Текст книги "Дело"

Автор книги: Чарльз Перси Сноу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 27 страниц)

Я никогда прежде не слышал, чтобы Кроуфорд предавался воспоминаниям или проявлял сентиментальность. На какой-то миг он даже начал бормотать что-то себе под нос, но тут же опомнился.

– Однако понижением требовательности к себе мы займемся как-нибудь в другой раз. Сейчас же мы должны завершить плачевное дело, ради которого собираемся здесь уже не первый день. Иногда мне просто претит мысль, что мы вынуждены отдавать этому плачевному делу столько времени и внимания. Должен признаться, порой мне казалось, что мы напоминаем кровных рысаков, запряженных в телегу. Но ничего не поделаешь! Мне трудно определить, насколько раскрылись наши глаза за это время. Что касается меня – говорю это как член суда, – я знаю одно, а именно: мне теперь ясно, как должен поступить я сам.

Кто-то зашевелился. Кроуфорд сидел совершенно неподвижно, с бесстрастным лицом.

– Я нахожу весьма прискорбным, что у нас так мало фактов, на которые мы могли бы опереться. Я не разделяю точки зрения – которой, по-видимому, придерживаются некоторые, – что в делах такого рода полезно бывает разобраться в чужой психологии. Как ученый, скажу, что размышления, почему тот-то и тот-то сделал то-то и то-то, для меня совершенно непостижимы. Сам я считаю необходимым опираться на основные принципы. Мой основной принцип – не принимать в расчет того, что предположительно происходит в чьих-то умах, а внимательно относиться к тому, что говорит человек, лучше других осведомленный о данном явлении.

Тут я не могу не сказать нескольких слов, – продолжал он, – о нашем коллеге Гетлифе. Я могу добавить кое-что и от себя к словам присутствующего здесь нашего старшего коллеги. Как он справедливо отметил, Гетлиф – выдающийся ученый. Он дважды избирался в совет Королевского общества, причем один раз наши сроки работы в этом обществе частично совпали. Он еще не был награжден медалью Копли, – не без удовлетворения сказал Кроуфорд, который сам награжден ею был, – но в тысяча девятьсот пятидесятом году его наградили Королевской медалью, которая по значению почти равна медали Копли. Должен сказать, что я лично не нахожу возможным игнорировать мнение человека, располагающего такими рекомендациями. Мы уже и раньше, конечно, знали, что Гетлифа тревожит первоначальное решение суда. Как припомнят мои коллеги, меня все время беспокоило то, что он не целиком с нами. Все же мне казалось – и не думаю, чтобы я тут сильно ошибался, – что он верил в существование реальной возможности каким-то образом увязать наши точки зрения. Как ректор и как ученый, я считаю, что, выступив в воскресенье перед судом, он полностью развеял это впечатление. Я все время надеялся, что это злополучное дело можно будет уладить без лишних неприятностей. И хотя, что бы мы сейчас ни предприняли, все равно угодить всем мы не сможем, я считаю, что, со своей стороны, могу сказать или сделать только одно. Не уверен, удалось ли Гетлифу убедить меня, что Говард, несомненно, невиновен. Ему, однако, удалось убедить меня, что ни одна группа разумных людей – и, безусловно, ни одна группа ученых – не может с уверенностью утверждать, что он виновен. И это заставляет меня поверить, что в отношении него не была проявлена надлежащая справедливость и что он, следовательно, должен быть восстановлен судом в своих правах. Это я и хотел заявить.

Я закурил и взглянул через стол на Брауна. Согласен ли он? Я подумал о том, что Кроуфорд, который так надолго застрял на среднем возрасте, сейчас внезапно состарился. Мне приходилось наблюдать такую перемену с теми же симптомами у его предшественников – людей, похожих на него только тем, как они подходили к переломному моменту. Все его мысли были обращены сейчас к тому, что было основой его жизни, – а основой его жизни была его научная работа, его положение среди ученых. И вовсе не потому, что он был тщеславен, как это могло показаться со стороны. Нет, научная работа была целью и смыслом его жизни, она озаряла ее, и сейчас в семьдесят лет, думая о ней, – а делал это он все чаще, – он испытывал настоящую радость.

Ему доставляло удовольствие быть ректором, точно так же как доставляли ему удовольствие любые почести, выпадавшие на его долю; но для него это была именно почесть, а не служба, – единственно, чего он хотел, это спокойного ректорства и никаких хлопот. Он был глубоко безразличен к окружающим, и их дела не трогали его. Как это можно часто наблюдать у тех, в ком интерес к людям едва теплится, он обычно бывал приятен в общении, приятен именно потому, что не предъявлял ни к кому никаких требований. Оттого-то никогда не изменяли ему достоинство и своеобразный безличный такт. И все-таки под конец равнодушие к людям подвело его. Пока тянулось говардовское дело, выяснилось, что у него не хватает морального подъема, нужного, чтоб повести за собой колледж. Он тяжело переживал это; из-за этого он состарился, и не потому, что оказался не в силах справиться с положением, а потому, что мало-помалу оказался втянутым в мир человеческих страстей. Ибо опять-таки, подобно большинству равнодушных людей, наблюдая проявление чужих страстей, он испытывал страх – страх суеверный, может быть, даже патологический. Гнев, подозрительность и другие бурные чувства проникли в колледж и вовлекли в свой водоворот всех, кто имел отношение к этому делу, но только один Кроуфорд воспринимал это болезненно, как старческий недуг.

Флегматично, словно речь шла о субсидии в десять фунтов стерлингов кому-то из стипендиатов, Браун сказал:

– Боюсь, ректор, что это ставит меня в довольно-таки затруднительное положение.

Он имел в виду, что решение теперь целиком зависит от него. Сказал он это без волнения, потому что, при всей своей дальновидности, он никогда заранее не волновался. Не было в его словах и драматизма, потому что трудно было найти человека, менее склонного к позе. Однако лицо его было озабоченным.

– Признаюсь, – сказал Браун, все еще ровным, примирительным тоном, – мне немного жаль, что все остальные высказались более определенно, чем предполагал сделать это сегодня я сам. Ведь, если я не ошибаюсь, ректор, нам еще представится завтра возможность обменяться мнениями, когда старейшины встретятся наедине.

– Если таково ваше желание, проректор.

– Благодарю вас, ректор. Я предпочел бы не высказывать свое мнение до завтра – утро, знаете ли, вечера мудренее.

Кроуфорд уже запахивал мантию, готовясь встать, когда Браун заговорил снова:

– Разрешите мне только высказать напоследок еще одну мысль. Я чувствую, что это будет только справедливо по отношению к Эллиоту, который уделил нам столько времени и внимания. – Он чуть улыбнулся мне. – Я, как и все мы, очень внимательно выслушал его аргументы. Как он, вероятно, понимает, все мы отдаем себе отчет в сложности этого дела и в возможных последствиях. В части этих последствий – я уверен, что он признает это, – суд неповинен. Наш второй юрисконсульт, Доуссон-Хилл, сделал нам очень серьезное предостережение. Без сомнения, Эллиот понимает, какую ответственность налагает на нас такого рода предостережение. Все присутствующие знают, что при любых других обстоятельствах я, вероятно, первым попытался бы найти какой-нибудь компромисс. Боюсь, однако, что я должен буду занять очень твердую позицию против компромиссного решения, если, основываясь на нем, можно будет заключить, что, с нашего ведома и одобрения, на наших уважаемых коллег и ни в чем не повинных людей кладется тень подозрения.

Глава XXXVI. Раздражение особого рода

В шесть часов вечера я сидел у Говардов и слушал их разговор с оказавшимся у них в гостях индийцем, а сам только и думал, что о новостях, которые мне до сих пор не удалось сообщить им. Будь новости хорошими, я как-нибудь ухитрился бы вставить слово. Понимали ли они это? Оба они – сам Говард в особенности – были настроены куда более тревожно, чем в апреле, когда они ждали решения в кабинете Мартина. За пятнадцать минут он выпил два стакана почти не разбавленного содой виски.

Индиец, некто Панде, уже сидел у них, когда я пришел. У него была небольшая изящная голова и красивое лицо; рядом с Говардами он казался особенно хрупким и нервным. Он потягивал апельсиновый сок, мы же трое пили виски. Лаура уговаривала его подписать какой-то протест. Вежливость не позволяла ему не только прямо отказаться, но даже переменить тему разговора. Когда Лаура встала, чтобы налить кому-то из нас виски, я заметил, что она в положении. Сильная, статная, она очень легко носила ребенка. Она, видимо, была уже на шестом месяце беременности. Поймав мой взгляд, она улыбнулась – не мне, а своим мыслям, и в ее улыбке отразилось торжество и в то же время pudeur[37]37
  целомудрие (франц.).


[Закрыть].

– Должны же вы понимать… – настойчиво говорила она индийцу.

Доктор Панде был очень вежлив, но понимал не вполне. Я думал о том, что он, без сомнения, называл себя человеком прогрессивных взглядов, так же как они, но это не мешало ему чувствовать себя стесненно в их обществе. Они были слишком самоуверенны. Человеку с тонкой нервной организацией, как у него, было бы куда легче в обществе какого-нибудь реакционера, вроде Г.-С. Кларка с его сдержанными манерами. Мои тревожные мысли снова затеяли бесцельную мышиную возню: что именно сказал Браун? Хотел ли он дать понять, что его решение направлено против нас и что мы проиграли, или же в его словах крылся какой-то другой смысл? Хотел ли он предупредить меня, что мне все равно не удастся сдвинуть его с места сегодня вечером?

Говарды, которые, не отчаиваясь, продолжали убеждать индийца, то и дело исподтишка посматривали на меня, стараясь по выражению моего лица угадать правду. Но, будучи людьми с железным самообладанием, они сумели удержаться от соблазна поскорее выпроводить своего гостя.

Говард, в ответ на одно из высказанных доктором Панде сомнений, сказал:

– Все, что вы говорите, прекрасно. Но в действительности это только тормозит дело. Для этого у нас нет времени.

Говард был чуточку менее настойчив, чем его жена. Он быстро согласился, чтобы Панде подождал со своей подписью до завтра. Доктор Панде глубоко вздохнул и с радостным облегчением огляделся по сторонам.

– А завтра вы подпишите? – спросила Лаура.

– Мы еще поговорим. Может, я позвоню вам, – сказал очень легкий, очень хрупкий доктор Панде, выходя из комнаты.

До нас донеслись его удаляющиеся вниз по лестнице шаги. Оба взглянули на меня.

– Ну как – благополучно? – спросила Лаура.

– Нет, – ответил я. – Ничего утешительного сказать к вам не могу.

Лаура вспыхнула от неожиданности. Впервые я увидел на глазах у нее слезы. Говард же стоял с открытым ртом, не пытаясь делать безразличный вид, он казался совсем убитым. Но, собственно, почему я должен был за них беспокоиться? По отношению к Говарду я испытывал сейчас только мучительное раздражение. Такое раздражение особого рода способны вызывать лишь те, кому неудачно стараешься помочь, или же те, кого безуспешно пробуешь устроить на работу.

Лаура овладела собой. Что произошло? Я сказал им, что голоса в суде разделились. Ничего больше говорить я им не хотел и не считал себя вправе. Говард стал расспрашивать, кто был за и кто против, но я отказался отвечать.

– Черт возьми, – сказал он, – можно подумать, что вы из Бюро расследований. – Мне показалось, он вполне способен поверить, что так оно и есть на самом деле.

Суд объявит приговор завтра, пояснил я. К Лауре вернулась прежняя энергия. Так это еще не конец? Значит, что-то сделать еще можно?

– Но вы делаете это? – вскричала она.

Я сказал, что все от меня зависящее я делаю. Я не сказал им, что собираюсь встретиться вечером с Брауном. Надежды их расцветали, независимо от того, что я им говорил. Я повторил, что, по моему мнению, какие бы шаги я ни предпринимал сейчас, никакого влияния на исход дела они не окажут: я не мог сказать им ничего утешительного.

Не успел я выйти от них на улицу, как меня охватила безысходная злоба – давящая злоба и уныние настолько сильные, что даже яркие краски летнего вечера померкли для меня. Я был зол не из-за Говарда – он по-прежнему оставался скорее объектом злобы, чем ее причиной. О несправедливости я даже и не думал. Конечно, мысли о нем, мысли о Лауре, мысли о визите к Брауну были не радостны и, по всей вероятности, влияли на мое настроение, но они отступили на второй план. Злился я вовсе не потому, что у меня на глазах обижали ближнего, нет, причина была совсем не в этом. Я просто был взбешен, взбешен потому, что мне не удалось добиться своего.

Я медленно прошел мимо церкви св. Эдуарда и вышел на базарную площадь. На углу – автоматически, как павловская подопытная собака, – я купил газеты. Потом зашел в Лайонс, выпил кружку пива и уткнулся в газету.

За плечом у меня раздался вдруг хрипловатый, глухой голос:

– Кого я вижу!

Я поднял глаза и увидел Поля Яго, грузного, в потрепанном костюме, улыбающегося.

Он предложил мне выпить еще кружку пива и, усевшись рядом со мной, пояснил, что его жена уехала навестить больную родственницу. Он сказал, что даже не помнит, когда ему приходилось в последний раз прогуливаться одному вечером по городу и заглядывать в бары. Он пристально вглядывался в меня; лицо его было морщинистым, со следами невоздержанности, но взгляд прятавшихся за толстыми стеклами очков глаз был по-прежнему проницателен.

– Простите меня, голубчик, – сказал он. – Вы на самом деле чем-то расстроены или мне это только показалось?

Он немедленно весь обратился в сочувствие. Даже в те минуты, когда он, казалось, был поглощен только собой, в нем чувствовалась скрытая душевная теплота. Сейчас она проявилась так явно, что я невольно признался ему, как у меня паршиво на душе. Из-за говардовского дела, сказал я.

– Ах, это? – сказал Яго. На мгновение в голосе его проскользнуло пренебрежение, ехидство, легкая насмешка. Затем он снова смягчился. – Я ведь как-то не в курсе. Может, вы расскажете мне, в каком оно сейчас положении?

Мысль о том, что я поступаю нескромно, ничуть не тревожила меня. Уж с кем, с кем, а с ним можно было себе это позволить. Мне даже не понадобилось убеждать себя в том, что, как член совета, который и сам мог при желании принять участие в суде, он имеет право знать. Я просто выболтал ему все. Было так естественно довериться этому стареющему, небрежно одетому человеку с белой бахромкой волос над ушами, в обсыпанном перхотью пиджаке. А ведь мы никогда не были особенно близки. Может быть, как раз потому он и располагал к откровенности, что не заботился о своем внешнем виде, позволил себе опуститься, что он носился со своей неудачей, сжился с ней и даже сумел построить на ней своеобразное счастье. Нет, меня располагала к нему не только его отзывчивость.

Он в два счета разобрался в том, что произошло на суде. Хотя ум его длительное время был упрямо направлен не туда, куда следует, а то и вовсе бездействовал, он по-прежнему оставался острым и ясным. Заявление Гетлифа и ответы Найтингэйла Яго попросил меня повторить.

– Я хочу убедиться, что правильно понял, – сказал он и как-то странно улыбнулся.

Было уже около восьми, а я еще раньше предупредил его, что в девять должен быть у Брауна. Яго пригласил меня пообедать с ним в гостинице. Когда я сказал, что мне не очень хочется есть, он не стал настаивать. Вместе со мной он отправился в колледж; там мы, по-студенчески, накупили еды в буфете: хлеба, пачку масла, большой кусок сыра. У меня в комнате Яго густо мазал маслом громадные ломти хлеба с хрустящей корочкой. И, не отрываясь, с горящими глазами, слушал, пока я второй раз рассказывал ему во всех подробностях, что говорил сегодня Браун и что говорил накануне Найтингэйл.

Глава XXXVII. Призыв к лучшим чувствам

Яго ел хлеб, пачкая маслом пальцы, и слушал меня. Хотя за окном ярко светило солнце, в комнате стоял прохладный полумрак; при рассеянном освещении черты лица его казались тоньше и резче. Он никого не осуждал и не высказывал никаких сомнений. Раза два он просил пояснить ему кое-что. Он кивал. Внезапно он перебил меня:

– Если я навязываюсь, скажите мне прямо…

– О чем вы?

– Вы не будете возражать, если я пойду с вами к Брауну?

Я этого и ждал и не ждал. Его увлек драматизм положения. Я понимал, что ему не хочется оставаться в стороне. Только ли доброта толкала его на это? Когда-то он был обаятельным человеком; может быть, сейчас – в свой, так сказать, отпускной вечер – ему захотелось доказать себе, что обаяния своего он еще не утратил. Или его мучило раскаяние, что он отказался помочь, когда я просил его? А может, помимо раскаяния, он испытывал еще и некоторое торжество от сознания того, что, будь во главе колледжа он, дело бы до этого не дошло?

– Мне кажется, – сказал Яго, – что Артур Браун может послушать меня. Когда-то мы с ним были дружны.

Ровно в девять мы вместе подходили по мощенному булыжником двору к лестнице, ведущей в кабинет Брауна. После нескольких дней жары желтофиоль под окнами пропылилась и высохла. Мы поднялись наверх, и я первым вошел в кабинет. Браун встретил меня дружелюбно, но сдержанно. Увидев, что следом за мной идет Яго, он даже изменился в лице от удивления.

– Поль! – воскликнул он. Он пересек комнату и пожал ему руку. – Сколько лет, сколько зим!

– Лучше и не считать, – беспечно ответил Яго. – Не буду, однако, обманывать тебя относительно истинной цели своего сегодняшнего визита. А?

– В чем дело?

Увидев Яго, Браун, конечно, и сам понял, в чем дело.

– Боюсь, что я пришел поддержать Эллиота.

– Разве это честно? – спросил Браун.

– А по-твоему, нет? – возразил Яго без тени смущения.

– Как бы то ни было, – сказал Браун, – и что бы ни привело тебя сюда, я очень рад тебя видеть.

Дружеские чувства Брауна, его радость были неподдельны. Из тактических соображений он продолжал оставаться начеку. Он и сам знал, что Яго будет стараться повлиять на него и что зря Яго никогда к нему не пришел бы. Обрадовался примирению – если можно было считать это примирением – не Яго, а он. Однако в свое время Браун и пальцем не шевельнул, глядя на то, как опускается Яго, как он рвет отношения со всеми близкими, за исключением одного человека. Что бы ни случилось с Брауном в жизни, подобная распущенность была для него немыслима. Он был стоиком до мозга костей. Какие бы трагедии ни выпадали на его долю, они не должны были касаться родины, колледжа, его отношений с друзьями. Он порицал Яго за то, что тот поддался своим страстям; такую слабость характера Браун не понимал – она вызывала в нем одно презрение. (А может, он и завидовал тем, кто мог вот так, всецело отдаваться своим чувствам?) Кроме того, он великолепно знал, что отношение к нему Яго изменилось в худшую сторону. И несмотря ни на что, пусть даже дружеские чувства его к Яго заметно охладели, исчезнуть они не исчезли. Браун вопреки – или вернее благодаря – своему реалистическому подходу к людям был гораздо более постоянен в своих привязанностях, чем большинство из нас. Он не умел менять их, как костюмы или как тактические приемы. Я всегда считал, что это качество было помехой ему – возможно, единственной – в его искусстве руководить людьми.

Браун угощал нас не спеша, даже с некоторой торжественностью.

– Для вас, Эллиот, у меня припасена бутылка белого бургундского, – сказал он мне, – я подумал, что после всех ваших трудов оно вас может подбодрить. А ты, Поль, если память мне не изменяет, к нему всегда был более чем равнодушен? Так, кажется?

Память не изменяла Брауну. Яго попросил глоточек виски.

– Думаю, что это осуществимо, – ответил Браун, выходя в соседнюю комнатку. Он принес оттуда бутылку виски, сифон и кувшин с водой и поставил все это около Яго.

– Ну так, теперь, кажется, все довольны! – сказал Браун, усаживаясь в кресло. Он сказал Яго, что тот хорошо выглядит. Осведомился о его саде. Подобно американскому бизнесмену, он готов был до бесконечности обмениваться любезностями, прежде чем приступать к делу. Пусть кто угодно заговаривает о деле первым – он не намерен этого делать. Однако состязания на выдержку не состоялось. Яго все равно проиграл бы его, но он и не собирался в нем участвовать. Очень скоро он улыбнулся и сказал:

– Я сегодня многое узнал об этой истории.

– Да?

– И о том, что произошло во время заседания суда… Я, конечно, ни на минуту не сомневаюсь в точности рассказа Эллиота.

– И в этом, – вставил Браун, – ты, безусловно, прав.

Внезапно тон Яго стал резким.

– Правильно ли я понял, Артур, – он пригнулся вперед, – что с самого начала ты видел это дело через призму своего отношения к людям? То есть исходил из своего представления о людях, замешанных в нем?

Умение Брауна оттягивать ответ на прямой вопрос изменило ему на этот раз.

– Допустим, что так, – сказал он.

– Ты всегда смотрел на все с этой точки зрения.

Яго говорил ласково, но веско, как человек, который знает, что говорит, и считает, что ему дает на это право их былая дружба и прошлое, которого никто из них не забыл, словно как когда-то в молодости, Браун все еще находился под его влиянием. Обратись я к Брауну с теми же словами, они не имели бы той убедительности.

– Не нахожу, – сказал Браун, – чтобы такая точка зрения была совсем неправильна.

– Да, но на этот раз она могла заставить тебя поступить совсем неправильно.

– Ты не можешь ожидать от меня, чтобы я согласился с тобой, Поль.

– Я отдаю тебе должное. – В свои слова Яго вложил всю силу убеждения, на какую был способен, вместе с тем в них чувствовалось желание сделать больно, – ты никогда не страдал самомнением, и единственно, что ты в себе переоценивал, это свое умение судить о людях.

– Я никогда не переоценивал свои возможности на этот счет.

– Разве?

– Надеюсь, что нет, – сказал Браун.

– Больше, чем ты думаешь, Артур, больше, чем ты думаешь!

– Только дурак может претендовать на то, что он хорошо разбирается в людях.

– Только дурак, – парировал Яго, – претендует на это открыто. Однако я знавал умных людей, в том числе и тебя, которые в душе уверены в этом.

– Могу повторить только: я надеюсь, что это неправда.

– Не уверил ли ты себя с самого начала в том, что Говард не может быть невиновен?

– Это не совсем честный прием, – твердо ответил Браун. – Но я все-таки тебе отвечу. Подойдем к этому с другой стороны, – все, что я знаю об этом человеке, заставляет меня думать, что он мог совершить такой поступок.

Яго улыбнулся многозначительно и понимающе.

– А как насчет Найтингэйла? Не уверил ли ты себя с самого начала в том, что Найтингэйл непогрешим? Не пропустил ли ты сознательно мимо ушей заявление Гетлифа? Не убедил ли ты себя в том, что верить ему нечего?

– Мне было бы чрезвычайно трудно поверить тому, что он сказал.

– Почему же так уж трудно?

Темный румянец Брауна сгустился еще больше. Впервые за сегодняшний вечер разозлившись, он резко сказал:

– Мне об этом даже говорить противно – до того все это притянуто за уши.

– Всегда ли ты был так уверен в непогрешимости Найтингэйла?

Снова Яго говорил спокойно, но веско, как человек, который знает, о чем говорит. В прошлом, когда Браун был его лучшим другом и старался провести его в ректоры, испортил им все дело – так по крайней мере думали они тогда – Найтингэйл.

Браун ответил не сразу.

– У тебя достаточно причин не любить его, Поль. – Он снова помедлил. – Но мы никогда, даже в те времена, не допустили бы мысли, что он способен на это…

– Я считал его способным на что угодно, – сказал Яго, – и продолжаю считать.

– Нет! – К Брауну вернулись его уверенность и упрямство. – Так думать о нем я не могу.

– Сейчас, оказывается, ты куда более слеп, чем был когда-то…

– Не думай, пожалуйста, что я так уж им очарован. Скажу тебе откровенно – отношения у нас с ним более чем прохладные. Но я не могу не сделать всего, что в моих силах, для человека с таким прошлым.

С таким военным прошлым, хотел сказать Браун. Не в этом ли – внезапно нашел я объяснение неизменно ставившей меня в тупик мысли – крылась одна из причин, почему Браун так упорно отстаивал Найтингэйла, не тут ли она брала начало? Браун, который по состоянию здоровья не принимал участия в первой мировой войне, преклонялся перед чужой храбростью, как это нередко случается с людьми, в своей собственной храбрости не уверенными. Но еще больше он преклонялся перед военными вообще. Тори и ревностный патриот, он твердо, с детской наивностью верил, что, пока он во время двух войн отсиживался в своем колледжском кабинете, люди, подобные Найтингэйлу, защищали его. Он принадлежал к категории редких людей, охотно признающих свои долги. Большинство из нас склонны забывать, что мы чем-то кому-то обязаны. Артур Браун был из тех немногих, которые с готовностью выражают свою благодарность.

– Я считаю, – сказал Браун, – что такой человек заслуживает, чтобы о нем позаботились.

– Ты хочешь сказать, что отказываешься подходить к нему с той же меркой порядочности, с какой ты подходишь к другим людям?

– Я хочу сказать, – твердо ответил Браун, – что, когда я работаю бок о бок с ним, я готов кое на что смотреть сквозь пальцы.

– Артур, – сказал Яго, – отдаешь ли ты себе отчет, насколько ты уклонился от прямого ответа.

– С ним нелегко ладить. А я люблю людей покладистых, – продолжал Браун с непостижимым упрямством. – Но я считаю, что он заслуживает того, чтобы ему протянули руку помощи.

– Ты хочешь сказать, что отвергаешь всякое подозрение на его счет, пусть даже самое обоснованное?

– Я ни на минуту не допускаю, что предъявленное ему обвинение обоснованно.

– Ты даже не хочешь допустить мысли – даже мысли, – что сделал это он? – сказал Яго с бешенством.

– Я, кажется, уже сказал тебе, что мне было бы чрезвычайно трудно допустить такую мысль.

Тут я подумал, что Яго зашел в тупик, а с ним вместе и все мы.

Внезапно он снова изменил тон.

– Я хотел бы рассказать тебе кое-что о себе, Артур.

Яго сказал это мягко. Браун, все еще настороже, кивнул.

– Я хотел бы рассказать тебе кое-что о своей жене. Я никогда никому не говорил этого и не думал, что когда-нибудь скажу.

– Как она, Поль? – в голосе Брауна звучало легкое раздражение.

– Ты ведь всегда недолюбливал ее. Да! – Яго ослепительно улыбнулся. – Все мои друзья недолюбливали ее. Чего уж сейчас притворяться. Но я прекрасно понимаю, почему ты к ней так относился. И я надеюсь, ты тоже понимаешь, что всю свою жизнь я любил ее, что она – единственная женщина, которую я в жизни любил.

– По-моему, я всегда это понимал, – сказал Браун.

– Тогда ты, вероятно, поймешь, почему я терпеть не могу говорить о ней с людьми, которые ее не любят, – порывисто сказал Яго, и чувствовалось, что в нем говорит не только любовь к жене, но и мучительная гордость. – Вероятно, ты поймешь, почему я терпеть не могу говорить о ней так, как приходится сейчас.

– Да, пожалуй, понимаю, – теперь голос Брауна тоже стал мягким.

– Я никогда не говорил ни с тобой и ни с кем другим о последних выборах. А теперь вот приходится.

– Может, лучше оставим старое, – сказал Браун.

– Нет! Я полагаю, у всех до сих пор еще свежо в памяти, что твой Найтингэйл – автор гулявшей по колледжу записки, в которой говорилось о моей жене.

– Надеюсь, что все это давным-давно забыто, – сказал Браун таким тоном, как будто для него это и впрямь стало смутным воспоминанием, которое, повинуясь здравому смыслу, он постарался упрятать подальше.

– Не верю! – вскричал Яго.

– Люди не помнят таких вещей – это только нам самим кажется, что они помнят, – сказал Браун.

– Ты, может, воображаешь, что и я забыл? Ты, может, думаешь, что мне часто удавалось прожить хотя бы день без того, чтобы не вспомнить во всех поганых подробностях все, что случилось со мной тогда?

– Сейчас поздно говорить, но я всегда от души желал, чтобы ты не растравлял себя этими воспоминаниями.

– Сейчас об этом поздно говорить. Ты, может, думаешь, моя жена не помнит всего, что произошло? И особенно записки, которую разослал этот твой Найтингэйл?

Браун кивнул.

– Она верила раньше и продолжает верить теперь, что если бы Найтингэйл не сделал тогда этого, все бы повернулось иначе. Поэтому она считает, что испортила мне жизнь.

– Дело прошлое, – сказал Браун, – но если это может принести хоть какое-то утешение, должен сказать, что, по-моему, эта записка не могла иметь решающего значения…

– Не в том дело! – сказал Яго, загораясь: раз начав, он уже не мог остановиться. – Моя жена уверена в этом. Вот что я должен сказать тебе. Знаешь ли ты, что она сделала через три месяца после выборов?

– Боюсь, что догадываюсь, – сказал Браун.

– Да! Она пыталась лишить себя жизни. Как-то ночью я нашел на ее ночном столике пустую бутылку от снотворных таблеток. И записку… Ты можешь себе представить, что было в этой записке?

После напряженной паузы Яго в упор посмотрел на Брауна и сказал:

– Вот потому-то я и считаю себя вправе попросить тебя не исключать возможности – всего лишь возможности – того, что этот самый Найтингэйл мог оказаться способным и еще кое на что. Я согласен, что тут нет никакой связи. Я не знаю, – возможно, его поведение с тех пор было безупречным. Но все же я считаю, что имею право просить тебя не исключать этой возможности.

– Ты не думаешь, что ставишь этим нас обоих в довольно трудное положение? – сказал Браун.

– А ты думаешь, – воскликнул Яго, – мне было легко рассказать тебе все это?

Браун ответил не сразу. Я услышал, как зашипел сифон и звякнуло стекло о стекло, – это Яго наполнил свой стакан.

Затем Яго внезапно, словно молниеносно сообразив, что именно заботит Брауна, снова сделал крутой поворот.

– Ты не допускаешь и возможности – хотя бы возможности – того, что Говард мог быть неповинен в этой истории?

На мгновение лицо Брауна прояснилось, как будто он обрадовался такой постановке вопроса.

– Ну-ка, повтори, что ты сейчас сказал, – попросил он.

И когда Яго повторил, Браун некоторое время сидел с непроницаемым видом, затем он размеренно сказал:

– Нет, совершенно уверенным в этом я быть не могу.

– Ага, значит, ты допускаешь возможность того, что этот человек невиновен? – Яго с торжеством откинул назад голову.

– Всего лишь возможность. Я бы не чувствовал себя спокойным, если бы начисто отверг ее.

Я закурил. Как ни странно, вместе с облегчением пришло и сознание никчемности всех этих волнений.

– И что же ты собираешься предпринять? – не унимался Яго.

– Ну, это уж ты многого захотел. До утра я вряд ли вообще разберусь в своих мыслях.

– К черту церемонии! Что-то предпринять ты должен.

– Я пока еще не решил, что именно.

– А пора бы тебе и решить.

Яго выпил еще виски и рассмеялся, охваченный радостным возбуждением одержанной победы.

– Старую собаку новым фокусам не научишь! Я не так проворен, как некоторые, – сказал Браун, постепенно осваиваясь с положением. – Многого от меня не ждите. Прошу вас обоих запомнить, что я только допустил возможность, больше ничего. Я не позволю, чтобы кого-то на этом основании обливали грязью. Больше я вам сегодня ничего не скажу. Даже это означает, что мне придется действовать вразрез со своими словами, и мне это совсем не улыбается. Ведь с другими это будет далеко не так легко, как с тобой, Поль. Ну да, что сказано, то сказано. Думаю, что окончательно спокоен я не буду, если мы не найдем какого-то компромиссного решения для Говарда.