Текст книги "Двадцать два несчастья 5 (СИ)"

Автор книги: Данияр Сугралинов

Соавторы: А. Фонд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Хмыкнув, я изучил показания диагностического модуля, а параллельно измерил ему давление, температуру и основные показатели, проверил сахар – и, конечно, все было в норме, но тем не менее он изображал из себя смертельно больного. Мужик был здоровее меня раз в сто (я про Серегино тело)!

Ну дела. Злостный симулянт!

Я прищурился, посмотрел на него, обдумывая, как начать разговор. Венера подошла поближе и, заламывая руки, с тревогой спросила:

– Ну что?

Прямота и резкость не раз меня подводили, и, возможно, стоило сказать мягче или наедине, но ситуация была такой, что я не собирался миндальничать, потому что этот симулянт меня вывел из себя!

– Скажу так, – стараясь оставаться спокойным, сказал я. – Венера Эдуардовна, ваш брат абсолютно здоров.

– Н-не-е-ет, – неверяще покачала головой она. – Этого не может быть. Вы ошибаетесь, Сергей Николаевич. Тима очень болен.

– Венера Эдуардовна, – сказал я, – еще раз вам говорю, ваш брат абсолютно здоров. Да, есть некоторые отклонения, но это результат многолетнего малоподвижного образа жизни. На самом деле он здоров как бык. Проще говоря – на нем пахать можно, а он сел вам на шею.

– Что это за доктор такой? – тоненьким голосом взвизгнул брат. – Он пришел мне трепать нервы, у меня давление поднялось, и сахар…

– Сахар у вас? Да, совсем немного повышен, верхний предел нормы, – сказал я, продемонстрировал Венере глюкометр и кивнул на вазочку с конфетами и печеньем, – но для вашего возраста это нормально. Тем более, наверное, много конфет едите.

Судя по тому, как вспыхнула Венера, я оказался прав.

– Да что вы говорите⁈ – опять взвизгнул он.

– Венера Эдуардовна, вы можете поставить чайник? – попросил я. – Так хочется чаю.

– Но мы же только что пили…

– Да что-то я вот еще хочу. По законам гостеприимства, угостите меня чаем, пожалуйста. – И, видя, что она не понимает, рявкнул: – Да выйдите, пожалуйста, мы с ним поговорим!

Венера вспыхнула и выскочила прочь из комнаты. А я посмотрел на ее брата и сказал:

– Слушайте, вас же Тимофей зовут?

– Тимофей, – буркнул этот симулянт.

– Тимофей Эдуардович, вот зачем вы так поступаете? Зачем вы связали Венеру по рукам и ногам? По сути, у нее жизни уже нету, она должна за вами ухаживать, а о себе и не думает. Ей уже давно замуж пора, детей рожать нужно. Да и вы здоровый мужик. Почему бы вам тоже не жениться, не завести семью? Вот здоровый, красивый мужик, в чем проблема? Зачем вы перечеркнули свою жизнь и ее?

Я долго его уговаривал, но он меня словно не слышал, покачал только головой и отвернулся к стенке. Но ничего, вода камень точит, и я все равно рано или поздно пробьюсь к его сознанию.

Приняв такое решение, я вышел из дома. Венера меня провожать не стала, ну да ладно. Пусть поговорят, а в амбулаторию она все равно явится – рабочий день в самом разгаре. А не придет сегодня, значит, завтра. Всю жизнь прятаться не будет.

Я вышел со двора и, провожаемый любопытными взглядами двух кумушек у соседнего двора, отправился к амбулатории.

Прошел буквально два шага и остановился как вкопанный.

Нужно пойти и проверить, как там Райка Богачева, мать Борьки!

Глава 21

Позавчера, когда Райка рыдала на крыльце амбулатории и грозилась повеситься, я дал ей четкий план: написать заявление на Витьку, привести дом в порядок. И сказал, что зайду проверить послезавтра утром. То есть дедлайн у нее сегодня. Ну вот и проконтролирую, что у нее там да к чему.

Я развернулся, прикидывая, где живет Райка. Где-то на окраине Чукши, если правильно помню слова участкового Стаса. Точного адреса я не знал – общались мы только в амбулатории да на ее крыльце, но в такой маленькой деревушке, где все знают каждого, это не проблема.

И тут меня окликнули:

– Сергей Николаевич!

Голос Венеры прозвучал за спиной. Я обернулся – она стояла у калитки, накинув на плечи старенькую телогрейку, и смотрела на меня так, будто все еще сомневалась.

– Я с вами, – наконец сказала она, подходя ближе.

– Но я пока не в амбулаторию, – сказал я.

– К Райке? – догадалась Венера.

– Верно. Хочу проверить, подействовали ли на нее мои слова. Вот только я не знаю, где она живет.

– Я покажу. – Венера махнула рукой в сторону окраины. – За магазином, где раньше колхозный склад стоял. Крайний дом, с зеленым забором. Вернее, забор когда-то был зеленым… Да и забора теперь особо там нет… – Она помолчала, глядя себе под ноги, потом медленно подняла растерянный взгляд. – Я это… Как бы сказать… Насчет Тимки, в общем… Я понимаю, что вы правы, Сергей Николаевич. Просто… не могу об этом думать пока. Ладно?

– Ладно, – ответил я. – Главное, что вы теперь знаете правду, Венера Эдуардовна. А когда вы ее внутренне примете… Что ж, у каждого свой темп.

Она благодарно кивнула, вздохнула, и мы пошли к окраине деревни. Ветер стих, и в воздухе висела та особенная звенящая осенняя тишина, которая бывает перед первым снегом. Свинцовое небо затянуло ровной сероватой пеленой.

Мы прошли мимо амбулатории и магазинчика с выцветшей вывеской «Продукты», свернули на подсохшую грунтовку. Дома здесь стояли реже и выглядели победнее: покосившиеся изгороди, заросшие палисадники, облупившаяся краска, а кое-где в окнах вместо стекол была натянута пленка.

– Вон тот, – сказала Венера, указав на крайний дом.

Забор, там, где он еще оставался, действительно когда-то был зеленым, но теперь краска облупилась настолько, что угадывался только призрак цвета. Да и калитка висела на одной петле.

Но это все поправимо, было бы желание, оставалось лишь понять, есть ли оно, это желание…

…и судя по тому, что я увидел во дворе, оно у Райки Богачевой было. На веревке, натянутой между двумя старыми деревьями, висело белье: детские штанишки, футболки, рубашки, простыни. Они были еще мокрые, а значит, только что постиранные. Нагромождений мусора, которые были тут, судя по рассказам участкового Стаса, я не заметил. Да, не идеально чисто, но кто-то явно убирался!

– Ох ты ж, – выдохнула Венера, тоже, похоже, донельзя удивленная увиденным.

Из дома доносился ритмичный плеск воды и глухой стук швабры об пол.

– Райка! – позвала Венера.

Плеск прекратился. Дверь скрипнула, и на крыльцо вышла женщина с красными от работы руками и мокрой тряпкой в одной из них. Худое лицо, темные круги под глазами, растрепанные волосы, собранные в неряшливый хвост. Но глаза… Глаза были трезвые! Да и лицо посвежело.

– А, – сказала она, увидев меня, и приветливо сказала: – Сергей Николаевич? Пришли проверять?

– Пришел, – подтвердил я.

Райка спустилась с крыльца и подошла к нам. Я огляделся во дворе. Вблизи было видно, что работы еще много: покосившееся крыльцо с гнилыми кое-где досками, дыра в стене курятника, заросший сухим бурьяном в пояс палисадник.

Но бутылок или окурков, вопреки моим ожиданиям, не было, как и запаха перегара от Райки.

– Витька где? – спросил я.

– Стас забрал. На пятнадцать суток.

– Заявление написала?

Она кивнула, сдерживая вздох.

– А пить?

Райка опустила глаза, потом снова подняла.

– Третий день не пью. Тяжело мне, Сергей Николаич, руки трясутся, ночью не сплю, есть ничего не могу. Но… держусь.

Я активировал Систему, коротко просканировав ее состояние.

Диагностика завершена.

Объект: Раиса Богачева, 39 лет.

Основные показатели: температура 36,4 °C, ЧСС 92, АД 128/84, ЧДД 18.

Обнаружены аномалии:

– Абстинентный синдром (легкая степень, третьи сутки).

– Фиброз печени (стабильный, F2 по шкале METAVIR).

Не врет. Действительно третий день без капли, иначе Система бы не определила абстинентный синдром.

– Молодец, – сказал я, и Райка вздрогнула, будто не ожидала похвалы. – Держись. Первая неделя самая тяжелая, потом легче станет.

Она кивнула, кусая губу, но не удержалась, скривила губы:

– Вам-то откуда знать?

– О-о-о! – широко улыбнулся я и, ни грамма не смущаясь Венеры, признался: – Я же такой же алкаш был, Рая. Все пропил, веришь, нет? Но взялся за ум и сейчас, как видишь, стою перед тобой трезвый.

У Венеры вытянулось лицо, но мне было плевать, потому что при небольшом желании о том, что Епиходов – известный алкоголик, узнать можно и из Чукши, покопавшись в сети. Зато если она не изменит ко мне своего отношения даже с такой информацией… что ж, тогда это будет повод задуматься, потому что как женщина Венера нравилась мне даже очень сильно. Нет, до чувств было далеко, я пока крепился и после Дианы сам себя сдерживал, но… черт возьми, тянуло меня к ней неимоверно. Да и пора, пора уже найти себе если не жену или девушку, то любовницу для регулярных взаимовыгодных встреч.

Видимо, этот поток мыслей отразился на моем лице, потому что Венера вдруг вспыхнула и резко отвела взгляд, а Райка вообще, похоже, и думать забыла о своем Витьке.

– Так вот почему вас сюда сослали… – выдохнула он. – Ну и дураки! Такого доктора профукали! Да и мужчина какой…

Отмахнувшись, я спросил:

– Дом покажешь?

Райка замялась, но кивнула и повела нас внутрь. Пахло сыростью и хлоркой, давно облезлые от краски полы мокро блестели, окна были протерты. Бедно, крайне убого, но чисто. На подоконнике красовалась жестяная банка из-под персиков с какими-то засохшими осенними цветами – явно недавно поставленная.

Комнат было две – одна побольше, другая совсем крошечная. В маленькой стояла детская кроватка, застеленная чистым бельем. На тумбочке лежала потрепанная книжка со сказками и замызганный плюшевый медведь без одного уха.

– Для Борьки готовлю, – сказала Райка, заметив мой взгляд. – Когда выпишут.

Голос у нее был хриплый, но твердый.

Венера стояла в дверях, прижав руки к груди, и я видел, как у нее увлажнились глаза.

– Уже лучше. – сказал я. – Но ты сама видишь, что работы еще много. Так что продолжай в том же духе. А мы пойдем. Работать надо. Но через пару дней загляну еще раз. И да, вот еще что, Раиса: зайди в амбулаторию, я тебе витамины группы B выпишу, магний и тиамин. При отмене алкоголя организму нужна поддержка, особенно нервной системе. Прокапаем тебя.

– Спасибо, – прошептала она. – Но у меня денег на это нет.

– Я так дам, – тихо сказала Венера, – у нас есть немного. Все равно потом списывать придется.

Райка просияла и закивала головой так часто, что я даже испугался, что она сейчас оторвется.

А когда мы вышли со двора, Венера совсем притихла, изредка шмыгая носом.

– Вы были правы, Сергей Николаевич, – наконец сказала она тихо. – Насчет того, что помогать нельзя, что квест этот она должна пройти сама. Я бы пожалела, принесла бы пирожков… И ничего бы не изменилось.

– Иногда жесткость – это и есть помощь, – ответил я. – Хотя со стороны выглядит иначе.

Венера кивнула, и мы пошли обратно к амбулатории, причем молча. Под ногами хрустел мелкий гравий, где-то вдалеке хлопнула калитка.

Краем глаза посмотрев на Венеру, я заметил, что девушка идет со сжатыми губами и смотрит в землю. Наверняка она думала о брате, и мысли были тяжелые. Возможно, сравнивала его с Райкой, и, увиденное под другим углом, происходящее дома ей, очевидно, не нравилось.

Я тоже думал о Тимофее и чем дольше думал, тем больше понимал, что кое-что не сходится. Нет, то, что он симулянт, очевидно, но как ему удавалось столько лет водить за нос сестру и врачей? Причем сестра тоже медик.

Столько лет человек якобы лежачий, но я видел его руки, когда мерил давление: нормальный мышечный тонус, никаких контрактур. Видел, как он легко, без усилия, без той характерной скованности, которая появляется у настоящих неходячих больных уже через полгода, повернулся к стенке. Ни пролежней, ни атрофии, ни застойных отеков на ногах. Даже кожа была не такой, как у человека, который годами не встает. У такого она становится тонкой, пергаментной, а у Тимофея щеки хоть и рыхлые, но вполне нормального цвета.

Либо Венера каждый день делает ему полноценную реабилитацию: массаж, пассивную гимнастику, переворачивания по часам, – либо он не такой уж и немощный. И судя по тому, что она с утра до вечера работает в амбулатории, первый вариант отпадал.

А еще запах. Вернее, его отсутствие. В доме, где лежачий больной, пахнет специфически – как ни старайся, как ни проветривай. У Венеры же пахло выпечкой и хвоей, вполне чисто, уютно, по-домашнему.

Нет, что-то тут было не так. И я, кажется, начинал понимать, что именно.

Я замедлил ход.

– Венера Эдуардовна, – сказал я как бы между прочим, – а по Тимофею… У него ведь документы какие-нибудь есть? Выписки, заключения?

Она вздрогнула, будто я ткнул в больное.

– Есть, – ответила после паузы. – Конечно есть. Целая папка. Я же вам говорила, он давно болеет.

– Давно – это сколько?

– Лет… – Венера запнулась, прикидывая, – лет двенадцать, наверное. После того как родители умерли.

– А до этого?

– До этого? Ну… нормальный был, работал даже. Не то чтобы много, но… нормальный.

– А потом родители умерли – и он слег?

– Да… – Венера нахмурилась, будто только сейчас услышала, как это звучит. – Сначала говорили, что нервы, стресс после похорон. Потом что-то с позвоночником подозревали. Потом писали: «ограничить нагрузку», «наблюдаться». Его в Морках смотрели, потом в Йошкар-Оле…

– А вы тогда где были?

– В Ижевске. – Голос у нее дрогнул. – Училась на фельдшера. Третий курс заканчивала.

Я молчал, давая ей договорить.

– Ну и… пришлось вернуться. Тимка же один остался, а он болеет. Кто за ним ухаживать будет?

– И вы бросили учебу?

– Сперва бросила. А потом из училища позвонили, убедили восстановиться. Восстановилась, доучилась кое-как – и сразу вернулась домой. Потом… потом как-то так и осталось.

Вот теперь картина сложилась окончательно.

Двенадцать лет назад умерли родители, а юная Венера в то время училась в городе. И вдруг брат, который до этого был «нормальным», резко слег. Как раз вовремя, чтобы сестра вернулась домой и никуда больше не делась. Бумаги, конечно, нашлись: один диагноз, другой – все размытое, из разряда «наблюдение», «рекомендовано». Такие формулировки годами кочуют из выписки в выписку, если их никто не пересматривает.

А кто бы их здесь пересматривал? Психиатра в районе нет. Формально – «по соматике». Жалобы есть, давление скачет, встать якобы не может – и ладно. Пусть лежит. А главное – Венера рядом: подала, принесла, пожалела, подменила собой жизнь.

– Венера Эдуардовна, – сказал я осторожно, – я вот что думаю. Может, ему тогда и правда было плохо – стресс, горе, все такое. Может, травма какая-то была. Но дальше… дальше болезнь просто перестали пересматривать. Бумаги остались, а человек застрял. И вы вместе с ним.

Она шла молча, сжав руки в карманах телогрейки.

– А психиатр его когда-нибудь смотрел? – спросил я.

– Нет… – Венера опустила глаза. – Да и кто бы его смотрел? У нас же нет.

– Вот именно.

Мы прошли еще немного, и я почувствовал, как она собирается с духом для чего-то важного.

– Я ведь… – тихо сказала Венера, – я и сама иногда думала, что странно это все. При родителях был здоров, а как родители умерли, сразу лежачий. Но потом смотришь историю болезни, а там диагнозы, и вроде как не имеешь права сомневаться.

– И не сомневались, – кивнул я. – Потому что вы ему не врач. Вы ему сестра.

Она резко остановилась.

– Вы думаете, он нарочно?

Я повернулся к ней и кивнул:

– Думаю, что двенадцать лет назад вы собирались жить своей жизнью. А теперь живете его. Нарочно, не нарочно – это уже неважно. Важно, что вы не обязаны так дальше.

Венера стояла, словно оглушенная, глядя куда-то в сторону. В глазах у нее блестели слезы, но уже не беспомощные – злые. Я заметил, что даже кулаки ее сжались.

– И что мне теперь делать? – тихо спросила она. – Выгнать его на улицу?

– Нет, – сказал я. – Просто перестаньте обслуживать его и его «болезнь». – И изобразил пальцами кавычки.

Она непонимающе посмотрела на меня, и тогда я пояснил:

– Не надо кормить с ложечки! Не надо подносить, не надо оправдывать. В туалет же он как-то встает, судя по отсутствию запахов? Значит, по силам ему и бытовые обязанности. Это не жестокость, Венера Эдуардовна, это терапия. Пока получает уход, освобождение от ответственности и контроль над вами – он не выздоровеет никогда! Даже если вдруг захочет!

Венера помолчала, кусая губу, после чего наконец спросила:

– А если он правда болен? Если я перестану помогать, а ему станет хуже?

– Тогда это будет видно, – ответил я спокойно. – Настоящая болезнь не исчезает, когда за ней перестают ухаживать. Она обостряется. А вот роль больного как раз таки исчезает, потому что теряет смысл. Но по-хорошему, Тимофея нужно показать психиатру. Не потому, что он сумасшедший – выбросьте это из головы. А потому, что такие случаи маскируются под соматику годами, и без специалиста их не распутать. Возможно, там зависимое расстройство личности, возможно, что-то из депрессивного спектра. Но это должен смотреть профильный врач, а не какой-нибудь терапевт из Морков.

– Вроде вас? – криво улыбнулась Венера.

– Вроде меня, – согласился я.

– Но у нас нет психиатра, – глухо сказала Венера.

– В Йошкар-Оле есть. И в Казани. А захотите, можно и в Москву отправить вашего брата. Я могу помочь с направлением, если понадобится.

Она долго молчала, глядя себе под ноги, а потом подняла голову и посмотрела на меня, причем смотрела все еще растерянно, но уже без той затравленности, с которой вышла из дома.

– Вы ведь понимаете, Сергей Николаевич… – сказала она медленно. – Если я перестану… он меня возненавидит.

– Возможно. А возможно, впервые за двенадцать лет встанет с дивана. Знаете, Венера Эдуардовна, иногда лечат не пациента, а окружение. Если вы не измените собственную модель поведения, он не выздоровеет никогда.

– Я… подумаю, – сказала она наконец, губы ее дрожали.

– Этого достаточно, – ответил я.

И в этот момент мы дошли до амбулатории, а там нас ждал сюрприз.

У крыльца толпился народ – человек десять, не меньше. Для деревни численностью в три-четыре десятка жителей это было… почти все население разом.

– Это что такое? – изумленно пробормотал я.

Венера тоже остановилась, приоткрыв рот.

– Сама не понимаю… Такого наплыва у нас не было, с тех пор как флюорограф привозили. В прошлом году.

Я присмотрелся. Половину лиц я не узнавал – явно неместные.

– А эти откуда?

– Так это ж… – Венера прищурилась. – Вон тот, в ушанке, из Шордура. А бабка в синем платке – вроде бы из Кужнура. И дядя Пашивек из Семисолы…

– Из соседних деревень пришли?

– Выходит, так. – Она покачала головой. – Слухи, видать, разнеслись. Про Борьку-то вся округа знает. Как вы его спасли.

Толпа заметила нас и загудела. Кто-то крикнул:

– Вон он, доктор! Который мальца откачал!

Я почувствовал себя неуютно, потому что меньше всего мне хотелось славы сельского чудотворца.

– Ладно, – сказал я Венере. – Идем поработаем, раз так.

Мы протиснулись сквозь толпу к двери. По пути меня хлопали по плечу, совали какие-то свертки, кто-то попытался обнять – я еле увернулся.

– Это двоюродная тетка Василия, которого вы в Морках спасли, – прошептала Венера.

Внутри она быстро скинула телогрейку и метнулась к своему столу, на ходу доставая медицинские карты из шкафа. Я прошел в кабинет, надел халат и сел за стол.

Печка уже не топилась – с утра, когда мы занимались инвентаризацией, я ее растопил, и теперь в кабинете было тепло, даже душновато. За окном небо из свинцового стало совсем черным, того и гляди посыплется первый снег.

– Кто первый? – спросил я.

Венера заглянула в коридор, быстро вернулась.

– Баба Нюра. С давлением. Говорит, ждала вас специально, потому что «нормальные доктора перевелись, а этот вроде толковый».

Я хмыкнул. Толковый. Ну-ну.

Баба Нюра, восьмидесяти с лишним лет, закутанная в три платка, прошаркала, опираясь на палку, в кабинет, со стоном опустилась на стул и начала жаловаться на все сразу: и голова болит, и ноги отекают, и спать не может, и соседка Клавка опять козу на ее огород пустила.

Я выслушал, измерил давление – сто семьдесят на сто – выписал направление на ЭКГ в Морки и скорректировал дозу эналаприла. Про козу посоветовал решать с участковым.

– А вы, доктор, молодой какой-то слишком. – Она щурилась, разглядывая меня. – Из города, что ль?

– Из Казани.

– И чего сюда приехал? Здесь же глушь.

– Работать.

Она покачала головой, будто услышала что-то невероятное, и ушла, бормоча под нос.

Следом, едва баба Нюра скрылась за дверью, зашел мужик лет сорока с красным носом и слезящимися глазами, который кашлял так, что аж стены тряслись.

– Продуло, – прохрипел он и громко высморкался в большой мятый платок. – Третий день температура, ломает всего. Из Кужнура я. Слыхал, у вас тут доктор хороший появился.

Похоже было на ОРВИ, но хрипы справа внизу настораживали. Я послушал еще раз, проверил сатурацию – девяносто шесть, терпимо. Температура тридцать восемь и два. Скорее всего, острый бронхит, но пневмонию исключить нельзя.

– Нужен рентген, – сказал я. – В Морках, в ЦРБ. Если подтвердится воспаление легких – назначим антибиотик. Пока – обильное питье, парацетамол или ибупрофен при температуре выше тридцати восьми с половиной, и прийти через два дня. Если станет хуже – сразу.

– А на работу можно? – спросил он с надеждой.

– Нет. Минимум неделю дома. На ногах такое переносить нельзя категорически! Сердце убьете!

Он вздохнул, но спорить не стал.

А следующие полтора часа слились в сплошной поток лиц и жалоб.

Женщина лет пятидесяти жаловалась на приливы и потливость – климакс, ничего необычного. Рекомендовал консультацию гинеколога в Морках, пока же растительные седативные и режим.

За ней пришел дед с «шеей, которая не поворачивается» – миозит, застудил на сквозняке. Мазь, тепло, покой.

Потом молодая мать с ребенком трех лет – насморк, уши болят. Вероятный отит. Направил к лору, дал капли на первое время.

Большинство пришли из соседних деревень: Шордур, Кужнур, Семисола. Кто-то приехал на машине, кто-то шел пешком через лес. Слухи о «докторе, который спас ребенка голыми руками» обросли подробностями: якобы я оперировал без наркоза, якобы мальчик уже умер, а я его оживил, якобы я приехал из самой Москвы и раньше лечил министров, а потом соблазнил то ли дочку, то ли жену, то ли молодую любовницу замминистра и меня сослали в Морки.

Я не разубеждал: какая разница, если пришли лечиться?

К полудню я размял шею и посмотрел на Венеру.

– Сколько еще?

– Человек семь в очереди. И еще подходят. – Она развела руками. – Я сама в шоке. За весь прошлый месяц столько не было.

– Давай следующего.

– Сергей Николаевич, – замялась Венера. – Там дядя Пашивек пришел из Семисолы. Говорит, живот замучил.

– А что с ним не так?

– Он скандальный, так что будьте аккуратны.

Пожав плечами, я кивнул:

– Приглашай.

Дядя Пашивек оказался крупным мужиком лет под шестьдесят, с обветренным багровым лицом и мощными руками. Вошел и сразу занял полкабинета своим присутствием.

– Садитесь. – Я указал на стул. – Рассказывайте.

– Токтор. – он произнес это с характерным марийским акцентом, превращая «д» в мягкое «т». – Мушкыр коршта!

Я посмотрел на Венеру, и она перевела:

– Живот, говорит, болит.

Раздраженный моей непонятливостью, Пашивек быстро проговорил по-марийски, а потом перешел на ломаный русский:

– Изжога замучила! Как будто кол в грудь вбивают, и горечь во рту по утрам, аж сплюнуть хочется.

Венера, устроившаяся за своим столом с амбулаторной картой, едва заметно кивнула, подтверждая перевод.

– Давно? – спросил я.

– Да уж год, наверное. Или два. Салика моя говорит, чтобы к врачу шел, а я все думал, само пройдет.

– Жена, значит, виновата?

Пашивек насупился.

– А кто ж еще? Стряпня ее довела! Жирное все, жареное. Я ей говорю – полегче надо, а она свое гнет.

Я активировал Систему, привычно фокусируя внимание на пациенте.

Диагностика завершена.

Объект: Пашивек, 58 лет.

Основные показатели: температура 36,7 °C, ЧСС 78, АД 148/92, ЧДД 16.

Обнаружены аномалии:

– Гастроэзофагеальная рефлюксная болезнь (II стадия, эрозивный эзофагит).

– Дуоденогастральный рефлюкс (хронический).

– Билиарная дисфункция (нарушение моторики желчевыводящих путей).

– Хронический гастрит (тип С, рефлюкс-ассоциированный).

Система показала все, что нужно. Типичное сочетание двух рефлюксов, которые часто существуют вместе и усиливают друг друга. Гастроэзофагеальный означает заброс кислого содержимого желудка в пищевод из-за слабости нижнего сфинктера – отсюда изжога. Дуоденогастральный идет в обратную сторону: желчь и панкреатические ферменты из двенадцатиперстной кишки забрасываются в желудок. Они не кислые, но химически агрессивные, повреждают слизистую – отсюда горечь во рту и желтый налет на языке.

– Рот откройте, – велел я.

Пашивек послушно разинул пасть. Язык был обложен желтоватым налетом, особенно ближе к корню – все как Система и показала.

– Угу. Ложитесь на кушетку, живот посмотрю.

Пока он, кряхтя, устраивался и стягивал рубаху, я продолжал осмотр. Живот мягкий, но болезненный вверху и справа под ребрами. Печень не увеличена, желчный пузырь не прощупывается.

Я надавил под правой реберной дугой – в так называемой точке Кера – и попросил его глубоко вдохнуть. Обычно так проверяют желчный: на вдохе он опускается и становится чувствительнее и, если с ним неладно, сразу дает о себе знать.

Пашивек поморщился, но стерпел – боль была неприятной, но не резкой.

«Реакция есть, – отметил я про себя и сел обратно за стол, пока он одевался. – Значит, желчь тоже участвует, хоть и без остроты».

– Значит, так, Пашивек. Слушайте внимательно, а вы, Венера Эдуардовна, переводите, если ему вдруг что будет непонятно. Пашивек, у вас два клапана не держат.

– Каких клапана? – Он уставился на меня с недоверием.

– В желудке. Один должен закрываться сверху, чтобы кислота из желудка не лезла в пищевод. Это он у вас пропускает – отсюда изжога, жжение за грудиной. Второй клапан снизу, между желудком и кишечником. Он тоже слабый, и через него желчь из кишки льется обратно в желудок.

Я взял лист бумаги и быстро нарисовал схему: желудок, пищевод сверху, двенадцатиперстная кишка снизу, два кружка на местах сфинктеров.

– Вот смотрите, кислота идет вверх, – объяснил я и нарисовал стрелку. – Желчь идет вниз, в желудок. Обе жидкости агрессивные, обе разъедают слизистую. Понимаете?

Пашивек наклонился над рисунком, сдвинув брови, а Венера ему перевела сказанное.

– Как две дырки в ведре, – добавил я. – Одну заткнешь – через другую течет. А они еще и друг друга усиливают.

– И чего делать? – хмуро спросил он.

– Лечение я сейчас назначу, но нужно еще обследование – УЗИ живота, печень, желчный, поджелудочную проверить. И ФГДС через пару месяцев, посмотреть, как заживает.

– Это чего такое, ФГДС?

– Фиброгастродуоденоскопия. Это когда трубку глотаешь, а камера внутри желудка смотрит, что там да как. Но это потом, для контроля. Сначала полечим, потом проверим результат.

Пашивек заметно расслабился – перспектива лечения без немедленной «трубки» его явно порадовала.

– А жрать-то чего теперь?

– Дробно. – Я загнул палец. – Пять-шесть раз в день, маленькими порциями. Последний прием за три-четыре часа до сна, не позже. Исключить жирное, жареное, копченое, алкоголь.

– Совсем никакой алкашки нельзя, что ли? – с неподдельным страданием в голосе спросил Пашивек. – Даже пива?

– Совсем. Ни грамма. Потому что алкоголь расслабляет те самые клапаны, которые и так не держат, а вдобавок раздражает слизистую.

– А по праздникам?

– По праздникам тоже. Пашивек, вы что, хотите, чтобы желудок сам себя переварил? С такими забросами до язвы недалеко, а дальше… Дальше все это может превратиться в непоправимое, это понятно?

Он вздохнул так, будто я отнял у него смысл жизни.

– Еще, – продолжил я. – Рекомендую спать с приподнятым изголовьем. Подложите что-нибудь под матрац или ножки кровати с той стороны, где голова, примерно сантиметров пятнадцать-двадцать.

– Это зачем?

– Чтобы кислота по ночам в пищевод не затекала. Гравитация будет работать на вас, дядя Пашивек, а не против.

Венера записывала, склонившись над картой. Пашивек смотрел на меня так, словно я говорил на марсианском.

– Кофе тоже нельзя, – добавил я. – И мяту, шоколад, цитрусовые – тоже. Из лекарств: омепразол по двадцать миллиграммов утром натощак – он снижает кислотность. Итоприд перед едой – улучшает моторику желудка и уменьшает заброс. И гевискон или альмагель на ночь, если изжога будет мучить. Все это в аптеке без рецепта. Венера распишет дозировки.

– Шоколад я и так не ем, – буркнул он. – Бабская еда.

– Вот и хорошо. Через месяц приходите, посмотрим динамику. Если лучше не станет – тогда и ФГДС сделаем, глянем, что там внутри.

Пашивек тяжело поднялся.

– А Салика моя, выходит, ни при чем?

– Салика, может, и при чем, если жирным кормит. Но вы и сами тоже хороши, потому что питание, алкоголь, режим – это ваша ответственность, не ее.

Он хмыкнул, но без злости, и мягко проговорил:

– Ну, спасибо, токтор. Строгий ты.

– Я не строгий, а честный, дядя Пашивек. А захотите мягкого врача – идите к бабке-шептухе, она вам заговор почитает. Правда, потом с большой вероятностью с язвой в Йошкар-Олу повезут.

Пашивек неожиданно усмехнулся, показав крепкие желтые зубы.

– Ладно, ладно. Посмотрю, как твои советы работают, а потом приду через месяц.

Когда дверь за ним закрылась, Венера подняла голову от карты.

– Он и режим выдержит, и придет, – уверенно сказала она. – Дядя Пашивек слово держит, он упрямый, но честный.

– Значит, вылечим его, раз так, – улыбнулся я.

Не успела Венера дописать карту, как в дверь снова постучали. После Пашивека был мужчина с «головой, которая болит, будто обруч надели». Гипертонический криз на фоне того, что бросил пить таблетки неделю назад – «закончились, а в аптеку некогда было». Я его отчитал, измерил давление – сто восемьдесят на сто десять, – дал каптоприл под язык и велел сидеть в коридоре, пока не снизится.

За ним пришла женщина лет шестидесяти с бессонницей и тревогой. «Места себе не нахожу, доктор. Сердце колотится, руки дрожат». Типичное тревожное расстройство на фоне утраты и одиночества – муж умер в прошлом году, дети в городе, приезжают редко. Я выписал пустырник форте и глицин – больше для того, чтобы было ощущение, что ей помогают, – и посоветовал больше гулять, общаться с соседями. Она кивала, но глаза оставались тусклыми.

Уже у двери она остановилась и тихо спросила:

– Сергей Николаевич… мне станет лучше?

– Станет, – ответил я без паузы. – Но не от таблеток. В вашем случае лечит время. Таблетки просто помогут проще пройти этот этап.

– Спасибо, – чуть веселее кивнула она.

К этому моменту я почувствовал, что желудок прилип к позвоночнику. Венера, словно угадав, поднялась из-за стола.

– Сергей Николаевич, я тут… – замялась она. – С утра пирог не доели. И еще манты принесла. Сама лепила вчера. Со сметанкой. Хотите?