Текст книги "Дело"
Автор книги: Чарльз Перси Сноу
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 27 страниц)
На следующий день, когда Мартин зашел за мной, чтобы идти завтракать, вам нечего было сообщить друг другу. В столовой, где уже сидели несколько членов совета, о деле Говарда не было сказано ни слова, хотя кое-кто из присутствующих – Найтингэйл и Том Орбэлл, например, – несомненно знали весь ход его развития. За исключением одного глухого старика священника из окрестной деревушки, который с незапамятных времен ежедневно являлся сюда завтракать, все остальные пришли после лекций в университете или работы в лабораториях. Лестер Инс объявил, что читал своему курсу о Бэовульфе.
– И что же вы им сказали? – спросил Том Орбэлл.
– Что он нуден до невозможности, – ответил Инс.
За нижними столами[18]18
Профессорский стол стоит на возвышении, студенческие – ниже.
[Закрыть] непрерывно сменялись студенты-выпускники; хлопали двери, стучали тарелками слуги. Мы позавтракали на скорую руку, в столовой было очень шумно; пить кофе в профессорскую отправились после завтрака только мы четверо – Мартин и я, Найтингэйл и Орбэлл.
Днем весь уют этой комнаты пропадал; без радующего глаз огня в камине, без отражающих свет ламп рюмок на столе она казалась совсем унылой. По двору, делая круг за кругом, бегал какой-то студент, и за окнами мелькали его голова и плечи; сама же комната казалась сейчас темнее, чем вечером, и потолочные балки ниже нависали над головой.
Мы вчетвером сидели у зияющего камина; на низеньком столике рядом стоял кофейник.
– Ну что, разливать, что ли? – подражая говору кокни, сказал Найтингэйл, как будто мы сидели в общественной столовой. Настроение у него было чудесное; мое присутствие, по-видимому, его ничуть не раздражало; во всяком случае, Кроуфорд и Браун показались мне вчера вечером гораздо более озабоченными положением, чем он. Было бы неверно сказать, что он безразлично относился к происходящему, – напротив, мне казалось, что его просто распирает от какого-то ехидного удовольствия. Он вел себя как человек, владеющий секретом, от которого, стоит только открыть нам его, в пух и прах разлетятся все наши надежды на успех.
Он рассказывал о своих планах постройки нового здания. У него была заветная мечта – возможно, последняя – оставить по себе в колледже след. Он хотел построить еще одно общежитие на восемьдесят человек.
– Делать, так уж делать как следует, – говорил Найтингэйл. – Мне бы хотелось, чтобы молодые джентльмены помянули меня добрым словом.
Конечно, сказал он суровым тоном человека, порицающего чье-то былое расточительство; если бы такое здание строилось в тридцатых годах, оно обошлось бы колледжу всего в семьдесят тысяч фунтов. «В ваше время, Эллиот, вот когда нужно было сделать это». При теперешних ценах такая постройка влетит нам в четверть миллиона.
– Но колледж должен платить за свои ошибки, – продолжал Найтингэйл. – Я не потерплю комнатушек, в которых и едят и спят. Я твердо решил построить здание, которым колледж будет гордиться, даже когда никого из нас уже не останется в живых.
В вопросе выбора архитектора у него тоже был свой готовый план. Он предполагал выбрать двух «ортодоксальных» и двух «модернистов» и попросить их представить проекты.
– И тогда уж слово будет за колледжем, – торжествующе сказал Найтингэйл.
– А знаете, казначей, – заметил я, – держу пари на пару бутылок, что я могу предсказать выбор, который сделают члены колледжа при своем вкусе и своей мудрости, – кое-какое подозрение на этот счет у меня имеется.
– Ничего не могу сказать, Эллиот. Ничего не могу сказать.
Найтингэйл, быстрый, деловитый, встал, сообщил нам, что в половине третьего должен присутствовать на совещании казначеев и что до этого ему нужно заглянуть на полчасика к себе в кабинет, чтобы подготовиться. Он взглянул на Тома Орбэлла. Несмотря на всю его самоуверенность, ему не очень хотелось оставлять Тома со мной и с Мартином.
– Идете, Орбэлл? – любезно сказал он.
– Нет еще, казначей. Извините меня, пожалуйста, – ответил Том медовым голосом. – Дело в том, что мне нужно отослать одно письмо. Можно?
Меня удивило, что он решил остаться с нами. Еще больше я удивился, когда, лишь только затихли шаги Найтингэйла в коридоре, Том сказал:
– Ну так в каком же положении находится дело?
– Смотря с чьей точки зрения. – Мартин был начеку.
– Знаете, когда мы были здесь вчера вечером, мне пришло в голову, что ведь это чистейшей воды Дрейфус. Во всяком случае, между самим Дрейфусом и этим несчастным Говардом существует какое-то сходство. А Джулиан Скэффингтон может в случае необходимости сойти за Пикара. Вот вам, Мартин, я не могу подыскать роли. Вы как-то тут не к месту. Да и остальным, как мне кажется, роли подобрать можно только с натяжкой. И все же, неужели вас – всех вас – не поражает, что в этой истории есть несомненное сходство с l’Affaire?
Том Орбэлл раскраснелся, взволнованный исторической аналогией, которая, по-видимому, доставляла ему эстетическое удовольствие. Мартин покачал головой.
– Нет, не поражает, – ответил он. – Фактически положение обстоит не так уж плохо.
– Очень рад. Уверяю вас.
– А какую роль вы предназначаете себе? – спросил я.
– Этот вопрос тоже не так-то просто решить.
– Мне кажется, напротив… – начал я, но Том взглянул на меня, как мне показалось, вызывающе и спросил:
– Большинства у вас пока что так и нет?
– Пока нет, – ответил Мартин, – но будет.
– Каким это образом вы собираетесь собрать его?
Том был слишком хорошо осведомлен, так что Мартину не имело смысла вилять.
– На худой конец ректору придется добавить свой голос. Хотя бы для того, чтобы согласие на пересмотр исходило от него…
– Именно это он и сделает! – возмутился Том. Он заговорил быстро: – Ну конечно, к этому он и гнул вчера вечером. Будь они прокляты, эти старцы со своими погаными пуританскими, безбожными, изверившимися, так называемыми либеральными душонками. Ну что ж, в моих силах избавить его от этого труда или, если хотите, лишить его этого удовольствия. Я присоединяюсь к вам. Честное слово, я так и сделаю!
– Правда?
– Я говорю совершенно серьезно.
– Может, лучше подождать, а то еще передумаете? – с расстановкой сказал Мартин.
– Честное слово, я не могу не присоединиться к вам. Я не переношу проклятых старцев. Когда я услышал рассуждения Кроуфорда насчет «смутьянов» – это была последняя капля. Смутьяны! А что, скажите на милость, остается, по их мнению, делать порядочным людям? Для них что, не существует такого понятия, как моральный долг? Видит бог, я не люблю Говарда. Но разве вчера вечером было сказано хоть одно слово о нем, разве вчера кто-нибудь хоть на одно мгновение задумался об этом человеке? Я просто в бешенство пришел, до того все их рассуждения были лишены элементарной гуманности. Они что, забыли, что есть такое чувство, как гуманность?
– Если откинуть это дело, – сказал я, – то Артур Браун – человек вполне гуманный.
– Очень рад слышать это от вас, – сказал Том, – потому что, попрошу запомнить, на вашей стороне я только в этом деле. Имейте в виду, что я по-прежнему расхожусь с вами обоими по очень многим вопросам. Мы с вами думаем по-разному. Никто не убедит меня, что Гетлиф должен стать следующим ректором нашего колледжа. Одно к другому никакого отношения не имеет, и на мою позицию осенью это никак не повлияет. Что касается Гетлифа, то нам с вами не по пути, – если, конечно, предположить, что вы за него.
Мартин ничего не ответил, и Том горячо продолжал:
– Я лично сто раз предпочту Артура Брауна. Пусть даже кое-кто из ваших друзей обвиняет его в рутинерстве. Что же касается остальной старой гвардии, так я просто не могу больше слушать их проповедей. Смутьяны! Здравый смысл! Хотят, чтобы мы до пятидесяти лет ходили у них на поводу… Мне это противно, и больше я этого не потерплю. Настало время кому-то громко напомнить старикам о моральном долге. Ей-богу, настало!
С улыбкой, несколько натянутой, но странно милой, он добавил:
– Во всяком случае, мне очень приятно снова быть с вами заодно. Мы ведь теперь очутились в одном лагере?
Мы уже давно поняли – почти с самого начала разговора, – что Том решил переменить фронт. Но настроение его было совсем не таким, как можно было ожидать. Желание быть приятным отчасти оставалось, он старался проявить интерес к делу, старался разжечь в себе чувство, которое большинство из нас испытывает, вступаясь за кого-то. Это ему не удалось. Он отбросил прочь благоразумие, пересилил свою склонность быть с теми, кто наверху, но сделал он это вовсе не из теплых чувств к нам. И не из любви к Ханне. И не из морального долга, о котором так пекся. По всей вероятности, руководила им отчасти жалость к пострадавшему и отчасти бессильная злоба. Чувствовалось, что под внешностью снисходительного к своим слабостям, добродушного сибарита скрывается неистовая натура. Этот человек совершенно не мог просто относиться к людям, облеченным властью. Он окружал их ореолом, он страстно желал сам добиться власти и в то же время ненавидел ее. Он не мог слушать ректора так, как слушал бы простого смертного. Откровенно говоря, он даже и слышал-то не то. Так возмутившее его слово «смутьяны» он приписывал ректору – в действительности же его произнес Артур Браун.
– Хорошо! – сказал Мартин. Но, не в пример мне, он не знал, как себя держать с натурами, вроде Тома. Раз уж Том связал себя обещанием, я чувствовал, что ему можно верить. Мартин этого не почувствовал. Он сказал с необычайной для себя натянутостью:
– Вот что. Я хотел бы окончательно привести все это в порядок. Неплохо было бы сказать Кроуфорду сегодня же вечером, что у нас есть большинство, что этот вопрос решен и подписан. Может быть, вы написали бы мне записку?
Том покраснел.
– Вы, значит, хотите, чтобы я подтвердил свои слова письменно?
– Что ж, в этом случае мы могли бы считать себя во всеоружии…
– Прекрасно! – сказал Том. Подавшись вперед, с пылающими глазами, он подошел к письменному столу, стоявшему у окна. Набросал несколько строчек, подписался и вложил листок бумаги в конверт. Затем, все еще стоя спиной к нам, он расхохотался. Расхохотался громко, неприятно и в то же время от души.
– Я же сказал Найтингэйлу, что мне нужно остаться, чтобы написать письмо. Ведь сказал же?
Часть третья. Предложение
По слухам, доходившим до нас с Маргарет в Лондоне, суд старейшин не торопился. Еженедельные заседания, вызовы Говарда, которого просили письменно изложить все факты, вызовы Фрэнсиса Гетлифа… Как у членов совета колледжа, так и у вас создавалось впечатление, что помпу эту они разводят нарочно для поддержания своего престижа. Лаура говорила Маргарет, что, после того как Говарда восстановят в правах, они проживут в Кембридже еще года два, а затем уедут оттуда. В колледже их дело вызывало, на удивление, мало пересудов, во всяком случае никакие толки не достигали наших ушей. Кое-какие шаги в связи с осенними выборами уже, однако, делались, и ходили слухи, что «секретные» предвыборные собрания, приверженцев, как Брауна так и Гетлифа, уже состоялись.
Что касается меня, то одно послание из колледжа, адресованное непосредственно мне, я получил. Оно было от старого Гэя. В нем он напоминал, что я обещал «прощупать почву» с юридической стороны, и заканчивал ссылкой на «известное нарушение привилегий, полученных в награду за то, что всю свою жизнь он самозабвенно служил науке, – нарушение, которое нельзя легко простить и кротко снести хотя бы для того, чтобы в будущем так не поступали с другими».
В апреле мне пришлось поехать в Кембридж по одному официальному делу. По делу, считавшемуся в то время совершенно секретным, потому что Уолтер Льюк – глава Барфордовского атомного центра – должен был вести переговоры с Кевэндишем относительно исследования управляемой термоядерной реакции. Какую-то часть работы он намеревался поручить Кембриджу. Опыты должны были производиться, по выражению Льюка, «под покровом тайны». И когда он отправился в Кембридж на переговоры, я – как его непосредственное начальство – поехал вместе с ним.
За окнами зала заседаний стоял ослепительно голубой апрельский день, насквозь пронизанный солнцем и ветром, таким холодным и чистым, что просто дух захватывало. Из окна Старого университета, где мы заседали, я смотрел на ярко освещенный, сияющий двор и испытывал обиду оттого, что мне приходится сидеть в помещении, – обиду, непонятную мне самому; словно кто-то перебирал струны моей памяти, словно однажды, когда дул такой же вот вольный холодный ветер, мне выпало познать большое счастье. А между тем с такими днями в Кембридже у меня были связаны именно грустные воспоминания.
Отогнав посторонние мысли, я постарался снова сосредоточиться на обсуждении. Принимали участие в совещании вице-канцлер университета, Кроуфорд, как бывший вице-канцлер, трое ученых (среди них Фрэнсис Гетлиф), Уолтер Льюк и я. Переговоры шли туго и не слишком гладко. Шли они не слишком гладко отчасти потому, что Льюк, помимо того что был значительно моложе всех присутствовавших, оказался еще и значительно более нетерпеливым. К тому же он был – и это обстоятельство отнюдь не облегчало положения, – по всей вероятности, самым одаренным. Дарований в зале присутствовало немало: два лауреата Нобелевской премии, пять членов Королевского общества. Там, где вопрос касался силы воображения и чисто умственной хватки, пальму первенства я, не задумываясь, отдал бы Льюку. Что же касается способности убеждать в положении по-настоящему трудном, то в этом случае, выбирая себе компаньона, я вряд ли в первую очередь остановился бы на нем.
А положение было по-настоящему трудным. В принципе никто не возражал против того, чтобы какая-то часть термоядерных исследований была передана Кевэндишу. Льюк познакомил их вкратце – хотя кое-кто знал об этом и раньше – с тем, что представляют собой эти исследования. Он пояснил, что делается все это для мирных целей и что ни о каких моральных угрызениях ню может быть и речи. Скорее наоборот – моральные угрызения должны быть у тех, кто ставит палки в колеса. Потому что, если опыты пройдут удачно, это будет означать, что потребность человечества в энергии будет удовлетворена на веки вечные. Если наша страна первая добьется этого, ей еще поколения на два обеспечено положение великой державы.
– Я не стараюсь обманывать вас, – говорил Льюк. – Утверждать, что это дело наверняка выгорит, пока еще нельзя. Но я все-таки рискну сказать, что шансов за, во всяком случае, не меньше, чем против.
Пока что все шло хорошо. Такие речи было приятно слушать. Первые затруднения возникли, когда выяснилось, что, в случае если какая-то часть исследовательской работы будет производиться в кембриджских лабораториях, это повлечет за собой специальные меры по обеспечению сугубой секретности.
– Вам это не нравится, – говорил Льюк. – Мне это не нравится. Ни одному здравомыслящему человеку нравиться это не может. Да и вообще по большей части все это просто чушь какая-то. Но никуда от этого не денешься. А если хотите знать почему – обратитесь к Люису Эллиоту.
Кое-кто забеспокоился. Не то чтобы они не привыкли к секретности. Но когда я объяснил, в чем будут заключаться «специальные меры», они невольно подумали, что тут пахнет не одними только досадными неудобствами в самом университете, но кое-чем и похуже. Вице-канцлер и Кроуфорд стали задавать мне вопросы. Я считал, что преуменьшать трудности нецелесообразно, я готов был проявить не меньше терпения, чем они, но тут начал раздражаться Льюк.
– У меня в голове не укладывается, чтобы из-за пары шпиков, кое-каких проверок и прочего можно было бы задерживать это…
Около шести часов, прервав переговоры до завтра, Кроуфорд, Гетлиф, Льюк и я пошли обратно в колледж. Льюк не желал, не мог дать спору угаснуть, он говорил о том, что все эти сомнения и колебания – сущие анахронизмы; они, верно, забыли, в какое время живут; в первую очередь, нужно принять меры к тому, чтобы «наша страна могла обеспечить свое существование». Если мы добьемся успеха в этих исследованиях, то тем самым обеспечим стране существование на два поколения вперед, а то и больше. Препятствовать самоубийственно. Разве что, продолжал Льюк, найдется кто-то поумней меня и придумает другой способ поставить нас на «шаг вперед». Голос Льюка, который еще сохранил громовые раскаты Дэвенпортских верфей, где начиналась его карьера, гремел не переставая, пока мы не вошли в первый двор.
Я посмотрел на него при ярком, нереальном закатном освещении. Такое освещение бывает иногда в конце сверкающего дня, когда на лица вдруг падут тени, делая их более четкими и выпуклыми, так что вам начинает вдруг казаться, что день, вместо того чтобы меркнуть, разгорается. На похудевшем лице Льюка резко выступали скулы, кожа стала дряблой, румянец поблек, жесткие густые волосы совсем поседели. Несмотря на то что держался при ходьбе он совершенно прямо, ему так до сих пор и не удалось избавиться от хромоты после того, как он подвергся облучению. Я никогда не видел, чтобы человек так быстро состарился. Когда – всего лишь восемнадцать лет тому назад – колледж впервые избрал его в члены совета, он выглядел много моложе своих двадцати четырех лет. Лицо у него было тогда свежее и румяное; он был сдержан, скромен, исполнен твердой решимости преуспеть, уверен, что оставит после себя вороха научных трудов.
Жизнь сложилась не совсем так. Война и переворот в науке смешали ему все карты. В молодости он никогда, даже в самых смелых мечтах, не увидел бы себя таким, каким он шел в этот вечер по направлению к своему старому колледжу – человеком, у которого были и власть, и титул, и прочное положение в высшей администрации, хотя он только-только успел перешагнуть за сорок. Не думаю, чтобы он был недоволен этим: люди редко получают то, что им не нужно. Но он стремился совсем к другим успехам и по-прежнему придавал им гораздо больше значения. Он сознавал, что, по своим природным способностям, стоит если не выше, то, во всяком случае, не ниже двух своих старших коллег: Кроуфорда и Гетлифа. В члены Королевского общества он попал в более молодом возрасте, чем оба они. У него была искра гениальности, которой не было у них. И тем не менее его творческая работа оказалась незначительной по сравнению с их. Через пятьдесят лет студенты будут находить в своих учебниках целые страницы, посвященные открытиям, сделанным Кроуфордом; им встретятся описания «слоя» Гетлифа и «эффекта» Гетлифа; будут в этих учебниках и несколько – но очень немного – строк, которые помогут сохранить для потомства имя Льюка.
Я не знал, очень ли сожалеет он об этом. Льюк был не из тех людей, кто любит заниматься самоанализом, и, при всей своей любви к спорам, при всем своем красноречии, он редко делился с кем-нибудь своими сокровенными мыслями. Все его воображение, весь пыл, вся стихийная, не знающая преград сила устремлялись в общее русло – к работе, которую он сам создал и которую называл «заботой о том, чтобы страна обеспечила себе существование». Каким-то образом его честолюбие, проницательность ученого, слепой, ярый патриотизм – все сливалось в одно.
Фрэнсис пошел к себе в кабинет, а Кроуфорд пригласил нас с Льюком в резиденцию. Усадив нас в кабинете и налив нам виски-сода, Кроуфорд сложил вместе кончики пальцев и, глядя в камин, сказал:
– Я за то, чтобы вы добились своего в этом вопросе, Льюк. Не вполне уверен, но, пожалуй, я за то, чтобы вы добились своего.
– Надеюсь, черт побери, что вы за! – ответил Льюк.
– Нет, как старорежимный ученый, скажу, что для меня все это далеко не так просто и ясно, – невозмутимо ответил Кроуфорд.
Он уважал в людях талант и их положение, и поэтому благоволил к Льюку, однако в вопросах принципиальных он был на редкость неподатлив. Кроуфорд избегал разногласий по поводу personalia, но стоило речи коснуться убеждений, сразу же вспоминал, что он сын шотландского проповедника и в два счета становился спорщиком не хуже самого Льюка.
Они спорили (Кроуфорд то и дело повторял: «вы настаиваете на доказательности…» – слово, которое я, кажется, никогда ни от кого другого не слышал) и получали от этого большое удовольствие. Чего не могу сказать про себя – так как не слишком склонен к дилетантским философским рассуждениям.
Когда мы уже собрались идти, Кроуфорд заметил:
– Да, кстати, боюсь, что завтра я с вами не увижусь.
Я ответил, что к окончательному решению мы все равно еще не придем.
– Дело в том, – сказал Кроуфорд, – что мне придется присутствовать при разбирательстве одного весьма неприятного колледжского дела.
– Это что? – спросил Льюк. – Наверное, говардовский скандал?
На этот раз Кроуфорд был застигнут врасплох, улыбка Будды уступила место удивленному и вместе с тем недовольному взгляду.
– Право, не понимаю, откуда вы могли узнать об этом, Льюк? – воскликнул он.
– Боже милостивый! – загоготал Льюк. – Да среди ученых все об этом знают. Кто-то рассказывал мне эту историю в «Этиниуме», уже даже и не помню когда.
– Должен сказать, что мне очень неприятно слышать это.
– Бросьте! – Льюк все еще ухмылялся. – Ну что вы могли сделать? Пора бы вам знать, что ученым рты не заткнуть. Иначе, черт возьми, чего бы ради мы сегодня полдня тянули волынку? Раз уж до Кевэндиша дошло, что с говардовской диссертацией не все благополучно, нечего было и думать сохранить это дело в тайне. Если хотите знать, вам еще повезло, что все обошлось сравнительно тихо.
– Мне очень неприятна мысль, – сказал Кроуфорд, – что кто-то из членов совета колледжа мог говорить об этом за его стенами.
– А что поделаешь? – ответил Льюк.
– У меня до сих пор не было никаких оснований думать, – продолжал Кроуфорд, – что кто-нибудь в университете, помимо нашего колледжа, знает о неприятности, которая у нас тут произошла.
– Хотите пари? – сказал Льюк.
Но Кроуфорд уже вновь обрел равновесие. Он улыбнулся самодовольной улыбкой.
– Ну что ж, – сказал он, – не хочу говорить ничего сейчас, но думаю, что мы имеем основание надеяться раз и навсегда покончить завтра с этим злополучным делом.
