Текст книги "Дело"

Автор книги: Чарльз Перси Сноу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 27 страниц)

– Недурно! – отчеканила она с гордостью.

Я спросил, знает ли она, что делается в колледже?

– Насколько это возможно для женщин.

– О чем же они тут сейчас думают?

– А разве они вообще когда-нибудь о чем-нибудь думают? – Она сказала это с презрением, совсем как раньше, и я с удовольствием отметил про себя, что, значит, «жив еще курилка».

– Нет, – поправилась она, – это несправедливо. Есть среди них умные люди; есть среди них люди, которые делают очень важную работу. Только в массе они не совсем то, что я с детства привыкла считать людьми интеллигентными. Даже те из них, которые делают важную работу, очень часто люди неинтеллигентные. Может быть, это относится к числу секретов этой страны, недоступных пониманию иностранцев?

Я спросил ее, есть ли сейчас в колледже существенные расхождения по каким-нибудь вопросам.

– А какие, собственно, у них могут быть расхождения? – спросила она.

Я усмехнулся про себя. Теоретически она разбиралась в политике великолепно; я предполагал, что, не в пример своему мужу, она до сих пор оставалась ярой радикалкой. Но, несмотря на весь ее ум, ей не хватало интуиции. Пожалуй, из всех моих знакомых – людей одного с ней интеллектуального уровня – она была менее всех одарена этим качеством.

– Люис, – раздался за моей спиной восторженный музыкальный голос. – Ханна, дорогая моя Ханна!

Том Орбэлл встал между нами. В руках у него был не только бокал, но и бутылка; щеки были блестящие и розовые, точно с них сняли один слой кожи; лоб вспотел, голубые глаза смотрели дружелюбно и нагловато. Он церемонно передал мне бутылку подержать, пока сам, приговаривая с блаженным видом: «Боюсь, что я немножечко пьян…» – склонился, целуя ей руку.

– Моя дорогая, моя обожаемая Ханна, – повторил он.

– Вы закончили свою статью? – Она говорила сердито, но в голосе ее сквозила симпатия.

– Конечно, закончил, – ответил Том с благородным негодованием человека, который в кои-то веки оказался на высоте. Хотя я знал – и пора было бы знать это и ей, – что в действительности человек он очень исполнительный.

– Приятно слышать, – сказала Ханна.

– Вы позволите мне рассказать вам все о ней? Когда вы позволите мне снова устроить в вашу честь небольшой обед?

– Ну давайте как-нибудь на Новый год, – сказала она. – А теперь вот что, Том, мне не часто удается видеть Люиса…

– Но с какой стати я должен оставлять вас с ним? Он ведь далеко не безопасен, этот самый Люис…

Ханна нахмурила брови, и Том, который отобрал было свою бутылку, снова вручил ее мне. Еще раз он склонился в вычурном поклоне, чуть не опустившись на одно колено, и поцеловал ей руку.

Когда он замешался в толпе гостей, Ханна сказала:

– Почему этот молодой человек ведет себя так, как в его представлении должны вести себя европейцы? По-видимому, он воображает, что европейцы вежливы по отношению к женщинам? Откуда он это взял? Откуда он взял, что мне это должно нравиться? Откуда эта внезапная мода у ваших молодых людей – целовать дамам руки? Или этим увлекаются только те из них, которые – вроде этого молодого человека – эротически настроены?

Голос ее все еще звучал сердито. Тем не менее мне показалось, что она к нему, скорее, расположена.

– Да, – продолжала она резко, – я считаю, что он целует руки, потому что эротически настроен. Ведь не можете же вы представить себе Мартина за этим занятием?

Я действительно не мог.

– Или этого lourdon’a[3]3
  увалень, мужлан (франц.).


[Закрыть] Лестера Инса?

Айрин разъединила вас. На некоторое время я оказался в стороне ото всех и мог наблюдать Мартина, – спокойный и непринужденный, как всегда, он стоял все на том же месте в кругу гостей, в то время как жена его озабоченно сновала взад и вперед по комнате.

Будь Айрин помоложе, она не преминула бы уже наметить себе жертву. Она все еще была по-прежнему экзальтирована, по-прежнему быстроглаза. Но с романами было покончено – окончательно покончено. Не думаю, чтобы она сожалела об этом. Она была счастлива в настоящем, и через комнату до меня то и дело доносились ее восторженные восклицания.

За плечом у меня раздалось еще чье-то восторженное восклицание, и Том, захлебываясь от удовольствия, зашептал мне на ухо анекдот про миссис Скэффингтон. Не успела она появиться, говорил мне Том, как ляпнула ужасающую даже для себя бестактность. Я не был знаком с ней, и Том указал мне ее в другом конце комнаты.

Она была высокая, почти одного роста с мужем, но насколько он был хорош собой, настолько она была дурна. По словам Тома, она была нечто вроде grande dame и, что еще хуже, считала своим долгом разговаривать, как подобает grande dame. По-видимому, она использовала для этого удобный случай вскоре после того, как пришла на вечер, заявив Айрин:

– Я нахожу очень разумным, когда люди изобретают оригинальные способы принимать гостей. Если они не в состоянии устраивать обеды, я, право, не вижу причины, почему бы им не угощать гостей всякими остатками после обеда?

Том был в восторге. Наблюдательный, неуравновешенный, острый на язык, он к тому же умел великолепно пародировать. Каким-то образом он умудрился стать похожим не только голосом, но и лицом на миссис Скэффингтон – типичнейшую представительницу поместной Англии.

– Все, как было, так и осталось, Люис, дорогой, – сказал Том, – все, как было.

– В иных кругах, – заметил я, – это становится еще хуже.

– Вашу руку! – Том полунапыщенно-полусердито сжал мою руку в своей, оказавшейся для такого толстого человека неожиданно большой и мускулистой. Он упорно продолжал поносить снобов, радикалов, благодушных политических деятелей и атеистов – всех этих враждующих между собой представителей английского общества, которые теперь, после всего выпитого, слились в его представлении в одно целое. Он ни словом не обмолвился о Говардах. Вообще за то время, что я пробыл у Мартина, имя это ни разу даже не упоминалось.

– Но чего добиваетесь вы, Том? – спросил я, начиная раздражаться.

– Я добиваюсь перемен к лучшему в этом колледже.

– Ну, а все они… – я обвел рукой присутствующих. – Есть ли у них какие-нибудь определенные планы?

Глаза его чуть прояснились, но смотрел он на меня недоверчиво. Видимо, он решил, что посвящать меня не стоит.

– Я добиваюсь перемен к лучшему в этом колледже, Люис, уверяю вас.

Вскоре я очутился лицом к лицу со Скэффингтоном, который подозвал свою жену и представил меня ей. Мне показалось, что, несмотря на то что он держался, как всегда, надменно, вид у него был задерганный и несколько расстроенный. Он больше молчал, пока мы с его женой добросовестно пережевывали обычные кембриджские темы: новые здания, транспорт, сравнительные достоинства университетских садов. Внезапно Скэффингтон прервал нас.

– Что вы делаете завтра? – спросил он.

Вопрос показался мне странным.

– Да как вам сказать, – ответил я, – у нас ведь дома четверо детей.

– Да, конечно, ну а после, когда они всласть навеселятся и их отправят спать?

Допрос казался мне все более странным. Однако я ответил, что, поскольку днем предполагается праздничный пир («Совершенно верно!» – вставила миссис Скэффингтон), то мы с Мартином решили дать отдых женам и пообедать вечером в колледже.

– Я как-то раньше никогда не бывал там в рождественский вечер.

Но Скэффингтона не интересовал мой жизненный опыт.

– Это точно? Вы будете там?

– Во всяком случае, мы записались на обед, – ответил я.

Скэффингтон кивнул; вид у него был временно умиротворенный.

Спокойно отнесся он и к замечанию Лестера Инса, который, перейдя к нам от своей компании, вмешался в ваш разговор:

– Эх, Лью! Хорошенькую же вам припасли программку на рождество!

В жизни еще никто – ни прежде, ни теперь – не называл меня Лью. Однако мне было достаточно много лет, так что мне это скорее понравилось. Мне не часто приходилось встречать столь бесцеремонных людей, как этот молодой человек. У него было большое бледное веселое лицо. Несмотря на развинченную манеру держаться, он был коренаст и силен. По-настоящему lourdon’ом, как то считала Ханна, он не был. Он обладал острым и педантичным умом, который всецело посвятил дословному разбору «Nostromo» – занятию, по мнению большинства, нелепому. Но хотя по-настоящему lourdon’ом он не был, прикинуться невежей он любил.

– Говоря о праздниках, – сказал он, обращаясь к Скэффингтону, – как вы собираетесь отметить рождество Христово?

– Как обычно.

– Полунощная служба со всеми онерами?

– Безусловно, – ответил Скэффингтон.

– А, чтоб его… – сказал Лестер Инс.

– Для вашего сведения – это религиозный праздник. И отмечать его принято именно так. – Скэффингтон с высоты своего роста посмотрел на Инса, которого отнюдь нельзя было назвать маленьким, посмотрел не то чтобы с пренебрежением, но, во всяком случае, с оттенком превосходства.

– А вот слушайте, как собираюсь праздновать я, – заявил Инс. – Сперва мне придется исполнить свои обязанности по отношению к супруге и ребятишкам, потому что иначе эта несносная публика в покое меня все равно не оставит! Затем я уединюсь с вышеупомянутой супругой, которая, кстати сказать, великолепно, проводит время вон там в уголке, – я уединюсь с ней и с тремя бутылками самого дешевого красного вина, которое только смогу раздобыть, и со старым граммофоном. И мы чудеснейшим образом напьемся, а потом станем сравнивать последние достижения школы несравненного Дьюка с такими новейшими усовершенствованиями, как саксофон Майлса Дэвиса. Ну что вы – все вы – в этом понимаете? Вы двое ничего не понимаете, потому что уже устарели, – сказал он, обращаясь к Скэффингтонам, – что же касается бедняги Лью, то он определенно не поспевает за жизнью. У меня иногда закрадывается подозрение, что он вообще противник современного джаза.

Вскоре после этого, когда Скэффингтоны уже собирались уходить, Тома Орбэлла снова прибило течением ко мне.

– Хотел бы я заполучить Ханну, – поведал он мне. – Но она окружила себя поклонниками, и они не отпускают ее, за что, конечно, не мне их осуждать.

Он один из всех присутствующих много пил и сейчас дошел до такого состояния, когда настроение его то и дело менялось, переходя от веселья к бешенству, так что ни он, ни я не могли предугадать, как поведет он себя в следующую минуту.

– На редкость удачный вечер! Надеюсь, Люис, вы согласны, что вечер на редкость удачный?

Я согласился с ним, но ему было мало одного утверждения.

– Надеюсь, вы согласны, что люди, здесь присутствующие, должны что-то предпринять, чтобы исправить положение в колледже? Именно они должны заняться этим, если мы не хотим, чтобы это учреждение рассыпалось в пух и прах. – Он посмотрел на меня с укоризной.

– Вы знаете положение в колледже, чего я не могу сказать про себя, – возразил я.

– Это не ответ, – сказал Том.

И тут он – интересно, часто ли это случалось с ним? – изменился до неузнаваемости. Ничто в нем не напоминало сейчас любезного, обворожительного, услужливого молодого человека, успешно делающего карьеру. Он мрачно кивнул:

– Если вы так думаете, – что ж, прекрасно!

Было совершенно очевидно, что ничего менее прекрасного, на его взгляд, быть не может.

– Но что вы, собственно, хотите от меня услышать?

– Я ведь сказал вам, что хочу перемен к лучшему в этом колледже. Кое-кого я в свой кабинет возьму… Что же касается остальных – ну их ко всем чертям!

Он сказал «свой кабинет» таким тоном, словно был премьер-министром, только что вернувшимся из Букингэмского дворца с поручением сформировать правительство. Занятия историей, очевидно, ударили ему в голову.

– Кое-кого из этой компании я сразу же возьму в свой кабинет. Но есть в колледже и такие, которых близко нельзя подпускать к власти, или отсюда придется уносить ноги. Я знаю, вы когда-то были друзьями, но неужели вы действительно думаете, что я возьму в свой кабинет сэра Фрэнсиса Гетлифа?

– Ну-ка, ну-ка? О чем это вы? – Я сказал это нарочно резко, чтобы привести его в чувство.

Не обращая ни на что внимания, он продолжал:

– У меня есть и единомышленники. Будьте уверены! Но хотелось бы мне знать, что думает ваш брат Мартин?

Он старался что-то выпытать, для этого он еще достаточно владел собой. Не получив ответа, он снова мрачно поклонился.

– Что ждать от Мартина, не известно никому. Хотелось бы мне знать, каких перемен хочет для колледжа он?.. Я же, верьте мне, Люис, хочу перемен к лучшему.

– Иначе и быть не может, – ответил я, стараясь утихомирить его.

– Вашу руку, – сказал он. Но неизвестно, почему он все еще оставался зол на меня, на Мартина, на всех собравшихся, зол даже – я внезапно почувствовал это, хотя, собственно, жаловаться ему было не на что, – на свою собственную судьбу.

И тут я заметил, что Скэффингтон, несмотря на то что он был уже в пальто, еще не ушел. Он выглядел растерянно, чего с ним раньше никогда не бывало, словно сам не Знал, почему мешкает. Все, что он сделал, это спросил у Мартина тем же безапелляционным тоном, каким прежде разговаривал со мной, правда ли, что мы собираемся обедать в столовой колледжа завтра вечером.

Глава VI. Рождественский обед в колледже

Кембриджские башенные часы как раз били семь, когда мы с Мартином в первый день рождества шли берегом речушки в сторону колледжа. Было темно, вечер был довольно теплый, небо затянуто тучами. Очутившись на свежем воздухе после шумного, целиком посвященного детям дня, мы дышали полной грудью.

Когда мы спускались вниз по тропинке к мосту Гаррет Хостэл, Мартин сказал из темноты своим низким негромким голосом:

– Вонючие канавы!

Оба мы улыбнулись. Мы и не думали разговаривать по душам. Этого с нами не случалось уже давно, однако в памяти у обоих до сих пор еще были свежи воспоминания о былых беседах. Фразу эту произнес когда-то, приступая к исследовательской работе, один заокеанский коллега Мартина, приехавший в Кембридж с твердым намерением ничему здесь не удивляться и ничем не восхищаться.

– А разве кое-кто из молодежи – Инс, например, – не согласится с тем, что описание соответствует действительности?

– Нужно будет прогуляться с ним как-нибудь по берегу и послушать, что он скажет, – ответил Мартин. По голосу слышно было, что мысль эта ему самому показалась забавной.

Я стал расспрашивать его о людях, с которыми разговаривал накануне. Да, он находит, что паясничание Инса становится несколько утомительным; да, хорошо бы Инсу немного прибавить светских манер, а Тому Орбэллу их поубавить.

Бесспорно, говорил Мартин, самая яркая фигура среди них – это Г.-С. Кларк.

Если так, то я сильно недооценивал его. Это навело меня на другие мысли, и я спросил:

– А что они из себя представляют, когда приходится сталкиваться с ними на работе?

– Ну, без трудностей у нас никогда не обходилось.

Я так и не понял, подразумевал ли он внутренние интриги или что-нибудь другое. Он, по-видимому, не собирался распространяться на этот счет. Тем не менее, идя по узкому переулку между зданиями с неосвещенными окнами, мы чувствовали себя легко и непринужденно. Задворками старых университетских зданий мы вышли к базарной площади. Она была пуста: никого здесь в рождественскую ночь мы не встретили, витрины магазинчиков не были освещены. Так же безлюдно и темно было и на Петти Кюри. Когда же мы вошли в первый колледжский двор, казалось, все здания колледжа в этот мягкий ветреный вечер тонут во мраке, усугублявшемся нависшими тучами. Резиденция ректора казалась необитаемой, все окна, выходившие во двор, были слепы, и только между громоздким главным зданием и резиденцией светилось одно окошко – тускло-красным сквозь шторы, золотистым там, где шторы разделяла узкая щель.

– Славно! – сказал Мартин.

Это была профессорская. В отличие от многих других колледжей, в нашем, по традиции, обед подавался ежедневно безо всяких исключений, только во время каникул члены совета обедали в профессорской, а не в большой столовой. Когда мы вошли, стол, на котором в обычное время стояли рюмки и бокалы для желающих выпить после обеда вина, был сервирован к обеду. Сверкали, отражая электрический свет, накрахмаленные салфетки; розовый отблеск камина играл на скатерти. В камине ярко пылал огонь, излишне жаркий для такого теплого вечера. Старый Уинслоу – единственный, кто пришел раньше нас, – отодвинул свое кресло к окну подальше от огня. Он саркастически улыбнулся, взглянув на нас из-под нависших век.

– Спасаетесь от холодного ужина дома, как говаривал один мой коллега? – вместо приветствия сказал он.

– Не совсем! – ответил я.

– В такие дни, дорогой мой Эллиот, мы обычно не рассчитываем на то, что женатая публика осчастливит нас своим драгоценным присутствием.

– Боюсь, что на этот раз мы вас все-таки осчастливим.

В прежние дни, живя в колледже, я лучше других умел ладить с Уинслоу. Многие его побаивались. Это был озлобленный, разочарованный человек, который не пошел в колледже дальше административной работы, занимая последовательно разные должности. Особенно страшен он был в должности казначея. Выйдя в отставку, он на некоторое время утратил, казалось, свое былое ехидство. Но сейчас на девятом десятке у него словно открылось «второе дыхание» – явление, которое мне и раньше приходилось наблюдать у очень старых людей, – и теперь он стал куда язвительнее, чем был, скажем, десять лет назад. Чем это объяснить, никто не знал. Сын его, которого он очень любил, жил за границей и давным-давно его не навещал; после смерти жены, когда ему было уже под восемьдесят, он снова вернулся в колледж и поселился здесь. Казалось бы, жизнь для него должна была утратить всякий смысл, потому что в личной жизни этому озлобленному, грубому старому брюзге на редкость повезло. Однако при встречах с ним мне всегда казалось, что в силу какой-то загадочной игры природы он своим существованием вполне доволен. На вид он был очень стар. Щеки его ввалились, длинный нос и подбородок, казалось, вот-вот должны были сойтись. Человек, мало имевший дело со стариками, мог подумать, что он находится в той же стадии дряхлости, что и М. Х. Л. Гэй. Однако, разговаривая с ним, вы очень скоро забывали, что к нему нужен какой-то особый подход или что следует делать скидку на его возраст.

– Любезный профессор, – обратился он к Мартину, – полагаю, что это при вашем благосклонном содействии ваш брат явился сегодня сюда из высших сфер, чтобы разделить и оживить наше общество?

– Да, я считал, что это хорошая мысль, – ответил Мартин вежливо, но не подлаживаясь под тон старика. Он, так же как и я, находил, что совершенно нечего потакать Уинслоу. – Может быть, вы разрешите мне поставить позднее бутылку вина в его честь?

– Сделайте одолжение, профессор, сделайте одолжение!

Вошел Том Орбэлл, почтительный и трезвый, за ним – капеллан, человек средних лет, не бывший членом колледжа. Затем появились двое молодых ученых, Пэджет и Бланчфлаур, которых я знал только в лицо, и еще один из молодых членов совета, которого я вообще не знал.

– Доктор Тэйлор, – представил его Уинслоу, делая упор на слове «доктор» и давая этим понять, что сам он, как и подобает старому кембриджцу, не одобряет новшества с «докторами философии». – Доктор Тэйлор получил стипендию имени Калверта из знаменитого фонда, основанного сэром Горацием Тимберлэйком.

Я принял как должное сухое сообщение о том, что существует стипендия, которой присвоено имя моего покойного друга. Тэйлор был коренаст, невысок и светловолос, на нем – как и на всех нас, за исключением одного ученого, – был смокинг: форма одежды, принятая на обедах в профессорской на первый день рождества. Я подумал, что с тех пор, как совет колледжа, состоявший в мое время из тринадцати человек, довел число членов до двадцати, некоторые молодые люди стали казаться здесь случайными гостями, чего не бывало никогда прежде. Бланчфлаур, например, стоял в сторонке с видом постороннего человека, очутившегося в компании хорошо знающих друг друга людей.

Подумал я также, что, если бы мы с Мартином случайно не пришли сюда, женатых людей среди присутствующих не оказалось бы вовсе. Старик, потерявший жену, вечный холостяк – капеллан; все остальные были еще не женаты, и кое-кто из них женат никогда не будет. Здесь царила атмосфера, типичная для холостяцких сборищ, для колледжей в такие дни, для компаний клубных завсегдатаев – атмосфера одновременно сдержанности и излишней откровенности, чуть грустная и молодая. Каким-то образом что-то молодое чувствовалось в атмосфере, даже когда люди бывали стары.

Мы заняли свои места за столом. Уинслоу во главе, я справа от него. Нам подали черепаховый суп, и сидевший рядом со мной Том Орбэлл приговаривал: «Восторг, ну просто восторг!» Но вел он себя сегодня безукоризненно. По завещанию одного члена совета, умершего в девятнадцатом веке, шампанское в этот вечер подавалось бесплатно. Том, сам умиляясь своей выдержке, выпил всего один бокал.

Он любезно спросил Уинслоу, был ли тот на каких-нибудь рождественских приемах.

– Конечно нет, дорогой Орбэлл.

– Неужели вы так-таки всеми пренебрегли?

– Я перестал посещать приемы, устраиваемые женами моих коллег, еще до вашего появления на свет, дорогой юноша, – сказал Уинслоу. И добавил: – Я не любитель салонной болтовни.

Он заметил это с самодовольством, словно был большим любителем серьезных разговоров.

И в это время до меня долетели негромко сказанные слова Тэйлора, разговаривавшего со своим соседом. Тэйлор рассказывал, что ездил в Берлин, чтобы встретиться кое с кем из ученых-востоковедов. Он назвал нескольких из них и затем произнес еще одно имя, которое почти двадцать лет тому назад я слышал от Роя Калверта, – Кольхаммер! Имя это ничего не говорило мне. Я не был знаком с этим человеком. Я не знал, в какой области он работает. И все же достаточно было Тэйлору, глотая с типичным акцентом уроженцев центральных графств согласные, произнести это имя, и прошлое нахлынуло на меня так, что меня передернуло. Нет, это было не прошлое, это была печаль о друге, умершем более десяти лет тому назад, проснувшаяся вдруг с прежней силой. Достаточно было мне услышать это имя, чтобы я почувствовал прилив тоски такой же острой и томящей, как в первые минуты горя. И в то же время имя самого Роя Калверта не вызывало во мне никакого волнения. Часто, приезжая в колледж, я смотрел на окна его прежней гостиной или, как тогда на банкете, делал в уме перекличку ушедших друзей, и при этом не испытывал ничего, кроме легкого сожаления – так обычно, попав в новую библиотеку, жалеешь о насиженном месте. Сейчас же, при звуке пустого для меня немецкого имени, я почувствовал настоящее горе.

Когда стол, бокалы, камин, которые отодвинулись было куда-то далеко, вернулись и встали на место, я услышал голос Тома, продолжавшего почтительно поддразнивать Уинслоу:

– А вы были сегодня в церкви, Уинслоу?

– Дорогой юноша, пора бы вам знать, что я не сторонник этих нелепых пережитков.

– Даже ради «gravitas»[4]4
  величие, величавость (лат.).


[Закрыть].

– Ради того, что вам нравится называть «gravitas» – слово, которое, между прочим, историки вашей школы обычно истолковывают совершенно неправильно, – я согласен идти на известные уступки. Но я категорически не согласен поощрять всякие унизительные суеверия.

Капеллан издал звук, который, очевидно, должен был означать протест.

– Разрешите мне внести в этот вопрос полную ясность, дорогой капеллан. Я категорически не согласен присутствовать при замечательных ритуалах, которые вы свершаете в своей капелле.

– Однако разок-другой я, кажется, видел, как вы переступали порог капеллы, – сказал я.

– Я состою членом совета этого колледжа немногим более пятидесяти восьми лет. Точнее говоря, в июне этого года исполнилось пятьдесят восемь лет с тех пор, как я был избран в члены – сомневаюсь, чтобы многие мои коллеги испытывали желание праздновать такой же юбилей. За все это время я был в капелле семь раз, не больше, не меньше, на погребальных службах – или как их там у вас принято называть. Все эти разы я ходил туда вопреки своим убеждениям, и, если бы мог начать жизнь сначала, ни на одной из этих служб я не появился бы. Мне кажется, Эллиот, что вы никогда не увлекались этими странными суевериями?

– Я не принадлежу к числу верующих, – ответил я.

– И вы тоже нет, профессор? – Уинслоу с дьявольской усмешкой повернулся к Мартину.

– И я нет!

– Ну что ж, раз так, я надеюсь, вы присмотрите за моими душеприказчиками. В завещании я оставил совершенно точные инструкции, чтобы после моей смерти, – а это по природе вещей должно произойти довольно скоро, – никаких этих языческих представлений и в помине не было. Я постарался обусловить в своем завещании некоторые пункты, чтобы те из моих родственников, которым взбредет в голову нарушить мое распоряжение, были соответственно наказаны. Тем не менее я буду очень благодарен людям здравомыслящим, если они присмотрят за порядком. Ваши единоверцы, дорогой капеллан, удивительно беспринципны и удивительно бесцеремонны в отношении тех, кто совершенно достойным путем и, во всяком случае, с неменьшим убеждением, что и любой из вас, пришел к противоположным выводам.

Уинслоу наслаждался разговором так же, как и кое-кто из присутствующих. На мой взгляд, капеллан не был достойным объектом для травли, но зато Том Орбэлл, безусловно, был, поэтому я сказал:

– А знаете, ведь вы были в капелле более семи раз.

– Простите?

– А выборы ректора и так далее?

– Замечание по существу, – сказал Уинслоу, – хотя я не уверен, правильно ли ставить мне в вину эти случаи. Но вы правы, я действительно был в стенах этого здания четыре раза по случаю выборов главы. Причем в трех случаях из этих четырех очень скоро становилось очевидным, что колледж в своей коллективной мудрости останавливал выбор совсем не на том, на ком следовало. Да, кстати, – добавил он, – приблизительно через год мне придется с той же целью вновь побывать в стенах этого здания. Дорогой профессор, вы уже вычислили, на какой день приходятся выборы?

– На двенадцатое декабря, – не задумываясь, ответил Мартин.

– Если до того времени я не умру, – сказал Уинслоу, – мне, по всей вероятности, придется украсить своим присутствием эту церемонию. Рад отметить, однако, что на этот раз даже у членов нашего колледжа не хватит глупости сделать неправильный выбор. Для разнообразия такая возможность, кажется, исключена.

– Вы хотите сказать…?

– О чем тут говорить? Фрэнсис Гетлиф будет как раз на месте.

Никто не возразил старику. Я не мог удержаться, чтобы не подразнить чуточку Тома Орбэлла.

– Мне кажется, я где-то слышал, – сказал я, – как называлось имя Брауна?

– Любезный Эллиот, – ответил Уинслоу, – имя Брауна называлось и в прошлый раз. И я тогда еще говорил, – это приведет к тому только, что мы обречем себя на двадцать лет рутинерства. Если бы кто-нибудь сдуру вновь повторил это предложение, мне пришлось бы сказать, что теперь это будет означать семь лет рутинерства. Семь лет лучше, чем двадцать, – что правда, то правда, – но, к счастью, даже мои коллеги, несмотря на свою исключительную способность выбирать худшее из предложенного, вряд ли захотят погрязнуть на такой срок в рутине.

– Значит, большинство согласно с кандидатурой Гетлифа?

– Я как-то не думал, что этот вопрос подлежит обсуждению, – сказал Уинслоу. – Достопочтенный Браун рядом с Гетлифом конкурент несерьезный. И это мнение всех старейшин колледжа, которые на этот раз, в виде исключения, проявили редкое единодушие. Я недавно беседовал с казначеем. Мы сошлись на том, что одно предвыборное собрание состояться должно, однако мы не видим оснований устраивать больше одного. Что – прошу поверить мне на слово, молодые люди, – и Уинслоу обвел взглядом стол, – за последние шестьдесят лет является случаем в этом колледже беспрецедентным. Оказывается, даже несчастный Яго, наш прежний проректор, и тот солидарен в этом вопросе с казначеем и со мной. Как я уже сказал, все мы считаем, что Фрэнсис Гетлиф будет как раз на месте.

Мы встретились взглядом с Томом Орбэллом, он смотрел на меня дерзкими, беспечными, ясными глазами. Не знаю почему, но спорить он не собирался. Было ли причиной тому его хорошее воспитание или он просто не хотел пока что раскрывать своих карт? По лицу же Мартина, вежливо слушавшего Уинслоу, никак нельзя было понять – согласен он с ним или нет. Он незаметно навел старика на воспоминания о безрассудных расточительствах, случавшихся в колледже в прошлом, о том, «как один мой предшественник на посту казначея в своей бездарности превзошел даже меня, продав прекрасное Линкольнширское поместье. Если бы не эта знаменитая сделка, от которой удержался бы, пожалуй, даже колледжский дворник, заведение это и поныне обладало бы приблизительно половиной былых богатств».

Уинслоу вспомнил еще целый ряд совершенно бессмысленных поступков. Пока мы стояли, дожидаясь, чтобы официанты убрали со стола и поставили кресла полукругом у камина, он стал вспоминать, сколько на его веку перебывало в членах совета колледжа людей, «совершенно ничем не замечательных».

– Совершенно ничем не замечательных, дорогой профессор, – весело сказал он Мартину.

– Но ведь были же какие-то достоинства у старого…? – сказал Мартин, у которого тоже начали поблескивать глаза.

– Никаких, голубчик, абсолютно никаких. Из него вышел бы недурной лавочник с легким литературным уклоном.

Он сел на председательское кресло, второе с дальнего края камина. В центре комнаты сверкал пустой полированной поверхностью стол палисандрового дерева. В дни, когда обед сервировался в профессорской, вино обычно пили, сидя у камина.

– Никогда не устану повторять, – обратился Уинслоу к Тэйлору и к младшему из ученых – обоим им было по двадцать, и оба были больше чем на пятьдесят лет его младше, – не устану повторять, что, за чрезвычайно редкими исключениями, все кембриджские профессора люди ничем не выдающиеся. Это просто люди, которые взаимно провозглашают друг друга выдающимися. Я не раз задумывался над тем, кто первый высказал эту простую, но мудрую мысль?

Рюмки наполнили портвейном, и Уинслоу объявил:

– Насколько я понимаю, эта бутылка ставится мистером Эллиотом с целью – поправьте меня, дорогой профессор, если я заблуждаюсь, – с целью отметить присутствие здесь сегодня его брата. Чрезвычайно похвальное проявление братского радушия!

С сардонической усмешкой, смакуя каждое слово, Уинслоу предложил тост за мое здоровье и потом за здоровье Мартина. Мы потягивали портвейн, чувствуя на лице тепло камина. Мартин и я, не желая дать затмить себя Уинслоу, рассказывали о минувших днях, когда обоим нам случалось обедать в этой комнате. Довольный своим представлением, старик начал поклевывать носом. В комнате было жарко и уютно. Разговорились и молодые люди. Вдруг со скрипом распахнулась дверь: на миг я подумал, что официант по случаю рождества поторопился с кофе, но это оказался Скэффингтон.