациента в реанимацию. Медсестры суетились вокруг каталки. Ачиков стоял рядом и смотрел на меня странным взглядом.
– Это было… – начал он и замолчал, не найдя слов.
– Стандартная эвакуация эпидуральной гематомы. Ничего выдающегося.
– Стандартная⁈ – Он округлил глаза. – Вы только что спасли человеку жизнь! Без КТ! Вслепую! Я бы так никогда…
Я пожал плечами.
– Научитесь. Если захотите.
А в коридоре меня ждала толпа. Уже все знали.
Жена пациента – та самая женщина в платке – бросилась навстречу и попыталась упасть на колени.
– Спаситель! Батюшка родимый! Васеньку моего спас!
Я еле успел ее подхватить.
– Не надо. Рано радоваться. Операция прошла успешно, но первые сутки критические. Нужно наблюдение.
– Но он жив? Жив⁈
– Жив. И если не будет осложнений, выкарабкается.
Она разрыдалась и повисла на мне. Я неловко похлопал ее по спине.
Рядом стояли несколько человек, которых я не знал. Видимо, родственники или соседи – набежали, услышав новость. Сарафанное радио в этих краях работало быстрее интернета.
– Это тот самый доктор? – услышал я чей-то шепот. – Который из Казани?
– Он самый.
– Надо же. А с виду молодой совсем.
– Какая разница, какой с виду? Главное – руки золотые.
Я деликатно отстранил жену пациента и передал ее кому-то из родственников.
– Извините, мне нужно оформить документы, – сказал я.
На самом деле мне нужно было сесть и не падать, но показывать слабость при всех не хотелось.
Лида нашла меня в коридоре у своего кабинета. Я сидел на стуле и тупо смотрел в стену.
– Сергей Николаевич, – тихо сказала она. – Вот, держите.
Она протянула мне кружку чая и бутерброд с сыром.
Я посмотрел на нее, потом на бутерброд, и вдруг понял, что голоден как волк. Не считая булок с корицей у Венеры, с самого утра ничего не ел. А ведь уже девять часов вечера почти. Неудивительно, что меня шатает.
– Спасибо, – с благодарностью сказал я.
Чай был сладкий, а бутерброд с обычным плавленым сырком, но сейчас это казалось вкуснее любого ресторанного блюда. В тысячу раз вкуснее.
– Сергей Николаевич, а ведь вы настоящий хирург, – сказала Лида, глядя на меня с каким-то новым выражением. – Не как… – Она осеклась.
– Не как кто? – спросил я, жуя.
– Неважно. – Она покачала головой. – Просто… спасибо вам. За Борьку. За этого мужика Василия. За все.
Я кивнул, продолжая есть, и тут в коридоре послышались шаги. Главврач.
Александра Ивановна остановилась рядом и некоторое время смотрела на меня молча.
– Пациент стабилен, – сказала она наконец безэмоциональным голосом. – Николай Борисович говорит, прогноз благоприятный.
– Хорошо.
– Вы понимаете, что действовали без разрешения?
– Я понимаю, что спас человеку жизнь.
Она помолчала, пожевала губами, прежде чем сказать:
– Документы оформите как следует. Подробный протокол операции. Обоснование экстренности. И учтите: если возникнут осложнения, отвечать будете вы.
– Разумеется.
Она постояла еще секунду, словно хотела что-то добавить, потом развернулась и ушла.
Лида проводила ее взглядом.
– Она не поблагодарит, – тихо сказала она. – Никогда. Но знает, что вы сделали. И все знают.
Я допил чай и поднялся.
– Мне нужно домой. Документы оформлю завтра. Сейчас я просто упаду, если не лягу.
– Конечно. – Лида кивнула. – Вам вызвать такси?
– Не надо. Дойду пешком. Потихоньку. Тут недалеко.
На улице было темно и холодно, уже по-настоящему зимний воздух обжег легкие, но это было даже приятно после духоты операционной, запаха крови, боли и антисептика. Просто дышать свежим воздухом казалось невиданной роскошью.
Я медленно брел по улице, подсвечивая себе телефоном. Фонари здесь горели через один, а тротуаров не было вовсе – только утоптанная тропинка вдоль дороги.
День выдался длинный. Утром Чукша, тетя Мотя, невероятно красивая Венера и прием пациентов, потом Борька с эмпиемой плевры, активация нового модуля, который выжрал все силы, потом возвращение в Морки, разборки с начальством, попытка подставы с консилиумом и под конец эпидуральная гематома. Нормальный такой денек.
Стоило так подумать, как завибрировал телефон, а когда я достал его и посмотрел на экран, увидел сообщение от Венеры: «Сергей, мне рассказали про операцию. Вы настоящий герой – за день спасли две жизни!»
Усмехнувшись, я пошел дальше. Отвечать не было сил.
До дома я добрался на автопилоте. Поднялся на крыльцо, открыл дверь. В сенях было темно и пахло дровами.
Валера встретил меня у двери и требовательно мяукнул.
– Сейчас, братец, – пробормотал я. – Сейчас покормлю. И тебя, и Пивасика, если он еще тут.
От попугая можно было всего ожидать. В том числе, что он совершит побег.
Я насыпал корма Валере, поставил воду. Он довольно заурчал и принялся есть, и тут из клетки раздался вопль:
– Валера – суслик! – А следом нескладные ругательства: – Псы! Ты здесь не прокурор!
Я сел на кровать и начал стягивать ботинки, но руки не слушались. Пальцы, которые два часа назад уверенно держали скальпель и накладывали швы, теперь дрожали и путались в шнурках.
Кое-как разувшись, я упал на подушку прямо в одежде – потолок плыл перед глазами, в голове гудело, а все тело было чугунным. Система тренькнула каким-то уведомлением, но сил смотреть не было. Завтра. Все завтра.
Последним, что я почувствовал, был Валера, запрыгнувший на кровать и свернувшийся калачиком у меня под боком.
* * *
Не успел я нормально проснуться, как истошно зазвонил телефон. На секунду показалось, что я чуть не оглох.
Да что ж это такое⁈
– Суслик! Семки гони! – заверещал Пивасик, а Валера запрыгнул ко мне на диван и принялся тереться, громко мяукая, что означало «Жрать давай, ленивая жопа!».
О-о-о-о! Как вы мне все дороги!
Но на вызов ответить пришлось, тем более что звонила Танюха. А уж она по пустякам тревожить не станет, особенно так рано.
– Алло! – хрипло проворчал я, спихивая возмущенного Валеру на пол.
– Ты давно уже должен бегать! – обличительно заявила Танюха. – Ты время видел? Я, между прочим, из парка звоню! Потому что по-честному бегаю. А вот ты спал! Я это по голосу слышу! Да! Ты спал, Епиходов! Признайся!
– Спал, – признался я и заново спихнул ногой Валеру на пол. – И еще мог бы поспать, хотя бы часика полтора. Ночью операция была. Тяжелая.
– Ой, извини, – охнула Татьяна. – Я потом перезвоню. Досыпай.
– Да все уже, – вздохнул я, сдерживая зевок. – Тем более и зоопарк проснулся. Так что сон в эти сутки отменяется.
– Да слышу я, как твой общипанный Пивасик орет, – хихикнула Танюха. – Прилетел все-таки? А я ж тогда говорила, что жрать захочет и вернется…
– Что случилось? – прервал я болтовню.
– Ах да. Я вот почему звоню, – начала Танюха таким тоном, что я сразу понял: все мои подозрения оправдались и случилось что-то из ряда вон выходящее. Как минимум гидроэлектростанция взорвалась. Или цунами было.
– Почему? – не удержался я.
– Епиходов, я типа хочу задать тебе один-единственный вопрос!
– Задавай, – простонал я, поднялся, со скрипом потянулся и побрел на кухню давать жратву орущему дурниной Валере.
Я как раз засыпал ему корма, когда Танюха выдала:
– Епиходов, ты чем типа думаешь, когда бабам даешь свой адрес и разрешение позаимствовать свои вещи?
От неожиданности я вздрогнул и сыпанул гораздо большую порцию, чем рассчитывал. Впрочем, Валера принял это благосклонно и даже мурлыкнул. Слегка, правда.
– Ты сейчас о чем? – попытался понять незатейливую логику соседки я.
– Я про Марину эту твою!
Сначала я даже не понял, про какую Марину речь. А потом до меня дошло: это же про Носик она.
– А что не так с Мариной? Она приходила? Вы поссорились? Подрались?
– Позвонила мне и сказала, что типа ты разрешил ей взять у тебя кастрюлю и постельное белье. И чтобы я открыла ей твою квартиру!
– И что? – не понял я. – Да, разрешил. У тебя же есть ключ. А я в Морках сижу. И что, тебе трудно спуститься на лифте и открыть ей дверь? В чем ужас ситуации?
– Ты совсем дурак, Епиходов, да? – печально спросила Танюха, а я не выдержал и осерчал:
– Татьяна! Говори нормально! Что не так⁈ Она тебе угрожала? Шантажировала? Чего ты с утра всполошилась?
– Все не так! – рыкнула на меня Танюха. – Лучше бы она угрожала и шантажировала!
– Да говори ты уже! – рявкнул я.
– И скажу! – вызверилась Танюха. – Врет все твоя эта Мариночка!
– Почему врет? Она из дома ушла – с матерью рассорилась. Сняла квартиру на последние деньги. А вещей у нее нету. Она, как уходила, только личную одежду прихватила, и все. Вот и попросила одолжить до зарплаты. Она сразу вернет.
– Не верю! – словно Станиславский, заявила Танюха.
И хотя вряд ли она даже подозревала о существовании незабвенного Константина Сергеевича, тон был точно такой же.
– Во что не веришь?
– Епиходов! Она же типа работает в больнице! На крайний случай можно типа там взять. У вас одноразовые простыни есть. Или типа у подруг…
– Нет у нее подруг, – сказал я в трубку, правда, неуверенно.
– Семки гони! – потребовал Пивасик и для дополнительной аргументации свирепо щелкнул клювом.
Я знал, что сейчас последует воодушевленное исполнение песни «Матушка-земля» в интерпретации Пивасика, поэтому торопливо переключил телефон на громкую связь, схватил коробку с кормом для попугайчиков и принялся засыпать ему в кормушку.
Но Пивасик не оправдал моих ожиданий и сменил репертуар, протяжно пропев:
– Еду-у-у в Ма-га-да-а-ан!
– Да ладно! Совсем типа нету⁈ – хмыкнула Танюха и вздохнула: – Что ж ты, Епиходов! Медицинскую академию закончил. В аспирантуру вон поступаешь. А сам как дитя малое! Ты типа не понимаешь разве, что она вокруг тебя не просто так хороводы водит? И возьмет у тебя пододеяльник и кастрюлю, а потом, когда вернешься, типа отдавать придет. Сначала кастрюлю. На следующий день – пододеяльник… потом – трусы…
– Какие трусы⁈ – возмутился я. – Никакие трусы я ей не обещал!
– Это я утрирую! – фыркнула Танюха и добавила уже более спокойным тоном: – Но ты меня понял. Это старая бабская типа беспроигрышная стратегия. Мужики стопудово ведутся. Короче, ты ее типа спасаешь, спасаешь, а потом тебе уже жалко ее отпускать. Чем больше спасаешь – тем больше потом жалко.
– Тебя я тоже спасаю, – буркнул я неприветливо.
– Но она же этого не знает, – вздохнула Татьяна и добавила: – В общем, она мне позвонила, и я сказала ей типа прийти. Она заявилась вчера вечером. И я ей дала и кастрюли, аж две, и постельное, и чашку, и утюг!
– Утюг плохо работает, – сказал я. – Зря дала.
– Я это все свое дала! – заявила Татьяна. – И типа без возвращения.
– Ты с ума сошла⁈ – обалдел я. – Сколько там за это по цене? Говори, я переведу.
– Остановись, Епиходов, – фыркнула Танюха. – Это все мне клиентки отдают. Бесплатно. Так что у меня такого барахла полно. Я ей еще два махровых полотенца дала и тазик. Мои клиентки типа богатые и постоянно все обновляют в доме. То интерьер должен быть типа бежевый, и синие полотенца срочно отдают мне, то, наоборот, все типа белое, и уже отдают бежевые. А одна так вообще раз в три года делает полный ремонт и меняет все, включая ножи.
– И что? – От всей этой информации у меня аж голова пошла кругом.
– А то, Епиходов! – опять фыркнула Танюха. – Я нагрузила ее как верблюда. Кучу хороших вещей отдала. Навсегда. Бесплатно. И вещи все такого качества, что твоя Мариночка даже в самых смелых мечтах не видела такое. И ты знаешь, чем все закончилось?
– Чем?
– Она была очень недовольна! Прям очень! Расстроилась твоя девочка. Во как!
– Окак! – повторил Пивасик и согласно пощелкал клювом.
Я покачал головой – во дела!
А Танюха продолжила меня воспитывать:
– А знаешь, почему расстроилась? Потому что такой повод просрала! Понимаешь, Епиходов?
Я, кажется, начинал понимать.
– Поэтому будь осторожен. Тем более ты там, в Морках этих. Без надзора. Опутают тебя и женят, а ты и не поймешь. А потом будешь сидеть в деревне и жалеть, что не поступил в аспирантуру эту свою. В общем, прекращай тупить, Епиходов! Все, я уже до подъезда добежала. Держись там и не верь бабам! – заключила Танюха и отключилась.
Глава 15
Я слушал длинные гудки и размышлял. В общем-то Танюха абсолютно права. Я могу считать себя умным опытным мужиком, который прожил длинную, полную событий жизнь, но в прошлой жизни меня вон как Ирина окрутила. Так что, получается, выводы я так и не сделал и в этой жизни продолжается все то же самое. Карма, что ли, у меня такая?
Тяжело вздохнув и приняв твердое решение держаться от всех баб как можно дальше, я пошел умываться. Во всяком случае, хотя бы до того момента, пока не поступлю в аспирантуру.
Дав себе такое слово, я с облегчением вздохнул. А потом подумал про Венеру и опять вздохнул. Да и с Дианой нехорошо расстались…
Когда я закончил всю утреннюю рутину и вышел во двор обливаться холодной водой, за мной юркнул Валера. Он уже вполне освоился и гонял туда-сюда, не рискуя заблудиться и перепутать дома, как было в первый раз.
Погода стояла безветренная, хотя уже капитально посвежело. И я еще подумал, что надо бы прикупить хоть фуфайку какую-то. Видел, местные дядьки в таких поголовно тут ходят. Думаю, стоит такая недорого. И изгваздать совсем не жалко.
Во дворе первым делом я схватил полное ведро ледяной воды и ухнул на себя.
Сбоку заверещал Валера, который в этот момент подлез мне под ноги и тоже получил свою порцию ледяной ванны.
– Сам виноват, – совершенно бессердечно сказал я и принялся вытираться.
Валера обиженно мяукнул и поскакал обратно в дом. Памятуя о том, что сейчас он мокрым полезет сразу ко мне на диван, я хотел было уж бежать следом, чтобы не допустить вандализма, но сбоку из-за забора послышался голос:
– Сергей Николаевич! Добренькое утречко! – На меня приветливо и лучезарно смотрела Людмила Степановна, соседка.
– Доброе! – вежливо улыбнувшись, поприветствовал ее я.
– Смотрю, а вы водные процедуры принимаете с утра. – Ее улыбка стала еще шире и еще лучезарнее. – А Анатолий знает, что вы тут воду во дворе ведрами хлюпаете? Скоро уже болото на весь двор будет.
Моя улыбка подувяла, но посылать соседку было бы некультурно, и я пожал плечами:
– Анатолий не говорил, что запрещено во дворе обливаться. Да вы не беспокойтесь, Людмила Степановна. Я, скорее всего, только на месяц здесь. Так что болото появиться не успеет. А вот после меня у вас будут уже новые, хорошие соседи. Будут держать свиней, коров – все как и полагается в приличном сельском хозяйстве.
С этими словами я развернулся и пошел к себе в дом, оставив соседку с вытянувшимся лицом.
А пусть не выдумает ерунды! Ей молиться на меня надо – весь день на работе, живу тихо, не пьянствую, музыку громко не включаю, свиней не держу. Красота же? А она и тут пытается придираться. Болото ей не нравится!
Хотя, с другой стороны, нужно озаботиться мало-мальски приличным дренажом. А то действительно разведу грязищу, потом самому же придется Валеру каждый день отмывать.
Я вспомнил про промокшего котенка и рванул в комнату.
Валера сидел на кухне, старательно изображал дрожащего, практически умирающего котика и укоризненно смотрел на меня полными страдания глазами. Когда я ворвался на кухню, он стал дрожать еще больше и усерднее.
– Ну, извини, братец, – сказал я и принялся вытирать бедолагу.
Валера с достоинством выдержал эту экзекуцию, затем, продолжая трястись (хотя было даже жарко), подошел к своей миске и требовательно бахнул по ней лапой. Мол, ты должен компенсировать моральные страдания, раз так.
Я компенсировал, и Валера меня простил.
А не успел подумать, что приготовить на завтрак, когда со двора донесся крик. Такой пронзительный, что Валера подскочил как ошпаренный, перевернул миску и сиганул под кровать.
– Сергей Николаич! Сергей Николаич! Помогите! – донесся до меня истошный вопль.
Голос Людмилы Степановны, но совсем не тот ласково-едкий, каким она только что выговаривала мне за «болото во дворе».
Я схватил первое, что попалось под руку – старую фуфайку Анатолия, – и выскочил во двор, даже не застегнувшись. Пролез через щель в щербатом штакетнике, отделявшим наши участки, и влетел во двор соседнего дома.
Людмила Степановна стояла на крыльце, прижав руки к груди, и смотрела куда-то внутрь распахнутой двери с таким выражением, будто там притаился медведь-шатун.
– Что случилось?
– Игорешка! Игорешка мой! Я отлучилась на минуточку с тобой поболтать, а он… Он не отвечает! Лежит и не отвечает!
Я оттеснил ее плечом и шагнул в сени. Внутри пахло кислой капустой и въевшимся в стены сигаретным дымом. А еще чем-то знакомым и характерным – перегаром, причем не свежим, а таким выдохшимся, какой бывает наутро после крепкого возлияния.
Миновав темный коридор, я оказался в просторной комнате с продавленным диваном, допотопным телевизором и горой немытой посуды в раковине. На журнальном столике на боку валялась пустая бутылка из-под водки и тосковал граненый стакан с мутными остатками.
На полу между диваном и столиком лежал Игорек – грузный, одутловатый, небритый, в растянутой майке и трениках. Глаза его были полуоткрыты, но взгляд совершенно бессмысленный, направленный куда-то в потолок. Лицо покрывала испарина, а рука мелко подрагивала.
Людмила Степановна, появившаяся за моим плечом, всхлипнула:
– Я думала, он просто спит! А потом стала будить – а он не просыпается!
Я присел рядом и схватил Игоря за запястье. Пульс частил – не меньше ста ударов в минуту слабого наполнения. Кожа была липкая и холодная, даже держать неприятно, как лягушку потрогал.
Система, похоже, пришла в себя после ночного отдыха и активировалась:
Диагностика завершена.
Основные показатели: температура 35,6 °C, ЧСС 112, АД 90/55, ЧДД 26.
Обнаружены аномалии:
– Гипогликемия тяжелой степени (уровень глюкозы ~2,0 ммоль/л).
– Нейрогликопения (начальная стадия).
– Жировая дистрофия печени (выраженная).
– Хронический гастрит.
– Ожирение II степени.
– Алкогольная интоксикация (остаточная).
Рекомендации: полный отказ от алкоголя, плавное снижение массы тела, дробное питание каждые 3 часа, коррекция объема потребляемой жидкости, исключение обезвоживания и алкогольного влияния.
Вот оно что. Алкогольная гипогликемия не самая частая штука, но и не редкость, особенно в деревнях. Механизм простой: печень, занятая переработкой алкоголя, перестает выбрасывать глюкозу в кровь. Если при этом человек ничего не ел – сахар падает. Добавим сюда жировой гепатоз, который и без того нарушает работу печени, и получим картину маслом: мужик выпил вечером, не закусывая толком, потом проспался, а наутро организм остался без топлива.
– Людмила Степановна, – сказал я не оборачиваясь. – Он вчера пил?
Мне никто не ответил, и я обернулся. Соседка стояла бледная, теребя край халата, и отводила глаза.
– Ну… это… немножко.
Я кивнул на пустую бутылку.
– Пол-литра – это «немножко»?
– Дружок заходил, – тяжело вздохнув, признала она. – Посидели…
– А ел он что-нибудь?
– Да откуда ж я знаю⁈ Я ему кашу на плите оставила, а он… – Людмила Степановна махнула рукой. – Ленивая жопа! Сто раз говорила: поешь нормально! А он все «потом, потом»…
Значит, пил без закуски или почти без нее. Потом завалился спать. За ночь печень, и без того больная, израсходовала последние запасы гликогена на обезвреживание алкоголя. А утром компенсировать падение глюкозы стало просто нечем.
– Мне нужно что-то сладкое, – сказал я. – Варенье, сахар, мед, сок – что угодно. Быстро!
Людмила Степановна метнулась в сени. Послышался грохот, звон стекла, отборная деревенская ругань.
Я приподнял Игорю голову и попытался привести его в более вертикальное положение. Тяжелый, килограммов сто двадцать, не меньше, и совершенно безвольный.
– Игорь! – Я похлопал его по щекам. – Слышишь меня?
Губы его шевельнулись, из горла вырвалось что-то невнятное, похожее на стон.
Хорошо. Глотательный рефлекс сохранен, сознание еще не провалилось полностью.
Людмила Степановна вернулась с початой банкой малинового варенья в одной руке и пачкой рафинада в другой.
– Давайте варенье.
Я зачерпнул густую рубиновую массу прямо пальцами и размазал по деснам и внутренней стороне щек Игоря. Часть глюкозы всосется через слизистую – это быстрее, чем через желудок.
Игорь поморщился, дернул головой, но я крепко держал его за подбородок.
– Тихо. Глотай.
Прошла минута, другая. Людмила Степановна стояла рядом, беззвучно шевеля губами – то ли молилась, то ли проклинала кого-то.
Наконец взгляд Игоря начал обретать осмысленность. Он моргнул, сфокусировался на моем лице, нахмурился.
– Ты… ты кто?
– Сосед. Сергей Николаевич, врач. Лежи спокойно, Игорек.
– Чего это я на полу?..
– Сахар упал, вот организм и отключился.
Он попытался сесть, но я придержал его за плечо.
– Не спеши. Сейчас выпьешь сладкой воды и полежишь минут десять. – После чего повернулся к Людмиле Степановне и велел: – Разведите три ложки сахара в стакане теплой воды.
Она мгновенно унеслась на кухню.
Когда стакан был принесен, я помог Игорю сесть и заставил его выпить все до дна мелкими глотками. Он морщился, но глотал послушно – видимо, чувствовал себя достаточно паршиво, чтобы не спорить.
– Так, – сказал я, когда стакан опустел. – Теперь слушайте, соседи, внимательно, оба.
Людмила Степановна присела на краешек дивана, прижавшись к сыну, будто боялась, что он снова отключится.
– Алкоголь блокирует выработку глюкозы в печени. Пока организм занят переработкой спирта, печень перестает выбрасывать сахар в кровь. У здорового человека с нормальной печенью и при нормальном питании это не страшно – запасов хватает. Но если печень уже больная, а человек при этом не ест, сахар падает до опасного уровня. Мозг остается без топлива и начинает отключаться.
Игорь слушал, глядя в пол.
– У тебя, Игорь, судя по всему, печень уже не в порядке, – продолжал я. – Жировая дистрофия, скорее всего. Это значит, что пить натощак тебе категорически нельзя. Вообще пить не стоит, но если уж пьешь – обязательно закусывай. Нормально закусывай, а не рукавом занюхивай.
– Да я закусывал…
– Огурцами? – кивнул я на банку с рассолом в углу.
Игорь промолчал.
– Закуска – это сложные углеводы, – сказал я. – Хлеб, картошка, каша. Они медленно расщепляются и дают организму глюкозу на несколько часов. А не соленый огурец, который никакой энергетической ценности не имеет.
Людмила Степановна закивала с таким энтузиазмом, что пуховой платок сполз ей на глаза.
