Текст книги "Двадцать два несчастья 5 (СИ)"
Автор книги: Данияр Сугралинов
Соавторы: А. Фонд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)
– Я ж ему говорю! Поешь, говорю! А он – «не хочу, не хочу»!
– Теперь захочет. – Я поднялся, отряхнул колени и поморщился, потому что фуфайка Анатолия была безнадежно испачкана вареньем. – И еще. Игорь, тебе нужно обследовать печень. УЗИ, биохимия крови. Если продолжишь в том же духе, следующий приступ может закончиться комой.
Игорь поднял на меня мутноватые глаза.
– Да ладно, Николаич, подумаешь, перебрал маленько…
– «Маленько» – это когда голова с утра болит, а когда ты лежишь на полу и не можешь вспомнить собственное имя – это уже не «маленько», это твой организм-бедолага кричит, что ему плохо. Впрочем, чего спорить. Хочешь жить – слушай, а не хочешь – твое дело, я не нянька.
Людмила Степановна вскочила и схватила меня за руку.
– Сергей Николаич, спасибо вам! Спасибо! Я уж думала – все, помер мой Игорешка!
– Не помер. Но в следующий раз может не повезти.
Я высвободил руку и пошел к выходу, но обернулся в дверях.
– И накормите его сейчас нормально. Кашей с котлетами той же, чтобы уровень глюкозы выровнялся, а то опять качнет.
– Да-да, конечно!
Уже на крыльце меня догнал голос Людмилы Степановны:
– Сергей Николаич! А про болото – это я так, не со зла! Обливайтесь на здоровье! Хоть из пожарной машины!
Я хмыкнул, не оборачиваясь, и пошел обратно на свой участок.
Утреннее солнце уже поднялось над крышами и вовсю золотило окрестный пасторальный пейзаж, на улице чуть потеплело – насколько вообще может потеплеть поздней осенью в Морках. Где-то лаяла собака, кудахтали куры, из соседнего двора тянуло дымком от печи.
Валера осторожно выглянул из-за угла дома, явно решая, можно ли уже вылезать из укрытия.
– Все, – сказал я ему. – Ложная тревога. Игорек просто забыл, что печень не запасное колесо, ее не поменяешь.
Валера мяукнул и потрусил ко мне, требовательно задрав хвост.
Блин, нужно все-таки прикупить фуфайку. И желательно темную.
Дома я прикинул план действий на день. Так как сегодня по новому графику я должен был работать в Морках, и времени до начала рабочего дня еще было достаточно, я торопливо проглотил свой завтрак, подхватил чашку с кофе и пошел в комнату листать новости, просматривать электронку и соцсети.
Обычно я старался с утра этим не заниматься, но спал я сегодня мало, ночь вышла крайне тяжелая, так что сонную одурь из себя нужно было выгнать хоть тем же быстрым дофамином.
Я врубил свой новый ноутбук и углубился в новости. Кратко просмотрев основные политические события (обычно я читаю там только заголовки, чтобы убедиться, что мир пока стоит на месте), перелистнул сообщения о том, что какая-то фотомодель рассталась с очередным мужем, а затем влез в раздел «Наука» и капитально так завис.
И было отчего: в Академии наук чествовали профессора Лысоткина и доцента Михайленко за исследование в области нейрохирургии, которое сделал я.
У меня аж в глазах потемнело. Зарычав от ярости и широко размахнувшись, я швырнул кружку в стену – она разлетелась вдребезги, и кофе расплескался бурыми потеками по обоям.
Что-то вякнула Система, но я не хотел успокаиваться, потому что ярость требовала выхода.
Последней каплей стал Пивасик, задумавший вдруг спеть что-то из шансона:
– Крысу выведет жизнь сама из хат…
– Заткнись! – взревел я.
Пивасик заткнулся на полуслове и притворился мертвым, а Валера, который потихоньку подбирался ко мне с целью прыгнуть на колени, прыснул обратно на кухню.
А я, устыдившись, что напугал питомцев, застонал от бессильной злости. Не успел! Пока я тут изображал из себя хорошего и внимательного доктора, в Академии наук мои лавры пожинают плагиаторы!
Мрази. Впрочем, за полвека в науке я убедился в одном устойчивом паттерне: интеллектуальное воровство, в отличие от обычного, обладает свойством накапливать отложенные последствия. Причем это никакая не мистика, а банальная статистика наблюдений.
Дело в том, что плагиатор присваивает результат, но не путь к нему. Он получает формулу, но не понимание, почему формула именно такова. И когда на конференции или защите ему задают неочевидный вопрос, он не способен ответить, потому что никогда не проходил через тупики, ошибки и озарения, которые пережил настоящий автор. Эффект Даннинга – Крюгера в чистом виде: человек настолько некомпетентен, что не осознает глубины собственной некомпетентности, пока не столкнется с ней публично.
Я видел это много раз за свою карьеру. Сначала триумф, потом неловкие паузы на вопросах, слухи в кулуарах и, наконец, тихое профессиональное забвение. Репутационный крах бывает особенно сокрушительным, поскольку падать приходится с чужой высоты.
Но есть и другое. То, что я не могу объяснить рационально, хотя и наблюдал достаточно часто, чтобы перестать считать совпадением. Плагиаторам почему-то перестает фартить и за пределами профессии: у одного сгорела дача, у другого ушла жена именно к тому аспиранту, которого он когда-то обокрал, у третьего нашли опухоль через полгода после защиты чужой диссертации. Связь без очевидной причины, но слишком устойчивая, чтобы ее игнорировать.
Мой дед называл это просто: «Бог шельму метит». Я, выросший в советской науке, долго сопротивлялся подобным формулировкам, но с годами пришел к выводу, что некоторые закономерности существуют независимо от того, можем мы их объяснить или нет. Можно называть это кармой, можно – статистическим шумом с подтверждающим смещением. Но я верю в первое.
Но это будет потом, а мне хотелось сейчас!
И тогда я понял, что сейчас сделаю что-то непоправимое. Выходить из себя, однако, было никак нельзя. Мощным усилием воли я попытался продышаться: глубокий вдох на четыре счета, наполняя легкие до предела, затем задержка на семь – и в эти секунды кровь словно густеет, замедляется, – и, наконец, долгий выдох на восемь, выпуская воздух тонкой струйкой, пока не останется ничего.
Не помогло. Красная пелена никуда не делась.
Еще раз: вдох – четыре, и ребра расходятся, задержка – семь, и сердце стучит в висках, выдох – восемь, и плечи опускаются сами.
Снова мимо.
Только с третьей попытки пелена наконец отступила. Я выдохнул и пошел на кухню, где заставил себя медленными глотками выпить большой стакан воды, а потом продышался еще раз – уже для закрепления.
Помогло. Хоть мало, но лучше, чем ничего. Руки все еще противно дрожали от вопиющей несправедливости.
Снова тренькнула Система, и я опять застонал – эта вспышка ярости отняла у меня две недели жизни! Счет к Лысоткину и Михайленко еще больше возрос.
Чтобы не натворить ничего такого, я пошел во двор.
Сегодня я специально решил не бегать – не отошел еще после тяжелой операции, не выспался, ни к чему грузить не восстановившийся организм. Думал, дойду быстрым шагом до больницы, а побегаю уже вечером. А то для сердца накладно будет.
Но сейчас, после таких новостей, я решил немного порубить дрова. Нужно было выпустить пар, иначе взорвусь от негодования. Я всегда очень сильно переживал, когда видел несправедливость, особенно если она затрагивала меня или близких, но такое мерзкое, гнусное воровство чужой работы – это уже за гранью добра и зла.
Я схватил топор, поставил его на полено и жахнул – н-на!
Представил, как лопается череп Лысоткина.
Еще полено. Н-на!
Череп Михайленка раскалывается надвое.
Новое полено – н-на! Н-на!
Я рубил и рубил, не обращая внимания ни на что, да так, что мне стало жарко.
И тут сквозь яростный туман в голове я услышал, что меня зовут.
– Сергей Николаевич! Сергей Николаевич!
Я развернулся.
Видимо, в этот момент у меня было такое дикое лицо, что соседка Людмила Степановна аж отпрянула с тихим ойканьем.
Это меня моментально отрезвило.
– Что такое? – спросил я недобрым голосом.
Но она лишь покраснела и не смогла выдавить из себя ничего, хоть и силилась. Ее выпученные глаза смотрели куда-то справа и вниз.
Я перевел взгляд на руку и обнаружил, что продолжаю держать топор.
Изо всей силы вогнал его в колоду и затем развернулся к соседке:
– Что опять случилось, Людмила Степановна? – спросил я ее почти нормальным голосом.
– Ох, напугали вы меня, Сергей Николаевич, – пролепетала она.
– Вы ради этого оторвали меня от дров? – прищурился я и, к несчастью, все-таки сорвался: – Чтобы сообщить, что я вас напугал? Или с Игорем что-то еще случилось?
От моего злого напора соседка сдала назад и жалко залепетала:
– Я не потому! Не потому! Игорек в порядке… Но вы же врач! А там… Там Смирновы!
– Что Смирновы? – спросил я, и Людмила Степановна залопотала еще быстрее:
– Кажется, померли они! Я заглянула к ним. Хотела напомнить про долг. У них же сегодня пенсия. Так-то они всегда отдают. Но только напомнить надо. А иначе забудут. Все мозги пропили. Но они честные. Отдают всегда…
– Так что с ними? – поторопил соседку я.
– Лежат на земле и не дышат. У Ерошки морда вся синяя аж. У него и так она всегда на третий день синяя делается. А это – прямо почти черная. А Любка так вообще…
– Идем! За мной! – на ходу велел я и побежал во двор к Смирновым.
Людмила Степановна аж взвизгнула от взволнованного восторга и рванула за мной.
Мы выскочили на дорогу и устремились ко двору Смирновых. У калитки справа стояли две женщины. Одну я раньше видел – тоже соседка. Вторая, очевидно, ее знакомая, пришла к ней и зацепилась языком.
При виде нас они прервали обсуждение явно турецкого сериала, и соседка спросила Людмилу Степановну:
– Что случилось?
– Смирновы померли от пьянки. Веду вот доктора! – выдохнула абсолютно счастливая и преисполненная сознанием собственной важности Людмила Степановна, еле поспевая за мной.
– Да ты что⁈ Божечки мои! – восторженно ахнули женщины и тоже устремились за мной.
Не пробежав и сотни метров, мы увидели какого-то дядьку в старой куртке, резиновых сапогах и кепке, идущего нам навстречу. На плече он нес удочку, а в садке – пару мелких карасиков, таких, что смех один.
– Чего это вы? – удивился он.
– Да беда какая! Смирновы померли! – на бегу прокричала Людмила Степановна. – Вот ведем доктора! Спасать будем!
– Е-мае! – охнул мужик и припустил вслед за нами.
Таким образом нас стало уже пятеро. Однако по дороге мы собрали еще троих.
И вот такой небольшой толпой вломились к Смирновым.
Глава 16
Я хотел вскочить в дом первым, но Людмила Степановна меня опередила. Словно керинейская лань, она резво юркнула внутрь, распахнула дверь, и мы всей небольшой толпой замерли в немом изумлении.
Картина, представившаяся нам, была достойна кисти сразу всех великих художников, от Рембрандта до самого Леонарда Парового. На полу в живописных позах раскинулись и возлежали Ерофей Васильевич Смирнов личной персоной и дражайшая супруга его, Любовь Павловна. Чета Смирновых мирно почивала, оглашая все пространство жилого помещения могучим хоровым храпом аж в четыре октавы. Глядя на них, сразу становилось завидно – людям так хорошо спалось, а тут на работу идти надо.
– Так они живые! – разочарованно сказал дядька-рыбак и задумчиво почесал затылок удочкой.
– Точно живые! Что ж ты, Людка, опять все напутала, – возмутилась соседка. – Всполошила всех, еще и доктора притащила.
Дядька скептически перевел недоуменный взгляд на Людмилу Степановну, укоризненно тряхнул судком с мелкими карасиками и спросил:
– С чего это они вдруг померли?
Народ за спиной начал смеяться.
– Ой, да я прибежала, а они лежат, не дышат! – всплеснула руками интеллигентная соседка. – Да кто ж знал, что они оживут⁈
Я посмотрел на все это и спросил:
– Сколько дней они уже так пьют?
Женщины призадумались, и местные начали переглядываться. Людмила Степановна нахмурилась, принялась загибать пальцы, шевеля губами и явно подсчитывая. Наконец неуверенным голосом сказала:
– Пошел четвертый…
– У обоих уже интоксикация тяжелой степени, – сказал я. – Без госпитализации это может закончиться реанимацией. Или моргом. Вызывайте скорую.
– Да ну! Никогда так не делали, – укоризненно возразил дядька с удочкой. – Всегда сами из запоя выходили, похмелялись, и все хорошо было. Зачем же режим людям нарушать?
– Я им лучше рассольчику капустного принесу, – заявила женщина, которая самой последней присоединилась к нашей процессии. – Я здесь по соседству живу, и у меня капуста на все Морки самая лучшая!
– Рассол – это просто соль и вода, – хмыкнул я. – Он ничего не лечит и может ухудшить состояние.
Система молчала, поэтому, приблизившись к Смирновым, я по очереди пощупал им пульс. Все было нормально, дыхание имелось, хоть и слегка затрудненное. Судороги, да и то изредка, наблюдались только у Любови Павловны. Я осторожно положил ее набок, чтобы, если что, не захлебнулась рвотными массами. А ее супруг и так уже лежал на боку, поджав ноги под себя, в правильной позе.
– Нужно дать им хотя бы активированного угля, – предложил мужик с карасями. – Только где его взять?
– Да есть уголь, они же постоянно на нем и живут, – сказала та женщина и уверенно полезла наверх, в антресоли.
Она немножко там покопошилась, пошуршала и вытащила облезлую коробочку из-под обуви, в которой обнаружился пустой залапанный стакан, надкусанный и завядший огурец, пустая пачка из-под анальгина, засохший пузырек из-под зеленки, вьетнамский бальзам «Звездочка» и практически целая упаковка активированного угля.
– Вот! – обрадованно сказала женщина. – Нужно заставить их выпить, когда немного придут в себя. А еще лучше все-таки промыть бы им желудки…
– Да не надо ничего промывать! – начали ее все отговаривать. – А то смысл тогда пить? Деньги только на ветер.
– Да и уголь им уже не поможет, – покачал головой я. – Алкоголь давно всосался в кровь. Промывать желудок тоже сейчас нельзя, потому что они в полусознании – могут захлебнуться. Правильнее всего, если очнутся и смогут глотать, дать сладкий чай или сахар. Сейчас опаснее всего падение сахара. Чтобы не было, Людмила Степановна, как утром у вашего Игорька…
И тут внезапно случилось чудо: то ли при слове «пить», то ли при слове «алкоголь» Любовь Павловна вдруг села и посмотрела на меня расфокусированным мутным взглядом.
– Ты кто? – спросила она сильно заплетающимся голосом.
– Доктор, – ответил я.
– Слышь, доктор, выпить есть? – поинтересовалась она, тщательно выговаривая согласные буквы и не очень тщательно гласные.
– Нет, – сказал я. – Вам сейчас нужна медицинская помощь, Любовь Павловна.
– Да иди ты! – возмутилась Любовь Павловна и, видимо, от разочарования такой черствостью и бессердечностью, замахнулась на меня стаканом, но не попала. Стакан, хоть и пустой, перевесил ее руку, и она с ним вместе завалилась на спину, после чего сразу же захрапела.
– Пусть спят, – вздохнул дядька и вдруг ни к селу ни к городу спросил: – Кому рыба нужна? Поймал вот трех карасиков. А что я с ними делать буду? Да и чистить лень.
– Я бы Валере забрал, – подумав, сказал я. – Сколько я вам должен?
– Да так забирай, – махнул рукой дядька. – Я же просто для удовольствия ловлю.
Вооружившись пакетом с тремя мелкими карасиками, я заторопился домой, но прежде предупредил:
– Четвертый день запоя и судороги – это уже не просто похмелье. Без больницы они могут просто не проснуться. А проснутся сегодня – не проснутся завтра. Имейте в виду в следующий раз.
Сказав это, заспешил обратно, чтобы подготовиться к началу рабочего дня.
Но, как бы я ни спешил, пока вернулся, пока переоделся, пока отдал карасей взбудораженному таким событием Валере, времени прошло полно, и на работу я категорически опоздал. Поэтому, когда прибежал в больницу, на часах было уже далеко за девять.
В больнице я сразу направился к Лиде, но на месте никого не обнаружил, а кабинет был заперт на клюшку. Видимо, Лида, понимая, что я захочу закончить наш вчерашний разговор, которому помешала операция, активно от меня пряталась.
А спустившись вниз через главный холл, я вдруг увидел преинтереснейшую картину.
Говорят, раз в жизни и лопата стреляет. Очевидно, для Ачикова этот «раз в жизни» грянул именно сейчас. Потому что в холле, напротив доски с почетными работниками больницы, сгрудились несколько репортеров, журналист местного телевидения и оператор с кинокамерой. Им красиво позировал Ачиков, который взахлеб рассказывал о том, как высокопрофессионально прошла сложнейшая в истории моркинской больницы, да и целой Вселенной, операция и как героически он спас человека. Его забрасывали вопросами, а он с умным и слегка печальным видом на все отвечал.
Я остановился и внимательно слушал. И тут наконец взгляд Ачикова наткнулся на меня. Он запнулся на полуслове, мэкнул и смертельно побледнел, а я продолжал на него пялиться, не говоря ни слова. Только начал мрачно улыбаться.
Повисла нехорошая пауза.
Журналисты, все как один, дружно развернулись и посмотрели на меня – сначала с интересом, а потом с предвкушением.
Но тут Ачиков сориентировался, выдавил из себя кривую улыбку и бесцветным голосом сказал:
– Э-э-э… также участие в операции принимал и мой коллега из Казани. Знакомьтесь – Сергей Николаевич Епиходов. Может, он тоже захочет сказать пару слов?
Оператор навел на меня камеру, журналисты ощетинились диктофонами, словно сердитый дикобраз на еще более сердитого дикобраза. А я посмотрел на них всех и скромно улыбнулся.
– Спасибо, коллеги, – сказал я. – Пожалуйста, можно этот момент вырезать из эфира? Я вам сейчас все объясню, но только при условии, что вы выключите всю аппаратуру.
Журналисты сделали стойку и заинтересованно посмотрели на меня. Диктофонами они защелкали, а оператор даже опустил камеру, но не сильно.
– Я собираюсь поступать в аспирантуру, в Москву, – продолжил я. – И мне не нужно, чтобы меня взяли как «того героического врача из телевизора». Потому что, если вдуматься, что это за формулировка такая – «врач спас человека»? А остальные врачи что делают, по-вашему? Мы все этим занимаемся, каждый день. Так что пусть уж Сергей Кузьмич отдувается за нас за всех, раз вызвался.
Я кивнул в сторону Ачикова. Журналисты не возражали. Тем более что материал уже почти был почти готов.
Ачиков сначала стоял с выражением человека, который проглотил лягушку и не знал, то ли дожевывать, то ли делать вид, что так и было задумано. Но потом сообразил, что ситуация складывается в его пользу, просиял и зыркнул на меня с почти влюбленной благодарностью. После чего продолжил интервью, живописуя в еще более ярких красках, как благодаря слаженной работе медперсонала моркинской больницы был спасен человек.
Я пошел дальше.
Честно говоря, мне было глубоко плевать на эту славу. Зато совершенно не плевать на другое: если моя физиономия попадет в региональные новости, Рубинштейн с Харитоновым об этом узнают. А узнав, непременно начнут звонить сюда и гадить, потому что такие люди просто не могут иначе. Мне же нужна характеристика для аспирантуры, и портить отношения с местным начальством я не собирался.
Лида еще в первый день показала мне рабочее место. Туда я и направился. К приему меня пока не допускали, так что оставалась документация.
Буквально через несколько минут, когда я еще не успел разобраться, на чем же была закончена последняя запись, в кабинет ворвался Ачиков. Он был весь взмыленный, но пребывал в глубоко приподнятом настроении.
– А ты сечешь, Серега! – воскликнул он и дружески хлопнул меня по плечу. – Ишь какой, тайны развел!
Он был абсолютно счастлив.
Не успел я ответить, как прибежала запыхавшаяся Лида. В глаза она мне старалась не смотреть.
– Сергей Николаевич! – воскликнула она. – Тут Стас приехал, участковый из Чукши. Вам надо ехать в Чукшу и дать показания.
– Хорошо, – сказал я. – Но у меня же по графику сегодня Морки. Как это все оформить, чтобы мне прогул не поставили?
– Ой, я все сделаю, – махнула рукой Лида.
– Да так иди! Ты что! Все же свои, – заявил Ачиков.
– Нет, нет, нет, – категорически не согласился я. – Давайте официально пойдем к Александре Ивановне, сообщим ей, получим разрешение, и только потом я куда-нибудь двинусь. Не хочу получать прогулы.
Все на меня посмотрели как на придурка, а я сказал, пожав плечами:
– Мало ли что.
Довод был железным, присутствующие приняли его безоговорочно. На этом инцидент был исчерпан, и мы так и сделали – вытащили из главврача разрешение ехать в Чукшу.
А на крыльце больнице меня уже ожидал невысокий коренастый паренек примерно лет тридцати.
– Стас, – коротко и совсем не по форме представился он и поздоровался со мной за руку.
– Сергей.
– Да, я знаю. Сергей Николаевич Епиходов. Нам с вами сейчас нужно проехать в Чукшу, вы мне сперва дадите показания, а потом мы освидетельствуем Райку.
– Ну хорошо, – пожал плечами я.
Мы сели в его служебный уазик и тронулись. По дороге Стас ничего не говорил, только печально вздыхал. Пытаясь понять, по поводу чего причитания, я изучил его эмоции:
Сканирование завершено.
Объект: Стас, около 30 лет.
Доминирующие состояния:
– Сострадание искреннее (81%).
– Чувство профессионального долга (73%).
– Усталость эмоциональная (54%).
Дополнительные маркеры:
– Тяжелые вздохи, паузы перед ответами.
– Прямой взгляд при объяснении истории Райки.
– Напряженная поза, руки сжаты на руле.
Затем не выдержал и многозначительным голосом сказал:
– Жалко Райку. Хорошая баба.
И мне сразу стало все понятно. Вспомнив слова, которые я вчера слышал от разных людей о Райке, я согласился:
– Да, мне говорили, что она, как с сожителем связалась, сразу пошла по наклонной.
Стас опять тяжко вздохнул и посмотрел на меня нечитаемым взглядом, а я прекрасно понял, что он имеет в виду. Он тоже понял и отбросил все реверансы.
– Понимаешь, – загорячился парень, – у Райки была очень больная мать. Отец бросил ее, еще когда Райка только родилась. После родов она вообще почти перестала ходить, и Райка ее больше двадцати лет обхаживала, лежачую. А еще у нее на руках был больной дедушка, и она их всех сама досмотрела и похоронила. Конечно, от такой жизни она начала понемножку прикладываться к бутылке. Потом появился вот этот Витька, это она от него родила Борьку. Потом его посадили… Она вроде взяла себя в руки, занялась ребенком. А потом вот этот Витька вышел, и они вместе начали бухать.
– Жалко женщину, – вздохнул я. – Все силы, всю свою жизнь отдала больным родственникам, а теперь и жизнь ей не мила. Я это понимаю. Но ради ребенка-то можно было потерпеть? Да и в конце концов, даже если бы и не было никакого ребенка… что, нельзя найти смысл существования?
Стас посмотрел на меня и опять вздохнул.
– Что вы от меня хотите? – спросил я.
– Может, мы что-то подумаем? – тихо сказал Стас, не глядя мне в глаза.
Мы как раз подъехали, но не к амбулатории, а к небольшому домику, практически размерами с амбулаторию или даже чуть поменьше.
– Здесь находится мой участок, а с другого входа – отделение почты, – сказал Стас. – Проходите.
Мы прошли в мрачный кабинет с темно-оливковыми стенами, где стояли только стол и несгораемый шкаф, выкрашенный сероватой масляной краской. Ни компьютера, ничего больше не было, только на столе единственным светлым пятном лежала стопка желтоватых бланков.
Стас вытащил из несгораемого шкафа папку, раскрыл ее и положил передо мной. Мне он предложил сесть на стул напротив.
Я согласился, а Стас посмотрел на меня и сказал:
– Сейчас, еще минуточку.
И вышел в боковую дверь, а через секунду в кабинет заглянула женщина. Сразу было видно, что она хорошо и много пьет, потому что походка у нее была шатающаяся, а под запухшими глазами расплылись начинающие уже желтеть синяки. Она плохо выглядела, и определить возраст – то ли тридцать пять, то ли семьдесят пять – было невозможно. Неопрятно зачесанные грязные сальные волосы с отросшими седыми корнями, лицо, не знавшее крема, руки с обломанными ногтями. Поверх засаленного халата была накинута такая же грязная, в пятнах, куртка, на капюшоне которой мех практически облез. Она посмотрела на меня умоляющими глазами и всхлипнула.
– А вот это и есть наша Райка, – сказал Стас. – По документам значится как Раиса Васильевна Богачева.
В то же мгновение Система запустила сразу два модуля диагностики.
Диагностика завершена.
Объект: Раиса Васильевна Богачева, 39 лет.
Основные показатели: температура 36,2 °C, ЧСС 96, АД 145/92, ЧДД 18.
Обнаружены аномалии:
– Алкогольная зависимость III стадии (хроническая).
– Жировая дистрофия печени с начальным фиброзом.
– Гипертоническая болезнь II стадии.
– Хронический гастрит (эрозивный).
– Полиневропатия алкогольная (дрожание рук, нарушение координации).
– Энцефалопатия токсическая (когнитивные нарушения, эмоциональная неустойчивость).
– Гематомы лица и шеи (свежие, менее 48 часов).
– Истощение организма (дефицит массы тела ~12 кг от нормы).
Сканирование завершено.
Объект: Раиса Васильевна Богачева, 39 лет.
Доминирующие состояния:
– Отчаяние подавленное (91%).
– Страх наказания (87%).
– Стыд токсический (74%).
Дополнительные маркеры:
– Избегание зрительного контакта, опущенная голова.
– Судорожные всхлипывания, тремор рук.
– Эмоциональная зависимость от сожителя превышает материнскую привязанность.
– Очень приятно, – вежливо сказал я и посмотрел на нее уже менее приветливо. – Это вы своего ребенка довели до такого состояния? Как так можно было?
Райка опустила голову, вздохнула, всхлипнула и вдруг заревела в голос, по-бабьи, с подвыванием.
– А ну цыц, дура! – шикнул на нее Стас. – Раньше думать надо было, когда водяру с Витьком хлестала.
Райка испуганно заткнулась, и только конвульсии, которые сотрясали ее, показывали, что она продолжает рыдать, но только внутренне.
Стас перевел взгляд на меня и неопределенно спросил:
– Ну и что будем с ней делать?
Я пожал плечами.
– Что скажете, – также неопределенно ответил я.
– Ну ты же понимаешь, что она двадцать лет практически отмотала, ухаживая за больными? Сейчас ей грозит срок от трех до семи лет лишения свободы. И если ее посадить… да ты сам посмотри на нее, она же от ветра шатается! Она за год там и загнется! – завелся Стас. – Но даже если не жалко, что загнется, так хоть подумай, что это за жизнь у нее? А вот то, что она уже, считай, двадцать лет как в тюрьме была, и опять то же самое будет…
Я посмотрел на него и сказал:
– Станислав, я прекрасно все понимаю. И категорически против, чтобы Раису Васильевну посадили в тюрьму. Но, с другой стороны, ребенок разве виноват, что у него такая мать с трудной судьбой? Почему он должен терять свою жизнь из-за того, что она забухала с этим Витьком?
Стас кивнул и посмотрел на Райку.
– Ты хоть прониклась?
– Прониклась, – зарыдала Райка и вытерла сопли рукавом. На рукаве остался длинный блестящий след.
– Возьмите. – Я протянул ей носовой платок.
Он был чистый. Райка схватила и принялась вытирать слезы и сопли. На это было неприятно смотреть, так что я отвернулся. Стас – тоже.
– И что делать? – спросил участковый.
Я вздохнул, понимая, что сейчас наверняка создам себе нового врага, но сказал прямо:
– Станислав, если отдать ей ребенка, никто не гарантирует, что она не вернется к прежнему образу жизни. Витька рядом, алкоголь доступен – и все повторится. А я мог и не оказаться в этой амбулатории в тот день…
– Сам боженька тебя привел к нам! – всхлипнула Райка.
– Цыц, я тебе сказал! Заткнись, дура! – рыкнул на нее Стас.
– Я считаю, что оставлять с ней ребенка сейчас – это прямая угроза его жизни. Сначала ей нужно пройти полноценное лечение, возможно, кодирование…
– Да не надо ей кодироваться, она просто выпивает.
– Станислав, алкоголизм – это не «просто выпивает». Это болезнь, и по-своему она тяжелее рака. Опухоль вырезал – и при благоприятном исходе человек живет дальше. А зависимость не отрезать. Это пожизненная борьба, где одной воли мало. И я не могу гарантировать, что Раиса Васильевна выдержит эту борьбу. Поэтому возвращать ей ребенка – значит ставить его жизнь на кон.
– Боренька-а-а-а… – зарыдала Райка.
– Что же делать? – хмуро буркнул Стас. – Мы можем закрыть Витька или посадить его хотя бы на год.
– Не надо сажать Витька-а-а-а… – зарыдала Райка. – Ну пожалуйста-а-а-а!
– Вот видите, – сказал я. – Она за Витька больше переживает, чем за ребенка. Вы ведь, Раиса Васильевна, даже не спросили, живой Борька или нет.
Райка всхлипнула.
– Давайте тогда поступим так, – предложил я. – Есть у Райки какие-то родственники? Если эти родственники возьмут ребенка под опеку…
– Я не отдам! – взвизгнула Райка.
– У вас два пути, Раиса Васильевна. Либо вы сами оформляете опеку на родственников – тогда сохраняете возможность видеть сына, быть частью его жизни. Либо ребенка забирают органы опеки, отправляют в детдом, и вы больше никогда его не увидите. Закон именно так и работает.
Стас хмыкнул, но я продолжил, глядя на Райку:
– Сейчас вы живете на детское пособие. Без ребенка эти деньги исчезнут, придется работать. И еще – вам придется уйти от Витька. Потому что пока вы вместе, алкоголь будет всегда. И никакого другого образа жизни не просматривается. Выбор за вами.
Я перевел взгляд на участкового.
– Если найдете вариант с родственниками, я сделаю все, чтобы дело не возбуждалось. Подпишу любые бумаги, не дам показаний. Но одна она не вытянет – это факт. Ей нужна крепкая поддержка. Срочная и серьезная.
– Я понял вас, Сергей Николаевич, – кивнул Стас.
– Сообщите, что вы надумаете. А мы порешаем этот вопрос и с Александрой Ивановной тоже, – подытожил я.
– Хорошо. – Станислав кивнул и что-то отметил у себя в листочке.
– В таком случае я могу быть свободен? – спросил я.
– Да, конечно. Мы, если что, свяжемся с вами.
Я вышел из здания участка и отправился в амбулаторию. Но не прошел еще даже до половины дороги, как увидел странную картину: по полю, нынче пустому и убранному, скакал необыкновенной красоты конь. А на коне сидела девушка, и волосы ее от этой бешеной скачки развевались. Я присмотрелся к прекрасной наезднице и обомлел.
Потому что это была… Лейла.
