Текст книги "Двадцать два несчастья 5 (СИ)"

Автор книги: Данияр Сугралинов

Соавторы: А. Фонд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Глава 17

Какая должна быть первая реакция врача, который буквально недавно сделал операцию при сложнейшей черепно-мозговой травме, а теперь вдруг лицезреет свою пациентку, скачущую верхом на лошади по полю в глухой деревне? Причем в холод!

Тут два варианта: либо крикнуть «тру-ля-ля!», потому что ничего умнее в голову не приходит, либо покрутить пальцем у виска. Это был какой-то сбой матрицы, если на то пошло, так что у меня на какое-то время просто пропал дар речи.

В общем, я стоял и смотрел. Если бы Фарид не позвонил заранее, предупредив, что Лейла направляется сюда, решил бы, что у меня зрительная галлюцинация. Но нет – Лейла действительно летела ко мне стрелой. На лошади. Более дурацкой картины я не наблюдал никогда в жизни. Сами посудите: волосы всадницы красиво развеваются на ветру, грива и хвост вышеупомянутой лошади тоже красиво развеваются, скакун красиво скачет – а я, как придурок, стою посреди деревенской улицы и не знаю, как на все это реагировать.

Наконец она доскакала до меня и ловко осадила лошадь.

– Сергей! – воскликнула Лейла, спрыгнула на землю и улыбнулась мне во все тридцать два зуба улыбкой победительницы. А затем бросилась мне на шею.

Я терпеливо выдержал объятия и даже похлопал ее одной рукой по спине.

– Здравствуй, Лейла, – сказал я.

– Ты не рад меня видеть? – разочарованно спросила она.

– Скажем так: если бы я не знал, что в это время ты должна находиться в московской больнице и проходить усиленную реабилитацию после черепно-мозговой травмы, то, возможно, и рад был бы, – осторожно ответил я. – А с другой стороны, ты неисправима. Кстати, оглянись – сейчас твоя лошадь убежит.

– Ой, – сказала Лейла и потянула лошадь за повод. – На, подержи, а я поправлю волосы, а то от ветра они совсем запутались.

О том, что это явно были не ее волосы, обритые во время операции, а парик, я тактично напоминать не стал. Тем более, если не знать, отличий никаких – смотрелось очень естественно.

К тому же у меня появилась более насущная проблема. Как я уже упоминал ранее, у меня с животными достаточно сложные отношения. Вот взять хотя бы Валеру и Пивасика – даже два таких мелких негодника пытаются вить из меня веревки и диктовать свои порядки. А тут мне вдруг предлагают подержать целую лошадь. Я не то чтобы боюсь лошадей, но как-то особых поводов общаться с подобными представителями фауны у меня раньше не было. Поэтому, когда Лейла протянула мне повод, я несколько стушевался, но ответить не успел – за спиной послышался голос участкового Стаса.

– О-о, какие у нас гости! – воскликнул он и ловко перехватил повод, давая Лейле возможность заправить волосы. – Скажите, мне мерещится? Или вы и правда та самая Лейла Хусаинова?

От его улыбки можно было зажигать звезды. Я обернулся и посмотрел на него с недоумением. Видимо, мой взгляд был слишком красноречив, потому что Стас адресовал улыбку и мне тоже:

– Я подписан на блог Лейлы, – пояснил он. – У нас в Моркинском районе почти все на Лейлочку подписаны.

– Ой, как приятно! – зарделась Лейла, послав ему дружелюбную улыбку, отчего Стас покраснел еще больше.

– И что? – сказал я, напрочь разбивая этим простым вопросом всю лучезарную атмосферу вокруг. – И что дальше, Лейла? Ну, сбежала ты из больницы, прискакала сюда. Зачем?

– Тебя хотела увидеть! – фыркнула Лейла, которой явно не понравился мой настрой.

Стас моментально принял служебную стойку:

– Сбежала из больницы?

– Я не сбежала, – опять недовольно фыркнула Лейла. – Я написала добровольный отказ от дальнейшего медицинского сопровождения. Имею право, между прочим! Законом не запрещено!

Она скептически посмотрела на меня и высоко вздернула подбородок.

– Можно, – сказал я. – Если осторожно. Ты понимаешь, Лейла, что после того, что ты перенесла, тебе нужно еще минимум полгода из больниц не вылезать и стать их главной пациенткой?

– Фу, это скучно. – Лейла легкомысленно наморщила носик.

– Скучно – это когда ты станешь овощем и будешь пускать слюнки, глядя в стенку тупым взглядом, – сказал я. – А пока это не скучно. Это первичная необходимость. Тебе, Лейла, вообще-то еще и рожать когда-то придется. И как ты собираешься это пройти, если не долечишься? Напрягаться-то будет нельзя.

Я осуждающе покачал головой.

– Ой, когда это еще будет, – насмешливо отмахнулась Лейла. – Жить нужно здесь и сейчас.

Я подавил мучительный вздох. И вот что ты ей скажешь?

Тем временем Стас смотрел на нее и явно плыл.

– Лейла, а вы будете снимать репортаж для своего блога про Чукшу? – спросил он, улыбаясь как придурок.

– Да, – сказала она и одарила его ослепительной улыбкой. – Вот вы видели, как я сейчас на лошади ехала? Красиво, правда? Влад меня снимал. Познакомьтесь, кстати. Во-о-он он едет.

Буквально через пару минут к нам подъехала машина, из которой выпрыгнул хмурый парень с бородой и маленькими глазками. Борода была как у канадского лесоруба, не меньше.

Меня всегда раздражала эта повальная мода на «брутальность», когда мужчины с детскими лицами отращивают бороды, достойные Карла Маркса или Льва Толстого, искренне полагая, что растительность на лице компенсирует отсутствие характера. Простой эксперимент: возьмите игрушечного пупса, приклейте ему паклю вместо бороды… и оцените результат. Примерно так же выглядел этот Влад. Впрочем, сам он явно считал себя воплощением мужественности, потому что приосанился и окинул нас взглядом, полным снисходительного превосходства, словно мы были для него не более чем глупыми ацтеками перед Кортесом.

– Это Сергей Николаевич Епиходов, который сделал мне операцию и спас жизнь, – представила меня Лейла.

И тогда он посмотрел на меня совсем другим взглядом. Стас, кстати, тоже – на его лице промелькнула целая гамма чувств.

– Где ты взяла лошадь? – спросил я Лейлу, чтобы вернуться к реальности.

– Да здесь же у вас замечательная конная ферма, – пожала плечами Лейла. – Дала хозяину десять тыщ, и он разрешил взять любую лошадь и фотографироваться хоть целый день.

– А-а-а, да это же наш Николаша! – хихикнул Стас. – Я знаю его. Кстати, если вы уже закончили, могу отвести коня обратно. А то в прошлый раз у него кобыла сбежала, так пришлось три дня искать, пока мы ее нашли.

– Да, спасибо, – поблагодарила Лейла, одарив его благосклонным взглядом.

Стас просиял, словно выиграл в лотерею, ловко вскочил на коня и поскакал куда-то за пределы Чукши.

А мы остались втроем. Лейла смотрела на меня, явно не решаясь что-то сказать, Влад угрюмо молчал.

Наконец я не выдержал:

– Ну, хорошо, прискакала ты сюда, Лейла. А что дальше?

– Ты не рад меня видеть, Сергей? – опять, уже в который раз, повторила она.

Я пожал плечами.

– Я на работе. Этой ночью у меня была тяжелейшая операция, причем скажу так: она была сложнее, чем у тебя, Лейла. И здесь, в деревне, у меня не было и половины той аппаратуры и помощи специалистов, которые были в Казани. Поэтому я совершенно не выспался и не намерен ни шутить, ни радоваться, ни проводить словесную пикировку. Так что, юная красавица, говори, что тебе надо, а я отзвонюсь Фариду и скажу, что ты доехала. Тебя уже ищут и отец, и все остальные. Да вся Казань, небось, на ушах стоит. И опять я буду крайним.

– Ой, фу, какой ты зануда, – фыркнула Лейла. – Мы сейчас и сами уедем в Казань. Хотела просто тебя увидеть, поздороваться. Но я даже не думала, что ты такой бука.

– Я бука, – согласился я.

– Ты зануда и бука!

– Я зануда и бука, – не стал я оспаривать формулировку. – Поэтому в следующий раз, Лейла, когда решишь сбежать из больницы, чтобы меня увидеть, помни: я к этому отношусь крайне отрицательно.

Лейла раздраженно пожала плечами. Влад уже сел в машину и нетерпеливо посигналил.

– Ну что, едем? – сказал он через окошко.

– Сейчас, минутку! Уже иду! – отмахнулась Лейла.

А сама подошла ко мне почти вплотную и тихо сказала:

– Меня опять пытались убить.

И посмотрела на меня долгим красноречивым взглядом. А потом громко, слишком громко, явно рисуясь перед Владом, добавила:

– Ну, не хочешь общаться – и не надо. Я тогда тоже с тобой общаться больше не хочу!

Развернулась и села в машину, хлопнув дверью. Машина чихнула газами и уехала, оставив меня одного на пустынной улице.

Я остался стоять на дороге.

Ну и что я сделаю с тем, что ее хотели убить? Интересно, кто на этот раз? И чем я могу помочь?

Но подумать нормально мне опять не дали.

Пустырь, где находился участок, был заброшенным и малолюдным, поэтому появление нового персонажа сразу привлекло мое внимание. Пока я пытался сориентироваться, где находится амбулатория, чтобы не заблудиться на этих чертовых тропинках, ко мне подошла Райка.

– Сергей Николаевич, – сказала она, глядя на меня полным страдания взглядом. – Сергей… Пожалуйста, не забирайте у меня Бореньку. Я же не смогу жить без него.

– Пошли, Раиса, проведешь меня до амбулатории, – строго сказал я. – И заодно поговорим, как с тобой дальше быть. А вообще, давай ты сейчас зайдешь в амбулаторию, мы проверим твое здоровье? Хотя бы давление померим. Сколько дней уже пьешь?

Она вздохнула и не ответила.

– Как же ты могла так ребенка довести? Он же чуть не погиб, – продолжал выговаривать я. – И как ты вообще можешь, как мать, ко всему этому так легко относиться?

Райка опять не ответила. Шла рядышком, обдавая многодневным перегаром и запахом давно немытого тела, и молчала.

– Как тебе самой не противно ходить в грязной одежде, смотреть, что твой ребенок ходит в рванье? – продолжал давить на нее я.

И опять она промолчала.

– Я не представляю, что должно было случиться, чтобы ты дошла до такой жизни, – продолжал я. – Да, мне уже сказали, что ты самозабвенно ухаживала за больной матерью и дедушкой много лет. Это, конечно, большое испытание. Подвиг. Однако ты сама выбрала такой вариант. У нас медицина какая-никакая, но есть. Кроме того, добиться помощи социального работника ты вполне могла бы, если бы захотела. Разгрузила бы себя хоть немного. Могла обратиться в ту же мечеть за моральной поддержкой.

– Я христианка, – сказала Райка.

– Значит, в церковь. В любой храм. И тебе бы там не отказали. Но ты предпочла влезть в бутылку. Зачем тебе сдался этот Витек?

Райка тяжко вздохнула, понурив голову.

– Не думаю, что это прям такая любовь, – покачал головой я. – Легче всего сдаться, Раиса, опустить руки и влезть в бутылку. Но это твою жизнь не изменит. Ты себя только все больше и больше загоняешь в угол. Зачем вообще тогда так жить? Это же не жизнь, а какое-то примитивное существование белковых тел!

Райка вдруг остановилась и посмотрела на меня взглядом побитой собаки. А потом заговорила, и, видимо, что-то в ней по отношению ко мне изменилось в лучшую сторону, потому что она перестала мне выкать.

– Знаешь… Когда мама лежала, у нас же и хозяйство большое тогда было. Надо было убраться, управиться с ним, наготовить еды, поменять пеленки, потому что она ходила под себя. А потом и постирать – стирки было очень много, а стирала я руками. Денег на машинку не было. Да и воду из колодца приходилось носить. Приду с работы – и не знаю, за что хвататься. И то, и то надо успеть. У меня все в руках аж горит, а она на меня смотрит и начинает что-то рассказывать. А мне некогда, и я опять уношусь, потому что корову доить надо или гусям корма задать, или еще что-то. Опять забегаю ее покормить, переодеть, помыть, она мне опять хочет что-то рассказать, а мне надо бежать, потому что еще что-то ждет. Все бегом, бегом. А потом она умерла. И я вот сейчас все время думаю: ведь она так хотела тогда со мной поговорить, а я за все эти годы так и не нашла для нее времени. Я настолько виновата! И сейчас бы уже и хотела с ней поговорить, да ее больше нету.

Она посмотрела на меня сухими блестящими глазами и вздохнула. Губы ее дрожали.

Я потрясенно умолк, а затем тихо сказал:

– Раиса, ты можешь винить себя за то, что тогда не поговорила. Но я уверен, что твоя мама прекрасно понимала: ты такая занятая из-за нее. Она видела, как ты падаешь с ног от усталости. И видела, что у тебя не хватает времени развлекать ее разговорами. Думаю, она все понимала. Поэтому не ищи оправданий своему теперешнему состоянию. В крайнем случае всегда можно пойти к ней на могилу и там поговорить. А пока ты нашла прекрасный повод себя обвинять и теперь деградируешь. Причем делаешь это сознательно, Раиса. И пока ты не возьмешь себя в руки, я тебе еще раз говорю – Борьку ты не увидишь. Или я не я.

Я развернулся, оставил потрясенную Райку за спиной и пошел дальше, в амбулаторию, сам.

Там, в приемном кабинете, сидела Венера и, нахмурившись, старательно переносила информацию из журнала в компьютер. При виде меня она подняла голову и сдержанно поздоровалась.

– Здравствуйте, Венера Эдуардовна, – ответил я. – Сегодня так получилось, что меня оставили по графику в Морках. Понимаете, там изменили график, и мне даже не сообщили. Об этом я случайно узнал. А ночью была еще операция.

– Я знаю, – перебила она меня.

Голос ее оставался сухим.

– Ну вот, – развел руками я. – Я вообще не должен был сегодня приезжать, а позвонить вам забыл, извините. Но я думал, что Лида или кто-то другой вам скажет…

– Да, конечно. Не дождавшись вас утром, я позвонила в райбольницу, и мне Лида сказала, что вы сегодня там, – кивнула она, опять углубившись в картотеку.

– А сейчас меня Станислав привез, поговорить с Райкой по поводу вчерашнего, – продолжил я.

– И это я знаю, – кивнула Венера. – Со мной он провел беседу утром.

– Ну и вот… – развел я руками.

– Хорошо, – сказала она, продолжая набивать текст и не отрывая взгляда от экрана.

Повисла напряженная пауза. Я стоял у порога, топтался на месте и не знал, что говорить, а Венера меня демонстративно не замечала. Наконец я не выдержал, потому что ненавижу все эти экивоки и считаю, что лучше сразу все выяснить.

– Венера Эдуардовна, мне кажется, вы на меня сердитесь? – спросил я. – Может, я что-то сделал не так? Неужели это из-за того, что я не сообщил вам? Так я же хотел, но прибежали звать на операцию. Провозился всю ночь, а утром завалился спать и забыл обо всем. Знаю, что виноват, но разве это повод так вести себя?

Венера посмотрела на меня, чуть наклонив голову к плечу.

– Да что вы, Сергей Николаевич, это ведь все рабочие моменты, на которые не стоит обращать внимания. Я представляю, каково вам провести практически за один вечер и ночь сразу две такие сложные операции. Поэтому не придумывайте того, чего нет.

– Но я же вижу, Венера Эдуардовна, что вы сердитесь и не в настроении. Или у вас что-то случилось?

Она подавила вздох.

– Пока вы не скажете, я никуда не уйду, хотя рабочий день уже закончился, – заявил я. – Кстати, вы тоже можете идти домой. Почему вы еще работаете?

– Ну, я же вам говорила, Сергей Николаевич, что задерживаюсь на полчаса утром и на полчаса позже ухожу. Мне разрешили внести изменения в график.

– Да-да, я помню, – поморщился я.

– А вы можете уходить.

– Пока не узнаю причину вашего настроения, никуда не уйду, – сказал я и самым решительным образом сел на стул перед Венерой. – Буду мешать вам работать, пока все не расскажете.

Она не выдержала, и слабая улыбка скользнула по ее бледным губам. Вздохнув, она прищурилась:

– А Лейла – это ваша знакомая?

«Так вот в чем дело!» – понял я ее странное поведение, но вслух, конечно, этого говорить не стал.

– Да, это моя пациентка, – кивнул я. – У нее была сложнейшая черепно-мозговая травма в результате ДТП, и тоже ее привезли ночью. Никто не брался делать ей операцию. Самолет из Москвы долететь бы не успел, поэтому пришлось оперировать практически в полевых условиях. Ну, вы же сами помните, как мы с вами Борьку спасали. И вот она осталась мне благодарна…

– И из-за такой благодарности она прискакала, причем на коне, аж сюда к вам, в Чукшу? Чтобы сказать спасибо? – прищурившись, подчеркнуто недоверчиво спросила Венера.

– Нет, не совсем. Понимаете, у меня есть некоторые проблемы в Казани. Говорю вам это по большому секрету. И это одна из причин, почему я сижу здесь, а не там. А у нее… вы, наверное, знаете, кто у нее отец. И вот она приехала меня предупредить лично. Только, пожалуйста, никому не говорите.

Венера кивнула.

И тут за дверью послышался какой-то скребущий звук.

– Сейчас посмотрю, – сказала Венера и, подхватившись, выскочила из амбулатории.

А я выдохнул. Прямо целый допрос.

– Сергей Николаевич! – Венера забежала обратно. – Представляете, там Райка сидит на ступеньках. Плачет.

Глава 18

– Что мне делать? – зарыдала Райка, едва увидев меня, и начала еще сильнее размазывать слезы.

Как говорится, была бы голова, а тараканы найдутся, поэтому я просто посмотрел на нее и пожал плечами:

– Ну, явно же не сидеть на крыльце амбулатории и выть на всю Чукшу.

– Сергей Николаевич, ну что вы так бессердечно с ней? – подала голос из-за моей спины Венера, которая выглянула из амбулатории и все прекрасно слышала.

– Не люблю манипуляторов, – ответил я и повернулся к Райке. – Раиса Васильевна, вы практически убили своего ребенка. Собственными руками. А сейчас, вместо того чтобы пытаться найти хоть какой-то выход из этой ситуации… Особенно учитывая то, что к вам и участковый благоволит, и Венера, и все остальные, вы пришли на меня давить.

– Я не давлю, – зарыдала еще больше Райка.

– А как это все можно охарактеризовать? – махнул я рукой. – Вы сидите тут эдаким побитым зайчиком, размазываете сопли и слезы, чтобы я вас пожалел и не подписывал документы на изъятие у вас ребенка. Я уже сказал Стасу, что не буду подписывать те документы, чтобы вас не сажали в тюрьму. Но вашего ребенка обязательно нужно поместить в нормальные условия. У вас он жить не будет.

– Я не могу без него, я повешусь!

– Ну вот, опять пошли манипуляции, – вздохнул я. – Повесится она. Ну, вешайтесь, Раиса Васильевна.

Она замерла, явно ожидая, что я начну уговаривать, хватать за рукав, умолять одуматься. Но я только пожал плечами.

– Только учтите – это не как в кино, где человек красиво обмякает и все. В действительности это ужасно: петля пережмет сонные артерии, и первые секунд тридцать вы будете в полном сознании. Глаза вылезут из орбит, причем буквально, это не для красного словца. Давление в голове подскочит так, что лопнут капилляры, лицо станет багровым, потом синим. Язык вывалится изо рта и распухнет, потому что вы его прикусите в судорогах. А судороги будут – ноги начнут дергаться, биться, искать опору, и вы ничего не сможете с этим сделать, потому что руки уже откажут. Обмочитесь, обгадитесь – тело все выпустит разом. И все это время вы будете в сознании, будете чувствовать, как легкие горят без воздуха, в глазах темнеет, а мозг умирает по кусочкам. Минуты три–четыре чистого ужаса, перед тем как отключитесь. – Я нарочно говорил ровно, монотонно, почти скучающим голосом, как на лекции для студентов. – А самое интересное – вас, скорее всего, найдут не сразу. Борька зайдет домой, откроет дверь, а там мама висит с вываленным черным языком, обоссанная, в луже собственного дерьма. А по стеклянным глазам будут лазить жирные зеленые мухи. Как вы думаете, Раиса Васильевна, забудет он это хоть когда-нибудь? Да бедный Борька до конца жизни будет просыпаться в холодном поту!

Райка смотрела на меня расширившимися глазами, и рот у нее аж приоткрылся. Она ждала причитаний: «что вы такое говорите», «не смейте даже думать», «у вас же сын»… Эмпатический модуль показывал, что она в ужасе и вешаться точно никогда не будет, но нужно было дожимать.

– Впрочем, можете не трудиться с веревкой, – добавил я. – Вы и так себя убиваете, Раиса Васильевна, только медленнее. Руки-то дрожат с утра, пока не выпьете, верно? И вы думаете, никто не замечает. Ночью просыпаетесь в поту, сердце колотится так, что из груди выпрыгивает, во рту сухо, как в пустыне, а в голове – страх. Непонятно чего, но такой, что выворачивает наизнанку. Это абстиненция, Раиса Васильевна. И с каждым разом она будет злее.

– И че? – зло усмехнулась она. – Рассольчику выпьешь и нормально.

– Недолго, потому что скоро начнутся судороги, а потом – чертики в углах, голоса, белочка. Знаете, чем такое заканчивается? Либо инсультом – тогда будете лежать овощем и гадить под себя, пока Борька, уже взрослый, будет менять вам памперсы и ненавидеть за украденную молодость. Либо циррозом – живот раздуется, как у беременной, кожа пожелтеет, изо рта будет нести тухлятиной, потому что печень начнет гнить заживо. А может, сердце ночью остановится – тихо, без драмы. Тот же труп для Борьки, только без веревки.

– Вы… – Она сглотнула, голос вышел сиплым, чужим. – Вы же доктор! Да что такое говорите-то…

– Правду говорю. Вы же хотели, чтобы я вас отговаривал? Плакал, умолял? Не буду. Хотите вешаться – ваше право. Хотите допиться до цирроза – тоже. Но Боре всяко будет лучше в детдоме или у приемных родителей, чем рядом с вами. Вы его уже один раз чуть не убили. Где гарантия, что завтра опять не нажретесь, не схватитесь за топор? В алкогольном психозе люди не помнят, что творят. Зачем ребенку такое – влачить полуголодное грязное существование, засыпать под крики и гадать, когда мать снова сорвется?

Она стояла, прижав ладонь к горлу, словно уже чувствовала там веревку. Губы побелели.

– Я думала… – прошептала она. – Я думала, вы скажете «не надо»…

– Не скажу. Решайте сами, Раиса Васильевна. Вы взрослый человек.

Она всхлипнула и, словно заведенная, начала раскачиваться, обняв себя за плечи, и повторять одно и то же:

– Что мне делать? Что мне делать? Что мне делать?..

– Я же вам сказал, что делать! – рявкнул я. – Или вы настолько пропили мозги, что совершенно не запоминаете все то, что я вам буквально минуту назад говорил?

– Я запомнила, – испуганно пролепетала Райка.

– И что сделали? Вот с момента нашего разговора прошло уже минут двадцать. И все эти двадцать минут вы сидите тут на крылечке, изображаете из себя умирающего лебедя, вместо того чтобы начать действовать.

– Я не могу…

– Почему не можете?

– Потому что дома Витька, и он меня убьет!

– Но это тоже легко решается. Есть участковый Станислав, к которому можно подойти, написать заявление на Витьку. Он его суток на пятнадцать закроет, отвезет в Морки. У вас будет свободное время. И вы сможете спокойно привести весь дом в порядок.

– У меня денег на ремонт нету…

– Денег на ремонт нет – причина уважительная, но вы же можете хотя бы вымыть дом, проветрить после ваших многодневных загулов и оргий, постирать белье? В конце концов, просто наготовить еды, помыть полы…

– Продуктов нету, – перебила Райка.

– Вы что, летом и картошку не сажали?

Рая вздохнула, и я по ее виду понял, что ничего она не сажала. Ни она, ни Витек. А Борька по малолетству вряд ли умеет.

– Ну, в таком случае я даже и не знаю, что вам предложить. Убираться в доме вы не хотите, заняться своей жизнью не хотите. А ребенка куда вы собираетесь привести? В тот грязный хлев, в котором сейчас живете?

Она опять печально вздохнула.

– Рая, если хочешь, я могу помочь, – тихо сказала Венера. – Вместе уберемся…

Я окончательно разозлился:

– Венера Эдуардовна, идите-ка в амбулаторию и продолжайте свою работу, – процедил я. – А вы, Раиса, идите к себе. Зайдите к Станиславу, пусть он забирает Витька, и приведите дом в порядок. У вас есть целая ночь и завтрашние сутки. Я послезавтра утром буду здесь и проверю, в каком состоянии находится ваше жилье. От того, как вы это все сделаете, будет зависеть, увидите ли вы своего ребенка или больше никогда о нем даже не услышите.

Райка зарыдала и поднялась, а я ей сказал вслед:

– Запомните, Раиса: от любой беды, от любой проблемы, от любого несчастья есть только одно средство – труд. Чем больше неприятности – тем больше надо работать. Только так можно выйти из замкнутого круга.

– Я всю жизнь работаю, и что в результате имею⁈ – выпалила навзрыд Райка.

– Вы всю жизнь работаете, при этом изображая из себя жертву. А после смерти ваших матери и деда у вас появилась возможность жить так, как вы хотели: в нормальной семье, в любви, спокойно растя ребенка. Чем же вы занялись? Сели на стакан? Поэтому не надо сейчас искать крайних. Но пока еще в ваших руках возможность хоть что-то исправить. А дальше – как хотите.

Я развернулся и пошел в амбулаторию, не оборачиваясь и не слушая, что Райка там рыдает на улице. Сейчас ей нужно проплакаться, вволю пожалеть себя, разозлиться, а потом она, надеюсь, примет нужное решение и возьмется за ум.

Когда я вошел в приемный кабинет, Венера сидела с совершенно отрешенным лицом и невидяще смотрела в стенку. Со мной она не разговаривала. То ли из-за Лейлы, то ли из-за того, как жестко я поговорил с Райкой. Но объясняться еще и с ней смысла не было, как бы она мне не нравилась.

Так что, взяв еще две справки, которые нужно отвезти в Морки, я обратился к девушке:

– Венера Эдуардовна, я сейчас ухожу в Морки. Рабочий день закончился. Вы тоже закругляйтесь, у вас уже через пять минут заканчивается рабочий день. Идите домой, отдыхайте. Завтра я буду в Морках, а послезавтра вернусь. Поэтому распределяйте, если будут больные, все так, чтобы можно было охватить весь участок. Если будут сложные случаи – звоните мне. Вот номер телефона.

Я написал его на листочке, положил ей на стол. Она даже не взглянула. Я забрал свои вещи и направился к выходу. Уже на выходе обернулся и сказал:

– И не надо на меня сердиться, Венера Эдуардовна. Потому что вы можете пойти и все сделать вместо Райки – даже не сомневаюсь. И вы хотите как лучше. Но этот квест Райке нужно пройти самой. И от того, как она справится с этой ситуацией, зависит вся ее дальнейшая жизнь. Понимаете? Если вы все так и будете водить ее за ручку: вы, Станислав, Александра Ивановна, Лида и другие, – она так и останется пропащим человеком. Если же она сама возьмет себя в руки и начнет свою жизнь вытаскивать из грязи – может, есть еще какой-то шанс, что у нее хоть что-то получится. Не мешайте ей, пожалуйста.

Венера вскинулась, хотела что-то сказать, но только кивнула.

– Ну, уже хорошо. Всего доброго! – сказал я и вышел из амбулатории.

* * *

Я шел по дороге на Морки и вдыхал свежий воздух последних дней осени. По вечерам уже слегка подмораживало, под ногами сухо хрустела земля. Пахло мхом и лесной грибницей. Воздух аж звенел от чистоты и хрустальности. Остатки сухих листьев шуршали на ветвях деревьев. По обе стороны дороги стеной росли ивы, березы, осины, ели. Небольшой ворчливый ручеек пересекал дорогу, я прошел по мосту, не останавливаясь и порадовался, что никого из людей сейчас нет. Что стоит такая гулкая пустота и звенящая на много километров тишина.

С тех пор, как попал в это тело, не было ни дня без приключений. Даже на даче у родителей что-то происходило. А побыть на природе в тишине – такой возможности не выпадало ни разу. Утренние пробежки с Танюхой не в счет.

Сейчас же я шел быстрой походкой на Морки по абсолютно безлюдной дороге и наслаждался густой медитативной тишиной. Которая так приятно обволакивала, снимая все напряжение последних дней. Я советовал Венере принимать лесные ванны и медитации в тишине, а сам этим совершенно не занимаюсь. Ну что ж, значит, нужно использовать такую возможность, пока живу здесь, в замечательном Моркинском районе, и хоть немного заняться этой стороной своего здоровья. А то скоро уеду в Москву, а там шум, гам, многолюдность, борьба с Ириной, с Лысоткиным и Михайленко… И уже остановиться и выдохнуть там уж точно будет некогда.

Я улыбнулся своим мыслям и, приняв такое решение, заторопился дальше.

Вековые ели обступали дорогу темными стенами, и ветер тихо, едва слышно, зашелестел хвоей.

Вдруг я увидел идущую навстречу женщину – пожилую, в платке, с корзинкой. Поравнявшись, она остановилась и уставилась на меня:

– Ты, что ль, новый доктор, который Сергей Николаич?

– Да.

– А-а, – протянула она. – Слыхала. Говорят, руки у тебя золотые, Сергей Николаич. Ваську-то Анохина спас, который копытом по башке получил.

– Стараюсь.

Она кивнула, но не уходила – разглядывала меня, будто примеряла что-то.

– Ты вот что, Сергей Николаич. Ночью здесь не ходи. Ходи во-о-он по той дороге. Она тоже в Морки идет. А здесь не ходи. И к Глухому озеру не суйся – там люди пропадают. А если пойдешь – обувку переодень наоборот, левую на правую. И не оборачивайся, если кто окликнет.

– Почему?

– Потому что, – сказала она веско, будто этим все объяснялось. – Ладно, бывай, Сергей Николаич. Деду Элаю привет передай, скажи, бабка Евдокия кланялась.

И пошла дальше, не дожидаясь ответа. Я посмотрел ей вслед, пожал плечами и продолжил путь. Да и что за дед Элай, я был без понятия. Может, тот рыжеусый дед-всезнайка, у которого везде свои люди?

Странный здесь народ. Впрочем, в деревнях везде так: свои приметы, страхи. За годы работы я повидал пациентов со всей России, и каждый второй верил во что-нибудь: в сглаз, в порчу, в бабок-шептух и заряженную воду Чумака. Даже вон Михалыч к шаманке какой-то в Красноярский край порывался ехать. Мы с коллегами с этим боролись, а потом махнули рукой – лишь бы лечились.

И вот стоило так подумать, как справа в темноте что-то хрустнуло. От неожиданности я замер, вглядываясь во мрак между стволами. Хруст повторился, причем звук был такой, словно ко мне кто-то подкрадывался.

– Кто там?

Из темноты вышел невысокий, сутуловатый старик в выцветшей телогрейке и резиновых сапогах. За спиной маячила вязанка хвороста, перетянутая веревкой. Лицо дедка было морщинистое, скуластое, обветренное. Похоже, мариец. Он остановился в нескольких шагах и долго смотрел, не мигая, светлыми, словно ртуть, глазами.

– Добрый вечер, – сказал я.

Старик кивнул, но не ответил. Потом произнес что-то по-марийски – мягкие, певучие звуки. Я развел руками:

– Не понимаю. Простите.

Он усмехнулся беззубо, без насмешки, и перешел на русский:

– Ты московский доктор.

Прозвучало это как утверждение, а не вопрос – старик был уверен, что так и есть. Видимо, перепутал: услышал от местных про столичного доктора и решил, что из Москвы.

– Не совсем, я из Казани, – поправил я.

Старик посмотрел на меня долгим взглядом, потом медленно покачал головой и певуче произнес:

– Телом – казанский. – Он постучал пальцем по виску. – А головой – московский.

Я хотел возразить, но осекся. Старик смотрел спокойно, без вызова – просто констатировал факт. Откуда он это взял – непонятно, но спорить почему-то не хотелось.

Мы помолчали. Старик перехватил вязанку поудобнее и вдруг сказал:

– Чудеса вокруг, а люди не видят, – усмехнулся дед. – Мать моя овду видела. Это злой дух такой. Матери тогда четырнадцать было, это до войны еще было. Вышла она в огород, а там вдоль прясла то ли идет, то ли крадется. Высокая и вся в шерсти. Идет не шибко быстро, останавливается, нагибается, дальше идет. Мать к соседу побежала, вместе смотрели – стоит, не уходит. А потом за овраг ушла. Отец с ружьем ходил, сказал, что следы нашел – шерсть на кустах.