Текст книги "Дело"

Автор книги: Чарльз Перси Сноу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 27 страниц)

– Я знаю, Люис, вы склонны думать, что старейшины сделали ошибку, вынося такой приговор.

– Боюсь, что да, – ответил я.

– Но ведь вы не станете отрицать, что наш любезный Скэффингтон показал себя сегодня с очень невыгодной стороны?

На этот раз Браун – человек, тверже и основательнее которого трудно было себе представить, – искал поддержки. Он говорил со мной не как с противником, а как со старым другом.

Что мне оставалось на это ответить?

– Я предпочел бы, чтобы он сделал это по-другому. Что там говорить, конечно, предпочел бы.

– Я так и думал, – сказал Браун. Он улыбнулся с облегчением, дружески, но все еще несколько омраченный. – Я так и думал, что в этом у нас с вами разногласий быть не может.

И тут в разговор вмешался Том. Нарочито простодушно, широко раскрыв глаза, словно бравируя своей молодостью, он сказал:

– Разрешите мне сказать вам кое-что, Артур!

– В чем дело, мой милый?

– Вы, безусловно, знаете, что ваши взгляды по этому поводу расходятся с моими так же, как и со взглядами Люиса. На этот раз – только на этот – я совершенно искренне считаю, что вы не правы.

– Ценю вашу откровенность, – сказал Браун.

– Это единственный случай за все мое пребывание здесь, когда у меня нет чувства уверенности в том, что ваше решение несравненно более правильно, чем решения всех остальных.

– Вы мне льстите.

Браун внимательно следил за Томом. Он понимал – для этого не нужно было быть чрезмерно подозрительным, – что Том задумал что-то. Но какова была цель Тома, зачем он обхаживает его, угадать Браун не мог. Я подумал, что буйный темперамент Тома не мешает ему быть тонким дипломатом, Он был непостоянен, находчив, умел плести интриги, и ему доставляло большое удовольствие оказывать влияние на других. Но, как всякий дипломат, он воображал, что его маневры совершенно незаметны для окружающих. Тогда как на деле их видели насквозь не только люди искушенные, вроде Брауна и меня, но и наивнейшие из наивных. С людьми такого склада это обычное явление. Когда они старательно обхаживают кого-нибудь, льстя, умасливая, вводя в заблуждение, засыпая обещаниями, единственно, кто твердо верит в непроницаемую замаскированность их мотивов, это они сами.

– Так вот, я хотел спросить, не разрешите ли вы мне задать вам один вопрос. Не думаете ли вы, что, занимая такую непримиримую позицию, вы совершаете ошибку? Я уважаю вашу твердость. И хотя, по совести говоря, вашего мнения относительно справедливости решения этого дела разделить я никак не могу, тем не менее я уважаю его. Но не думаете ли вы все же, что с вашей стороны может быть большой ошибкой – назовем ее тактической ошибкой и, я надеюсь, что вы правильно поймете меня, – оставаться таким непримиримым? Видите ли, есть несколько человек, которые точно так же, как и я, готовы безоговорочно поддержать вас во всем, но только не в этом вопросе. И вот мне кажется, не будет ли ошибкой с вашей стороны слишком уж расхолаживать их?

– Думаю, что имею право говорить от имени остальных членов суда старейшин, – ответил Браун. – Мы прекрасно отдавали себе отчет в том, что решение наше далеко не всеми будет принято с удовлетворением.

– Но, Артур, я вовсе не думал об остальных старейшинах. Собственно говоря, думал я только о вас.

– Напрасно, – возразил Браун. – Считаю опять-таки, что не нарушу тайну, если скажу, что мнения всех нас, членов суда, по этому вопросу полностью совпадают.

– Разрешите мне указать вам на то, что между вами и остальными есть одна очень существенная разница.

– Что вы хотите этим сказать?

– Только то, что из всех старейшин кандидатом в ректоры являетесь вы один, и никто больше.

Лицо Брауна помрачнело.

– Я не понимаю, к чему этот разговор?

– Я уже давно хотел сказать вам кое-что. Может быть, конечно, зря. Не думаю, чтобы вам мои слова понравились. И, во всяком случае, не мне следует говорить вам об этом.

– Я бы предпочел все же, чтобы вы сказали.

Том был несколько озадачен официальным и суровым тоном Брауна. Неужели Том даже сейчас, в последнюю минуту, не поймет, как недооценивает он своего избранника, с беспокойством думал я. Том помолчал в нерешительности, но затем, снова играя в наивность, закричал:

– Нет, черт возьми! Я все-таки скажу. Вы знаете, Артур, как я хочу, чтобы вы стали ректором. Что касается колледжа – это самое большое мое желание. Уверяю вас! И вы знаете, мы ведь очень много делаем в этом направлении. Так вот, нас – меня, во всяком случае, – несколько беспокоит вопрос, как отразится на вашем избрании ваше участие в этом деле. Ничего не попишешь, знаете ли, у всех почему-то сложилось твердое мнение, что больше всех препятствий к оправданию Говарда чините вы. Все считают, что, если бы не вы, дело можно было бы как-то уладить. Справедливо это или нет – не знаю, но, во всяком случае, думают так очень многие. И поймите, это не может не сказаться отрицательно на настроении людей, которые являются на деле вашими сторонниками. Взять хотя бы того же Тэйлора, да и еще кое-кого, на чьи голоса я твердо рассчитывал. Я ясно вижу, что, допусти мы малейшую неосторожность, мы можем потерять их. Или вот Мартин Эллиот. До сих пор он еще ни с кем не связан. Но я просто не представляю, как он вообще сможет голосовать за вас, если это дело зайдет еще дальше. Я не прошу вас изменить свое мнение, Артур. Я знаю, что на это вы, конечно, не способны. У вас свои взгляды, у нас – свои. Но я очень прошу вас отойти в сторонку, пусть общее впечатление о вас, как о человеке в высшей степени справедливом, не нарушается. Я всего лишь прошу вас отойти в сторонку – пусть ломают копья другие.

Браун выслушал Тома не прерывая, но его ответ был незамедлителен и суров.

– Надеюсь, вы говорили все это несерьезно.

– Напротив, очень серьезно и от души.

– Иными словами, вы хотите, чтобы я – человек, облеченный доверием, – изменил линию своего поведения! Считаю, что вы сами должны были бы понимать, что отнестись серьезно к такого рода предложению – я не могу.

Браун подбирал мантию, готовясь подняться со стула.

– Считаю также, что вы и сами должны были бы понимать и еще кое-что, о чем тем не менее я сейчас скажу вам, потому что не желаю впредь возвращаться к этой теме, а именно, что в продолжение всего времени, пока тянется эта злополучная история, я ни на секунду не задумывался над тем, как она может отразиться на выборах ректора или на моих шансах быть избранным.

Браун встал.

– Извините, Люис, что мне приходится покинуть вас несколько раньше, чем я рассчитывал, – сказал он и твердым шагом вышел из комнаты.

Интересно, что Браун сказал сущую правду. В течение очень долгого времени он умело управлял колледжем. Он был хитер, он прекрасно ориентировался, он не позволял совести слишком себя беспокоить. Он хотел стать ректором и для достижения этой цели готов был на любой, дозволенный правилами игры, шаг. Но только на шаг, дозволенный правилами. Поэтому-то ему и доверяли. Эти правила диктовались не совестью, они были установлены специальным кодексом – кодексом поведения, который регулировался здравым смыслом и рассудительностью и был в то же время на удивление суров. На удивление тем главным образом, кто не встречал людей одновременно трезвых, склонных к политической игре и честных. «Правила поведения порядочного человека» включали, в понятии Брауна, помимо всего прочего, и необходимость пресекать любые попытки помешать кому бы то ни было честно выполнять обязанности судьи. Заседая в суде старейшин, он чувствовал себя судьей, поэтому автоматически, не советуясь со своей совестью, он начинал вести себя так, как, по его мнению, подобало вести себя судье. В то же время он неотрывно следил за кампанией Г.-С. Кларка, собиравшего для него голоса к осенним выборам. И когда он заявил, что ни на минуту не задумывался над тем, сколько голосов получит или потеряет в результате своей позиции на суде, это, возможно, звучало фантастично в устах такого реалиста, но тем не менее это было правдой.

Подобного искушения для него не существовало. Или, во всяком случае, оно существовало для него в несравненно меньшей степени, чем, например, для Фрэнсиса Гетлифа – человека гораздо более принципиального, – первым импульсом которого было отмахнуться от дела Говарда, несмотря на то что он ясно видел, чего требует от него долг. Браун не знал такого искушения; он твердо верил, что должен осудить Говарда, и, действуя согласно своему кодексу, не пытался анализировать свои побуждения или раздумывать над тем, какова может быть расплата за подобные действия.

Потому-то ему и доверяли. Его хитрость, его изворотливость, манеры, свойственная ему смесь добродушия и непреклонности слились воедино и образовали одно гармоничное целое. В молодости, как мне казалось, он многое пережил; он знал неразделенную любовь: он всегда испытывал симпатию – не ту, что идет от простого добродушия, а более глубокую – к тем, кто терпел неудачи в любовных делах. Но со всем этим было давно покончено. Сейчас, под старость, все в его характере было твердо, устойчиво и до отчаяния последовательно.

Том в полном изумлении смотрел, как закрылась дверь за Брауном. Он не мог понять, в чем дело. То, что он сказал, казалось ему вполне безобидным. Просто он подал правильный политический совет. Ему и в голову не приходило что Браун мог воспринять этот совет как нечто близкое к шантажу.

С неприятным чувством – потому что мне нравился Том, и сейчас я испытывал за него беспокойство – я думал, что тонкие дипломаты, вроде него, поступали бы куда умнее, если бы держались подальше от политической игры.

Глава XXII. Чьей короне служишь?

На следующий день после завтрака, поднявшись в свою комнату, я обнаружил, что мне нечего делать. С университетом была достигнута полная договоренность, оставались только кое-какие формальности, с которыми я мог разделаться в один день. Льюк уехал обратно в Лондон; я мог, вспомнив студенческие годы, растянуться с книжкой на диване. Думая о том, сколько свободного времени у меня еще впереди, я блаженствовал. Испытывает ли человек когда-нибудь такое чувство в молодости, и если да, то не раздражает ли оно его? Может быть, оно потому казалось мне блаженным, что в обычные дни я и мечтать не мог о таком времяпрепровождении.

Еще до того как я лег, мне позвонил по телефону швейцар и осведомился, у себя ли я. Мне показалось это немного странным; я решил, что звонок этот имеет какое-то отношение к обеду, который устраивал вечером того же дня у себя дома Артур Браун и приглашения на который он разослал, по его словам, «с безобразным запозданием». Для кого или почему устраивается этот обед, он не написал и добавил только, что мое присутствие ему очень нужно. Похоже было, что он решил действовать, не теряя ни минуты, что он не намерен заминать вчерашнее.

Не успел я почитать и с полчаса, как за дверью послышались шаги, негромкие шаркающие шаги. Стук в дверь; швейцар, держа в руке шляпу, вкрадчивым голосом назвал мое имя и затем провозгласил:

– Профессор Гэй!

Старик кутался в меховую шубу, шея его была замотана шелковым шарфом, поверх которого лежала борода. На голове у него была старомодная широкополая шляпа из мягкого фетра, каких я не видел уже лет двадцать. Швейцар поддерживал его под один локоть, помощник швейцара под другой. Еще один слуга, мобилизованный на всякий случай, замыкал шествие, и вся эта фаланга из четырех человек заявилась ко мне в комнату.

– Ага, ага, мой милый! Вот я вас и застукал! Застукал, и все.

Мне ничего не оставалось делать, как предложить ему кресло. С каждым шагом он продвигался на несколько дюймов, не больше, но его это ничуть не смущало и, насколько я мог судить, не утомляло. Легкие его, по-видимому, работали прекрасно, во всяком случае, дышал он совершенно ровно. Барским жестом он отпустил швейцаров.

– Можете вернуться пока на свои места. Вы понадобитесь нам попозже, когда мы закончим свои дела. Можно будет вызвать вас по телефону… Так мы и сделаем.

Когда они ушли, он уведомил меня, что шляпу снимать не будет: «Сквозняки в этих старых домах… В мои годы приходится остерегаться».

Он смотрел на меня; румянец покрывал его щеки, белый ободок окружал зрачки, ню взгляд был пронзителен.

– Ну как – это вам сюрприз так сюрприз! А?

Он не ошибся.

– Догадались, зачем я приехал? А? Пари держу, что догадались.

Я действительно догадался.

– А вот о чем вы никогда не догадались бы, так это о том, что я смогу вас разыскать. Не догадались бы, и все! Ага, ага! У меня хорошие осведомители. Они меня держат au fait[21]21
  в курсе событий (франц.).


[Закрыть]. Вот какие у меня осведомители! Я знаю о том, что творится вокруг, гораздо больше, чем воображает кое-кто в этом колледже. Вы еще и нескольких часов в Кембридже не успели пробыть, а у меня уже были в руках все данные! Это было накануне экстраординарного заседания нашего так называемого суда старейшин. Я узнал, что вы здесь, и сказал себе: «Молодой Эллиот приехал сюда. Этот молодой юрист далеко пойдет. О нем хорошо отзываются. Ему нужно создавать себе имя. Может, он как раз то, что мне надо!»

Он хихикнул.

– Вы, надеюсь, не думаете, что я явился сюда ради приятного разговора? Боже упаси! Если вы так думаете, то жестоко ошибаетесь. Нет, мой милый, пришел я сюда со специальной целью. У меня всем целям цель. Ну как, догадываетесь, в чем дело?

Да, я догадывался.

– Кое-кто думал, что я забуду, – продолжал Гэй. – Как бы не так! Психологический момент наступил. Я им предоставлял все возможности. Если бы они сделали какие-нибудь поправки в своем последнем уведомлении, если бы они хотя бы упомянули мое имя, я, может, и склонился бы к тому, чтобы отпустить их с миром. Да что уж там оглядываться назад. Вперед! Взгляд всегда должен быть устремлен вперед. Итак, настало время мне возбудить дело против колледжа.

Я начал расспрашивать про его поверенных, но он прервал меня, и лицо его так и сияло торжеством и коварной радостью:

– Вот тут-то, мой милый, мы с вами и начинаем помогать друг другу. Наглядный пример взаимопомощи, так сказать! Поэтому-то я и пошел разыскивать вас сегодня. Скажу откровенно, человек с хорошей, ясной, юридической головой на плечах, вроде вас, для меня сейчас просто клад – мы должны обрушиться на них во всеоружии. Отличные, ясные головы у вас, у юристов. Но я вовсе не собираюсь злоупотреблять вашей любезностью, дорогой Эллиот. Ни в коем случае. У меня есть деловое предложение. Если дело будет передано в суд, я буду настаивать, чтобы защищали мои интересы вы. Тогда вам карьера обеспечена. Да этим процессом вы сделаете себе имя! Это будет всем процессам процесс! А что может быть лучше для молодого человека, вроде вас, чем возможность выступить в cause célèbre[22]22
  знаменитом процессе (франц.).


[Закрыть]. Как-никак не каждый ведь день случается, чтобы человек, не совсем безызвестный в ученом мире, возбуждал судебное дело против своего колледжа. Я и сказал себе: «Такая удача раз в жизни выпадает. Это принесет молодому Эллиоту успех. А никто так не заслуживает успеха, как молодой Эллиот».

Искренне ли он заблуждается на мой счет или нет, я не знал. Неужели он правда видел во мне молодого человека, которому нет и тридцати? На конвертах, адресованных мне, он тщательно выписывал мое звание и титул; что он – забыл, чем я занимаюсь сейчас, или просто притворяется? В одном только я был совершенно уверен: у него это стало уже пунктиком, и я просто не представлял себе, как можно отвлечь его от этой затеи. Мне и раньше приходилось видеть стариков с пунктиками, охотно щеголявшими ими. Кроме того, – и об этом всегда забывалось пред лицом его ни с чем несообразной, жизнерадостной самонадеянности, – всю свою жизнь он был гораздо более настойчив и упорен, чем большинство из нас. Недаром же стал он великим ученым – для этого недостаточно было фанатической преданности науке и тщеславия. Он обладал именно тем своеобразным упорством, без которого невозможно шестьдесят лет кряду работать над чем-то одним. И вот на это несгибаемое упорство я и напоролся сейчас.

За неимением лучшего, я снова спросил, что советуют ему его поверенные.

– Ха-ха-ха! – рассмеялся Гэй. – Я хочу послушать, что посоветуете мне вы.

Нет, сказал я ему. Без ведома его поверенных нельзя и шагу ступить. Он бросил мне лукавый, многозначительный взгляд, который моя мать назвала бы «старосветским».

– Я буду с вами совершенно откровенен, мой милый. Да, да! Мои поверенные не поддерживают мое намерение начать это дело. Не хотят поддерживать. Больше того, они очень настойчиво отговаривают меня.

– Ну вот, – сказал я, – это создает очень затруднительное положение…

– Ничуть, – воскликнул Гэй. – И как это вы, молодые люди, моментально падаете духом, наткнувшись на первое же препятствие. Кто они такие в конце концов, эти мои поверенные? Всего-навсего фирма почтенных юристов в Кембридже. А что такое в конце концов Кембридж? Всего-навсего базарный городишко в Фенской низменности. Убедительно советую вам, молодые люди, не забывать, что такое масштаб. Мир, дорогой Эллиот, на Кембридже клином не сошелся.

Слова его, право, звучали более чем равнодушно, если принять во внимание, что прожил он здесь свыше семидесяти лет.

– Если вы недовольны своими, поверенными, – сказал я, – я с радостью дам вам адреса нескольких адвокатских фирм в Лондоне…

– Какие там еще фирмы?

– Ну, плохих я вам рекомендовать не стану…

– Наверное, мой милый, такие, что будут без конца тянуть дело? Наверное, какие-нибудь хорошие растяпы? Наверное, вы успеете мигнуть им, что, дескать, старый профессор Гэй подождет?

Гэй погрозил мне пальцем, он ничуть не был обескуражен; наоборот, он торжествовал, был полон веселого ехидства и bonhomiе[23]23
  добродушия (франц.).


[Закрыть]. – Ага, голубчик, попались. Я вас насквозь вижу. Вы стараетесь выиграть время. Вот и все!

Было ясно, что я же и остался в дураках.

– Вовсе нет, – сказал я. – Просто я должен быть уверен, что дело находится в верных руках. Ведь как-никак все, что касается вас, заслуживает особого внимания. Будь это кто-нибудь другой, может, мы бы так и не беспокоились…

– Ну а теперь, я вижу, вы хотите умаслить меня, – все так же победоносно заявил Гэй. – Не надо меня умасливать. Я вовсе не за этим пришел. Я хочу начать дело. Начать дело – вот что мне нужно!

Я попробовал зайти с другого конца. Я стал объяснять ему, что профессиональная этика не позволяет мне ничего предпринимать самому. Защищать на суде его интересы я мог бы, только получив директивы от адвокатов, зарегистрированных официально…

– Счастливый случай дважды не приходит! Не забывайте об этом! – кричал Гэй. – Кажется, мне скоро придется задать вам один вопрос, дорогой Эллиот. И это будет всем вопросам вопрос. Вы, собственно, с кем, молодой человек? Я вам уже сказал, что все это очень хорошо, что вы хотите умаслить меня. Все это прекрасно и великодушно! Но этого недостаточно! Вот именно, недостаточно! Нам нужно идти вперед. Я не из тех, кто любит топтаться на месте. Вот потому-то я и задаю вам очень существенный вопрос: «А ты, несчастный, чьей короне служишь?»

Загнанный в тупик, я ответил, что, как он знает, симпатии мои всецело на его стороне…

– Этого недостаточно, мой милый! В данный момент этого недостаточно! Время играет не на нас. Вот именно, не на нас! Видите ли, у меня припасен для вас небольшой сюрприз. Вы ни за что не догадаетесь – какой. Ведь не догадаетесь?

Неприятное чувство подсказало мне, что догадаться я могу.

– Ладно, не буду вас мучить. Разговоры об адвокатах совершенно излишни. Я уже обзавелся одним. Прекрасный адвокат. Этот не будет терять времени попусту. Если я скажу ему, что вы наш, вы и ахнуть не успеете, как уже получите от него письмо. Поэтому много времени на размышления я вам дать не могу. Ясно как божий день? Да или нет?

С победоносным видом он стал собираться домой.

– Настало время действовать, – кричал он. – Действия – вот чего я жду.

Глава XXIII. Соглашение, достигнутое за обеденным столом

Мы сидели в столовой Брауна за освещенным люстрой столом. Всего нас было восемь человек. Уже самые имена присутствующих сказали бы многое людям, знающим подоплеку этого дела: Найтингэйл, Уинслоу, Кларк и сам Браун, с одной стороны, с другой – Гетлиф, Мартин, я и – да, как ни странно, Скэффингтон. Это означало – и все присутствующие сознавали это, – что будет сделана попытка к примирению. То была своеобразная реакция на происшедшее – подсознательная и в то же время тонко рассчитанная, – с какой всем нам и прежде приходилось сталкиваться в стенах колледжа, когда страсти там чересчур уж разгорались. По всей вероятности, Браун хотел добиться своего или прийти к какому-нибудь соглашению. Но, помимо всего прочего, он стремился – не из сентиментальности, но, несомненно, из страстного желания сохранить покой и, конечно, благолепие колледжа – не допустить такого положения, при котором «всем здесь было бы отравлено существование», и принять меры, чтобы заведение это «не пошло прахом».

Но и с противной стороны были люди, вроде Фрэнсиса и Мартина, которые полностью разделяли его желание. В таких учреждениях, как колледж, думал я, обязательно бывает ядро с сильно развитым чувством самосохранения. Это подтверждалось во всех столкновениях, свидетелем которых я бывал здесь. Страсти в каждой партии разгорались с головокружительной быстротой, они кипели и бурлили, но вот в действие вступали, казалось, какие-то своеобразные жироскопы, и мало-помалу все снова становилось на свои места. На моей памяти это была самая лютая ссора в колледже. И вовсе не случайно Браун и собравшиеся у него гости – наиболее рьяные представители обеих партий – вели себя за обедом так, словно никаких партий и не существовало.

Обед был такой, каким Браун любил угостить своих друзей. Не обильный, но тонко продуманный. Только Браун мог добиться от поваров такого меню, дав им на это двенадцать часов сроку. Как писателям, так и людям деловым, могло показаться, что вина маловато, но оно было превосходно. Браун отнюдь не был врагом алкоголя, но у него к этому вопросу был свой собственный подход. Он любил пить часто, но понемногу и только действительно хорошие вина. В этот вечер он выставил две бутылки кларэта двадцать шестого года. Очень редкий, сообщил он, но вполне приемлемый. Уинслоу, потягивая вино, уронил какое-то учтивое замечание. Большинство же гостей пили не разбираясь. Сейчас в колледже никто, за исключением самого Брауна и Тома Орбэлла, не знал толка в винах.

Я ел гренки с устрицами, пил свой кларэт и гадал, получил ли бы приглашение на сегодняшний обед Том Орбэлл, не сделай он своего démarche Брауну вчера вечером. Правда, он был моложе всех остальных здесь сидящих. Но он принадлежал к партии Говарда и в то же время во всех остальных отношениях был верным сторонником Брауна. Мне почему-то казалось, что Браун мог счесть желательным его присутствие сегодня. Найтингэйл, Уинслоу и Скэффингтон, как я слышал, присутствовали на первом предвыборном собрании партии Гетлифа; из всех своих гостей Браун во время выборов мог твердо рассчитывать только на голос Кларка. Сейчас, наблюдая их всех вместе, наблюдая перестановку сил в связи с делом Говарда, я затруднился бы предсказать, многие ли из них останутся до осени верны своим теперешним союзникам.

За обедом дело Говарда не упоминалось. Ближе всех к этому вопросу подошел я сам, передав вкратце Брауну, рядом с которым сидел, свой разговор с Гэем. Я сказал также, что, на мой взгляд, им ничего другого не остается, как умиротворить каким-то образом старика, и чем скорее, тем лучше. Браун спросил Уинслоу, слышал ли он, что я рассказывал про Гэя.

– Нет, любезный проректор! Рассеянность опять овладела мною.

Сознавал ли он, что это начало случаться с ним слишком уж часто? Не бравировал ли он этим?

– Кажется, нам придется просить вас направиться в качестве делегата к нашему старейшему члену и обсудить с ним условия перемирия.

Уинслоу встрепенулся.

– В течение жизни, прожитой довольно-таки бестолково, я оказал этому колледжу ряд услуг – большинство из них, правда, весьма незаметных. Но подвергнуться испытанию беседы с М. X. Л. Гэем – это как раз та услуга, которую я колледжу не окажу. Это даже в лучшие времена было достаточно нудно. Теперь же, когда полезное вещество, из вежливости именовавшееся его мозгом, по-видимому, отступило в неравной борьбе, я нахожу, что разговор с ним стал занятием чрезвычайно эксцентричным, но совершенно бесцельным.

Сидевшие вокруг стола заулыбались – все, кроме Скэффингтона, который в продолжение всего обеда держал себя очень натянуто и принимал так мало участия в общем разговоре, что его, казалось, отгораживал от остальных барьер холодной вежливости. Уинслоу, приободрившийся от сознания, что язык его не утратил еще былой остроты, продолжал размышления на тему о том, был ли Гэй наиболее ярким примером дутой величины, получившей пятнадцать почетных званий.

– Когда я был только что избран в члены совета колледжа и питал не в меру преувеличенное почтение к заслугам старших членов, ему было тридцать с небольшим, и я считал, что он всего-навсего тщеславен и глуп. И только позже, когда житейские истины стали понемногу открываться мне, я понял, что он к тому же еще невежествен и скучен.

Браун потихоньку сказал мне, что в отношении Гэя придется что-то «предпринять».

– Моя вина, – шептал он, пока остальные смеялись новой остроте Уинслоу, – что дело зашло так далеко. Особенно после того, как вы предупредили об этом в первый раз.

Улучив момент, когда все замолчали, он спокойно, обычным тоном обратился к своим гостям. По-видимому, назрела необходимость обменяться мнениями, говорил Браун. Он очень рад видеть всех их у себя за столом; кроме того, он позволил себе пригласить также и Люиса Эллиота по причине, которую он, возможно, объяснит несколько позже. Всех здравомыслящих людей, и его в том числе, очень беспокоит и огорчает, что это «злополучное дело» до такой степени «раскололо совет колледжа».

Затем Браун с достоинством, не стараясь оправдаться, обратился ко всем присутствующим. Он сказал, что, несмотря на то что суд старейшин не один месяц потратил на пересмотр этого дела, он тем не менее сейчас снова вынес прежнее решение.

– Все мы прекрасно сознавали, что, вынеси мы тогда, во вторник, более мягкий приговор, мы тем самым создали бы для себя в стенах колледжа куда более приятную обстановку. Это само собой разумеется.

Но, не видя возможности смягчить свое первоначальное решение, они вынуждены были подтвердить его. Они знают, что некоторые члены совета колледжа, включая и кое-кого из их ближайших друзей, считают их неправыми.

– Оказывается, даже голосование за проект нового здания, – сказал Браун, и это была единственная «шпилька», которую он позволил себе, – не могло бы так успешно поднять брата на брата.

Но тем не менее решение было принято. Он не льстит себя надеждой, что несогласные изменят свое мнение. И все же, не думают ли они, что настало время в интересах колледжа согласиться с этим решением хотя бы формально? Эпизод этот крайне прискорбен. Без сомнения, какую-то часть неприятностей можно было свести до минимума, если бы старейшины проявили больше чуткости в отношении своих друзей. В этом есть доля и его вины. Однако на сам приговор эти соображения повлиять не могли бы: он вынесен. Так не согласятся ли они в интересах колледжа посчитать этот вопрос исчерпанным?

Мартин и Гетлиф, сидевшие рядом, переглянулись. Но ни один из них не успел вымолвить и слова, как в разговор вступил Скэффингтон:

– Что касается меня, проректор, то это абсолютно исключается.

Браун поджал губы и бросил на Скэффингтона острый взгляд.

– Я надеялся, – заметил он, – что вы хоть немного подумаете над тем, что я сказал.

– Ваши слова не затрагивают существа вопроса, – ответил Скэффингтон.

– Боюсь, что некоторые из нас, – сказал Гетлиф, – не смогут оставить дело в этой стадии.

– Нет, Артур, это неприемлемо, – вставил Мартин. – Волей-неволей нам придется пойти дальше.

Это означало – ибо они с Брауном говорили на одном языке и прекрасно понимали друг друга, – что инспектору будет подана жалоба. Браун задумался, но тут в разговор опять поспешил вмешаться Скэффингтон.

– Вы знаете, Мартин, что меня это не устраивает, – он повернулся к Брауну и, надменным тоном стараясь прикрыть свою неловкость, сказал – Вчера я наговорил много лишнего. Прошу извинить меня. Я не должен был забываться, разговаривая со старшим членом совета. Вел себя отвратительно. Но я не отказываюсь ни от одного своего слова. Если нет другого пути добиться справедливого отношения к этому бедняге, то мне не остается другого выбора.

Браун отбросил колебания. Мягко и неторопливо, как будто речь шла о каком-то вполне обыденном деле, он обратился к Мартину и Гетлифу:

– Ну что ж, вижу, что ваших сомнений я не рассеял. В таком случае, у меня есть предложение, которое, возможно, успокоит вас. Или, вернее, не столько успокоит, сколько покажет, что мы, то есть суд старейшин, сознаем, что вы по-прежнему сильно обеспокоены этим делом.

Было очевидно, что Артур Браун пришел далеко не с пустыми руками. Раз не прошло, как он и предвидел, одно предложение, у него было наготове другое. Насчет того, почему он взялся за это и почему в течение нескольких последних часов развил такую бурную деятельность, также не могло быть двух мнений. Толкнула его на это вовсе не непреклонная позиция Фрэнсиса и Мартина. Со своим предложением Браун обратился к ним, но на самом деле все это время слова его были направлены в адрес Скэффингтона. Эта угроза Скэффингтона – непорядочная и оскорбительная на его взгляд – побудила его к действиям.

Выставлять на общественное обсуждение дела колледжа, доводить до того, чтобы он «попал в газеты», было, по мнению Брауна, недопустимо и непростительно. Позволив себе угрожать этим Брауну, Скэффингтон тем самым исключал себя из круга людей ответственных. Он не мог рассчитывать, что в дальнейшем коллеги будут полагаться на него или считаться с его мнением. И в то же время добился перелома именно Скэффингтон, и никто другой.

Забавно было, что и Браун, и Мартин, и все остальные мастера закулисных интриг очень часто переоценивали значение людей проницательных, хитрых, знающих, как поступить в том или ином случае. Обычно в небольшом обществе, каким был совет колледжа, на всякий тонкий хитроумный ход всегда находился встречный ход, не менее тонкий и хитроумный, так что в конце концов добиться своего можно было, только решившись на поступок недопустимый и непростительный.

Предложение Брауна носило примирительный характер и было всесторонне продумано. Он сказал, что делает его, посоветовавшись предварительно с другими старейшинами. Найтингэйл кивнул; разморенный же теплом и сытным обедом, Уинслоу успел задремать в кресле. По существу предложение сводилось к тому, что старейшины по собственной воле и без всякого нажима со стороны членов совета колледжа предлагают, в третий и последний раз, пересмотреть дело. Но, как сказал Браун, не было никакого смысла затевать это, не изменив как-то процедуру. Поэтому старейшины – опять-таки по своей доброй воле – предлагают одно коренное изменение и одно второстепенное. Второстепенное изменение заключается в том, что поскольку, по уставу, они имеют право кооптировать других членов, они предполагают обратиться к Полю Яго с просьбой войти в состав суда. Если бы он еще в самом начале пожелал того, он все это время принимал бы участие в разбирательстве дела. «Среди нас есть люди, хорошо знающие его, хотя за последние годы он, можно сказать, отошел от дел, – сказал Браун, в прошлом самый близкий друг Яго, – мы считаем, что он внесет свежую струю и поможет нам разобраться в наших затруднениях. И я не допускаю мысли, чтобы даже злейший враг мог обвинить Поля в недостатке гуманности и доброты».