Текст книги "Дело"

Автор книги: Чарльз Перси Сноу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 27 страниц)

– Обнаружить в них что-нибудь подозрительное было так же маловероятно, – вставил Скэффингтон, – как накрыть любого из нас в кладовке за кражей ящика виски.

Для него сомнений не существовало. Все эти поиски он воспринимал как оскорбление памяти покойного. Ему делает честь, думал я, что он работает над этим так же тщательно, как все остальные. И снова я подумал о том, что ни один известный мне коллектив не мог бы действовать более щепетильно и беспристрастно.

Глава IV. Два монолитных фронта

Как-то вечером, в декабре, незадолго до рождества, у нас в гостиной зазвонил телефон. Взяла трубку жена. Лицо у нее, по мере того как она слушала, становилось недоумевающим и чуть насмешливым.

– Может быть, я могу заменить его? – спросила она. – Да, если это действительно необходимо, я могу позвать его. Но только он очень устал. Вы уверены, что с этим нельзя подождать?

Разговор продолжался некоторое время. Затем Маргарет подняла одну бровь и отвела в сторону телефонную трубку.

– Это миссис Говард, – сказала она, – подойди-ка лучше сам!

До меня донесся звучный, решительный голос.

– Это говорит Лаура Говард. Помните, мы познакомились как-то в клубе Тома Орбэлла.

Я сказал, что помню.

– Я очень прошу вас, не могли бы вы уделить мне полчаса как-нибудь на этой неделе?

Я ответил, что дел у меня по горло. Это была правда, но я все равно ответил бы то же самое. В ее голосе зазвучала настойчивая нотка.

– Обещаю, что больше чем на полчаса я вас не задержу.

Я начал подробно излагать ей свое недельное расписание, на ходу изобретая кое-какие неотложные дела.

– Любое время, удобное для вас, меня устроит, – ответила она любезным и ничуть не обескураженным голосом.

Я сказал, что после рождества у меня, возможно, будет больше свободного времени, но она ответила, что в Лондон «мы» приехали очень ненадолго.

– Вы ведь были несколько недель тому назад в Кембридже? – продолжала она. – Да, я слышала. Очень жаль, что мне не удалось повидаться там с вами.

Вероятно, подумал я, она изменила свое первоначальное мнение обо мне. Скорее всего, навела справки и выяснила, что я могу пригодиться. У меня было чувство, что она нимало не обеспокоена своей прошлой ошибкой. Она попросту решила предать все забвению и вести на меня атаку.

Маргарет улыбалась. Ей, по-видимому, казалось очень забавным наблюдать, как меня, отрезав все пути к отступлению, загоняют в угол.

Прикрыв трубку, я обратился к ней:

– Что же мне делать, черт возьми?

– Ты вовсе не обязан тратить на нее и пяти минут, совершенно не обязан, – сказала Маргарет. Затем на одно мгновение светское выражение сошло с ее лица. – Но я не вижу, как ты сможешь от этого увильнуть. Хоть тресни, не вижу!

– Это же в конце концов невыносимо! – сказал я, возмущенный ее неуместной веселостью.

– Слушай, – сказала Маргарет, – пригласи ее сюда, и дело с концом! Все, что от тебя требуется, ты таким образом исполнишь.

Но это оказалось далеко не все! В намерения Лауры, помимо всего прочего, входило познакомить меня со своим мужем. После того как его уволили, сообщила она мне по телефону, он стал преподавателем в школе в Кембридже; из-за этого-то он и не мог часто бывать в Лондоне. В конце концов мне пришлось пригласить их обоих на обед через несколько дней.

Когда они пришли и я впервые взглянул на Говарда, – а мне сразу стало ясно, что, пока он был членом совета колледжа, мы с ним ни разу не встречались, – я подумал, что в лице его есть что-то удивительно неприятное; у него была неровная бледная кожа, длинный нос и срезанный подбородок. Цвет глаз был линяло-голубой, шея длинная и плечи опущенные – у людей с таким сложением нередко можно наблюдать незаурядную физическую силу и мужественность. Так или иначе, но на большинство людей, при первой встрече, он должен был производить впечатление человека сурового, независимого, смелого, даже несмотря на то, что голос у него был высокий и невыразительный. Разговаривая с ним, я подумал, что он несколько неловок, но отнюдь не застенчив.

– Вы ведь, кажется, знакомы с этим самым Льюком? – спросил он.

Он имел в виду Уолтера Льюка, главу Барфордовского атомного центра, одного из талантливейших современных ученых, который в январе этого года, сорока лет от роду, был возведен в дворянское достоинство.

– Да, – подтвердил я, – Льюк – мой старый друг.

– Не пойму, что он за человек такой, – сказал Говард.

– То есть?

– Но ведь он же замешан в этой галиматье с созданием бомбы. Я просто не представляю себе, как мог ученый опуститься до этого.

Меня это раздражило, раздражило настолько, что, против обыкновения, я не сумел этого скрыть. Я любил Уолтера Льюка; кроме того, я знал, как трудно разрешим с точки зрения совести был и для него и для его коллег вопрос работы над бомбой и как Льюк избрал один путь, а мой брат Мартин – другой.

– Для вашего сведения, он считает это своим долгом, – ответил я.

– Странное понятие о долге, я бы сказал, – заметил Говард.

Маргарет с Лаурой тем временем занялись разговором. Раздраженный тем, что мне навязали этого человека, я взглянул на них, и мне невольно бросилось в глаза, какой моложавой и хрупкой выглядит Маргарет рядом с той, другой женщиной. Тонкое личико Маргарет сохраняло почти юношескую свежесть, и кожа ее, по сравнению с Лауриной, казалась удивительно нежной. В действительности старше лет на десять была Маргарет, – и детей имела она, но рядом с Лаурой – темноволосой, красивой, серьезной – она выглядела школьницей.

Я не слышал, о чем они говорили. Когда мы уселись за обеденный стол, Говард назвал еще нескольких наших общих знакомых. Слушая его, я постепенно обнаруживал в нем черты, о которых никто мне до сих пор не говорил. Он был нелюдим, грубоват и, по некоторым своим ухваткам, мог свободно сойти в глазах ненастоящего англичанина за выходца из рабочего класса. На самом деле он был так же далек от рабочего класса, как принадлежащая к высшей интеллигенции Маргарет. Его родители и родители Маргарет, вполне возможно, воспитывались в одних и тех же школах, хотя он происходил, скорее всего, из военной семьи, а не из клерикальной или профессорской. Если кто из них в результате брака и поднялся на шаг по социальной лестнице, то это была его жена, но отнюдь не сам Говард.

Маргарет, следившая за выражением лица Лауры, решила не затягивать светской болтовни.

– Вы ведь хотите поговорить о чем-то с Люисом, – заметила она, не успели мы кончить суп. У нее было доброе сердце. Кроме того, она предпочитала, чтобы разговор сразу начинался напрямик. – Может быть, вы хотите сразу перейти к делу?

Лаура с облегчением улыбнулась. Она взглянула через стол на мужа.

– Кому же начинать?

– Мне все равно, – ответил он нелюбезно.

– Мы не будем просить вас о многом, – сказала Лаура, нахмурив брови. – Вопрос с пересмотром нашего дела все никак не может решиться, и мы хотели бы, чтобы вы использовали в этом отношении свое влияние. Вот и все.

Тут она вдруг повернулась к Маргарет и сказала официальным светским тоном с изысканной вежливостью:

– Боюсь, что наш разговор покажется вам скучным. Не знаю, слышали ли вы что-нибудь о том, что с нами произошло?

– Теперь я, по всей вероятности, знаю об этом уж никак не меньше Люиса, – ответила Маргарет.

– Ну, тогда, значит, вы себе представляете, почему нам так противна вся эта компания, – воскликнула Лаура.

Всю силу убеждения – а темперамент у нее, совершенно очевидно, был немаленький – она сосредоточила на Маргарет. Но кто-кто, а Маргарет была не из податливых. Она только производила впечатление тонкокожей, на деле же обладала твердым характером и силой воли ничуть не меньше, чем Лаура.

Насильно навязать ей убеждение было невозможно, не так-то просто было и разжалобить ее.

– Могу себе представить, что вам пришлось пережить, – сказала она ласково, но не сдавая позиций.

– Может, мне следует предупредить вас, – вставил я, – что я теперь знаю обо всем этом больше, чем прежде.

– Откуда? – вскричала Лаура.

– Кое-что я слышал в колледже.

– Надеюсь, вы остались довольны тем, что услышали?

Было время, когда я, не в пример жене, едва ли устоял бы перед таким проявлением чувств. Хотя со стороны было трудно этому поверить, хотя Лаура и сосредоточила все усилия в первую очередь на Маргарет, которая показалась ей из нас двоих более отзывчивой, на деле я был куда более податлив, чем она. Мне даже приходилось отучать себя от этого недостатка, перевоспитывать себя. Но в этот вечер я и правда не чувствовал ни малейшего искушения сдаваться. Лауре не удалось привлечь меня на свою сторону; к Говарду я испытывал антипатию; я был готов вести разговор начистоту.

– Это к делу не относится, – сказал я.

Я подождал, пока не подали следующее блюдо, и снова обратился к Лауре:

– Вы говорите, что в колледже никак не могут решиться на пересмотр вашего дела. Все это обстоит далеко не так.

– Что вы хотите сказать?

– Я хочу сказать, что, насколько мне известно, – а я думаю, что если бы разговор об этом был, то мне было бы известно, – никто там даже не собирается пересматривать его.

– Ты веришь этому? – сказала Лаура, обращаясь к мужу.

– Меня это нисколько не удивляет, – ответил он.

Она в упор посмотрела на меня сердитыми глазами и спросила напрямик:

– И будь вы там, вы считали бы, что это в порядке вещей?

На миг я встретился глазами с Маргарет, затем посмотрел на Говарда, сидевшего по правую руку от нее. Он сидел, мрачно понурив голову, с таким видом, словно разговор этот его вовсе не касался. Я снова повернулся к его жене и сказал:

– Боюсь, что ни одного довода, который мог бы заставить меня предпринять какие-то шаги, я пока еще не слышал.

Я скорее почувствовал, чем услышал, как Говард не то ухмыльнулся, не то подавился смешком. Лаура вспыхнула до корней волос и воскликнула:

– Какое право имеете вы так говорить?

– Вы хотите, чтобы я продолжал?

– А как же иначе?

– Ну, так вот что, – сказал я, стараясь придать своему тону объективность. – В свете того, что говорится в докладе ученых относительно этой фотографии, я просто не мог бы встать на другую точку зрения. Не забывайте, что сам я, точно так же как и большинство других ученых, совершенно не сведущ в этой области и высказать свое мнение не могу. В этом-то и заключалась одна из трудностей всего разбирательства. Даже будь я одним из членов совета, мне пришлось бы поверить на слово Фрэнсису Гетлифу и другим ученым.

– О, мы-то знаем, что они из себя…

Я остановил ее:

– Нет, я не хочу этого слышать. Фрэнсис Гетлиф мой друг вот уже двадцать пять лет.

– Ну и…

– Я верю ему безоговорочно. Так же как и все те, кто его знает.

– Гетлиф, – вставил Говард насмешливо, тоном человека, которого не проведешь, – великолепный образец ученого, бывшего когда-то прогрессивным, но вовремя одумавшегося.

– Не думаю, чтобы это было так, – ответил я, – но, если даже допустить, что вы правы, отразиться на его суждении это не могло бы.

– А что же, интересно, могло? – продолжал Говард все тем же насмешливым тоном.

– Вам это должно быть прекрасно известно. – Я чуть было не вышел из себя. – Его собственное мнение – мнение ученого, видевшего фотографию своими глазами.

– Значит, надо полагать, к моим объяснениям они отнеслись без предубеждения?

– Мне рассказывали все, что было предпринято ими…

– Кто рассказывал?

– Скэффингтон.

Лаура резко рассмеялась.

– Вы, может, считаете, что и он не был предубежден?

– Я не знаю его так, как знаю Гетлифа, но он производит на меня впечатление человека порядочного.

– Он – религиозный маньяк. И к тому же сноб, каких мало.

– Рассказывал мне об этом и мой брат.

– Неужели вы правда думаете, что его это хоть сколько-нибудь волнует, – запальчиво сказала Лаура, – когда он только спит и видит, как бы ему сесть на место Брауна…

Я заметил, что Маргарет передернуло и она с опаской посмотрела на меня, словно испытывая неловкость за гостью.

– Надо полагать, вы считаете, – сказал Говард, – что этот знаменитый суд старейшин тоже не был предубежден? Надо полагать, они вовсе не горели желанием поверить всему, что им скажет Скэффингтон и компания?

Мне это наконец надоело. Продолжая есть, я наметил в уме целый ряд вопросов, совсем как делал это когда-то в молодости, занимаясь адвокатской практикой.

Все молчали.

– Я хотел бы выяснить кое-какие подробности, просто так, для себя, – сказал я Говарду. – Вы не возражаете?

– Нисколько, – ответил он.

– Благодарю. Из того, что мне говорили, я понял, что вы являлись перед судом старейшин несколько раз. Это правда?

Он кивнул.

– Сколько раз?

– Надо полагать, три раза.

– Это соответствует тому, что я слышал. В первый же раз, когда вы давали суду показания, вам было объявлено, что, по убеждению ученых, одна из фотографий, приведенных в вашем научном труде, была поддельной, Сказали вам это?

– Надо полагать, все сводилось к этому.

– Но ведь тут не могло быть никакой неясности. Это же очень важно. Сказали ли они вам прямо, что фотография подделана?

– Да, надо полагать, сказали.

Он не опустил глаз, наоборот, поднял их и уставился на карниз в левом углу комнаты. Много времени прошло с тех пор, как я последний раз допрашивал свидетеля, но все же мало-помалу я освоился. Мне было ясно, что он сразу же занял оборонительную позицию: он был настроен враждебно, ходил вокруг да около, стараясь избежать прямых ответов на вопросы, и производил впечатление человека, одержимого какой-то манией. Я спросил:

– И она действительно была подложна?

Он не сразу ответил:

– Я вас не вполне понимаю.

– Что ж тут не понимать? Я спрашиваю, была ли подложна эта фотография? Иными словами, была ли она подделана, чтобы доказать какое-то положение в вашем труде?

Он снова помедлил с ответом.

– Да, надо полагать, что была.

– Вне всякого сомнения?

На миг он отвел глаза от карниза и искоса, с неприязнью посмотрел на меня. Потом кивнул.

– Значит, вы согласились с судом старейшин, когда они указали вам на подлог?

– Да, я им так и сказал.

– Как я слышал, вы категорически отрицали это два первых раза. Это правда?

– Я сказал им.

– Только на третий раз?

– Да.

– Почему же тогда вы сперва отрицали это?

– Потому что я не поверил им.

– Между тем все остальные ученые, компетентные в этой области, моментально во всем разобрались.

Он вспылил:

– Они-то, конечно, сразу за это ухватились, обрадовались, что нашли что-то против меня…

– Знаете, так мы далеко не уедем. Почему вам понадобилось столько времени, чтобы убедиться? Перед вами была фотография, без сомнения, прекрасно вам знакомая. И все же вы отказались признать, что она поддельна, даже когда вам на это указали. Почему?

Он только покачал головой. Он или не хотел ответить, или не мог. Он вел себя словно невменяемый. Я настаивал, но он так больше ничего и не сказал.

Я начал снова:

– Но в конце концов вы все же пришли к заключению, что фотография действительно подложна?

– Я уже сказал вам это.

– И когда вы заключили, что она подложна, вы смогли представить объяснения?

– Да, смог.

– Какие?

– Уж раз вы так хорошо осведомлены, – вызывающим тоном сказал он, – наверное, вы слышали от них и это?

– То есть что вы переложили вину за подлог на своего соавтора?

Он кивнул.

– Только что умершего в возрасте, если не ошибаюсь, семидесяти пяти лет. Как вы объяснили, он подделал одну из ваших собственных фотографий?

– Да!

– И вы считали, что это на него похоже?

– Ну конечно же нет, – вмешалась Лаура. Лицо ее выражало бешенство и желание защитить. Она обратилась к мужу. – Ведь ты очень уважал его. Очень!

– Вы его очень уважали?

– Не так чтобы очень, – ответил он.

– Чем вы могли объяснить, что человек в его годы, с его положением пошел на такой подлог?

– Спятил, наверное! – ответил он.

– А были какие-нибудь признаки?

– Да нет, не замечал.

– Один последний вопрос: когда вы пришли к заключению, что эта ваша фотография была им подделана, вы заявили, что и раньше видели такие же фотографии. Вы говорили это?

– Да!

– Кто делал те фотографии?

– Старик, конечно.

– Сколько фотографий вы видели?

Он несколько растерялся. Казалось, что он туго соображает.

– Не могу вам сказать, – выговорил он наконец.

– Много?

– Нет, не думаю.

– Только одну?

– Не уверен.

– Но вы вполне уверены, что видели? Хотя бы одну, кроме вашей?

– Я же сказал, что видел.

– А вы знаете, что никаких признаков таких фотографий в его черновиках обнаружено не было.

Вид у него стал подавленный и мрачный.

– Это, надо полагать, они мне говорили, – ответил он. И вдруг спросил: – Вот только интересно бы узнать, кто именно их искал?

Но тут я решил, что хватит.

– Мне кажется, что дальше углубляться в это бессмысленно, – сказал я.

Маргарет попыталась завязать общий разговор. Я поддержал ее. Говард погрузился в молчанье, лицо у него было оскорбленное и в то же время апатичное. Даже Лаура потеряла присутствие духа. Она больше не затрагивала этой темы. Разговор не клеился, то и дело наступали мучительные паузы, во время которых Маргарет и я напряженно придумывали, что бы еще сказать. Через полчаса после обеда я предложил им выпить виски. Лаура выпила свое, почти не разбавив; он отказался. Наконец, минут десять одиннадцатого, она сказала, что им пора идти. Обычно любезная и вежливая, Маргарет с готовностью вскочила с кресла.

Когда мы стояли у дверей, ожидая возвращения из ванной комнаты Говарда, Лаура внезапно подняла на меня глаза.

– Ну так как же? Вы поговорите с Гетлифом или со своим братом?

Я был огорошен. Даже сейчас она не хотела признавать себя побежденной.

– Но что же, по-вашему, я могу сказать им?

– Разве вы не можете просто сказать им, что они должны пересмотреть это дело?

Глаза ее широко открылись. В этот момент она была похожа на женщину в любовном экстазе. Она была так возбуждена, что даже стоять рядом с ней было неловко.

– Я должен подумать, могу ли я что-нибудь сделать, – ответил я.

В это время Говард как раз подходил к нам, и она замолчала.

Когда за ними закрылась дверь, Маргарет сказала:

– Ясно, что ничего ты тут сделать не можешь!

– Конечно, ничего! – подтвердил я.

– Ему и опереться-то не на что. Ведь не на что же?

– Какая уж там опора.

Мы сели. Настроение у обоих было не слишком хорошее. Маргарет положила свою руку на мою.

– Сказать, что обед на редкость удался, нельзя, – заметил я.

– По крайней мере тебе не придется снова встречаться с ними.

Я согласился с ней, что не придется.

Маргарет улыбнулась.

– Должна заметить, что ты обошелся с ним довольно бесцеремонно.

– А как еще я мог поступить?

– Ну, дело тут не только в этом. А?

Я улыбнулся. Мы великолепно знали интуитивные симпатии и антипатии друг друга.

– Не стану притворяться, – сказал я, – что я от этого Говарда в восторге.

– И в то же время, если бы он не совершил поступка, который, к несчастью, совершил, ты нисколько не удивился бы, если бы я обнаружила в нем известную долю прямоты и честности. Ну, скажи, разве нет?

Мы дружно рассмеялись. Неприятный осадок от вечера улетучивался. Полусловами-полуфразами, понятными только нам двоим, мы напоминали друг другу, что, ошибаясь иногда в людях, мы совершали каждый раз одни и те же ошибки. В молодости меня пленяли противоречивость, остроумие, легкость в обращении, я часто переоценивал людей, обладающих этими качествами, и даже сейчас, хотя уже не считал, как некогда, что на таких людях держится мир, я все же питал к ним известную слабость. Например, я находил достоинства в Томе Орбэлле, которых не видели в нем другие, и тем более Маргарет, у которой была слабость к людям совершенно другого толка. Внутренняя грубость и mauvais coucheur[2]2
  неуживчивость (франц.).


[Закрыть] в ее глазах нередко оборачивались чувством собственного достоинства и благородством, недоступными всем нам – остальным. Обаятельностью ее было не пронять; с другой стороны, пусть человек был закоренелым эгоистом, но если он не был обаятелен, она неизменно находила, что он заслуживает особого уважения. Если бы – как она сама признала, подсмеиваясь над собой, – Говард явился к нам иначе аттестованным, она отнеслась бы к нему как к человеку редких достоинств – я прекрасно представлял себе это.

– В одном я тебе уступаю, – сказал я, – двуличным его не назовешь. Только от этого не легче, поскольку и одно-то лицо у него просто на редкость неприятно.

Глава V. Прием с целью

Когда, прощаясь с вами, Лаура Говард требовала, чтобы я поговорил с братом, мы не сказали ей, что собираемся к нему на рождественские праздники. В Кембридж мы приехали в сочельник, и после обеда мы с женой Мартина остались ненадолго вдвоем в гостиной или, точнее, в комнате, только половину которой занимала гостиная: дело в том, что Айрин пригласила к девяти часам нескольких коллег Мартина с женами на бокал вина и в ожидании гостей уже открыла складные бронзовые двери, отделявшие столовую от гостиной. Да, именно бронзовые. В свое время, еще до того как его купил колледж, дом этот казался поколению наших отцов чудом роскоши и современности. Теперь его разделили на две квартиры и отдавали внаем старшим членам совета колледжа. По масштабам пятидесятых годов, квартира Мартина – большая из двух – могла считаться вполне поместительной для человека интеллигентной профессии.

Дети – их мальчик и девочка, сын Маргарет от первого брака и наш сын – уже улеглись. Маргарет была наверху. Мартин откупоривал в кухне бутылки. Мы с Айрин сидели вдвоем у камина. Она расспрашивала меня о моей работе, и, очевидно, я ответил ей на какой-то вопрос очень уж напыщенно, потому что она перебила меня, чуть не взвизгнув от удовольствия:

– Вся беда в том, что Маргарет слишком серьезно к тебе относится!

По голосу ее можно было принять за молоденькую женщину – насмешливую, легкомысленную, живую. На деле же, напротив меня по другую сторону камина сидела женщина лет сорока с небольшим, сохранившаяся гораздо хуже, чем ее муж. Крупная и ширококостная она была всегда, но за последнее время плечи ее округлились и сама она отяжелела; грудь увеличилась и потеряла форму; расползлась Айрин и в талии. В противоположность телу, охотно смирившемуся с возрастом, лицо ее похудело, стало тоньше, румянец исчез, и сквозь тонкий слой пудры просвечивала кожа с чуть лиловатым оттенком. И все же выражение лица ее до сих пор оставалось легкомысленным. Она все еще могла нравиться. Из-под тяжелых век смотрели продолговатые глаза, золотисто-карие, вызывающие, насмешливые.

Тем не менее, когда пришел чем-то недовольный Мартин, она не стала смеяться, а сделалась вдруг страшно серьезной. Куда мог деться тот экземпляр, который он нашел вчера на Викенских болотах? Кто его трогал? Мартин, против обыкновения, был настроен нервно. Взгляд был беспокойный, неуверенный. В детстве он больше всех нас увлекался коллекционированием. Теперь он вновь пристрастился к этому занятию. Не потому ли, что примирился с мыслью, что ученого физика из него не выйдет? И не потому ли он с головой ушел в преподавание, а в свободное время составлял гербарий? Во всяком случае, он методически собирал образцы британской флоры. В этот вечер ему показалось, что один из этих образцов пропал; было похоже, что боязнь потерять их переходит у него в манию.

Айрин, обеспокоенная, энергично вскочила с кресла и вышла вместе с ним. Через три минуты она вернулась.

– Нашелся! – с облегчением, серьезным тоном сообщила она.

– Вся беда в том, – ехидно сказал я, – что ты относишься к нему слишком серьезно.

Айрин коротко рассмеялась, но видно было, что шутки моей она не оценила.

– Но скажи, как он, по-твоему?

– Разве ты сама не знаешь?

– Пожалуй, знаю, – ответила она искренне, – ню полной уверенности у меня никогда нет.

Я кивнул. Мартин был скрытен, даже самые близкие люди считали его осторожным, расчетливым, способным ни с кем и ни с чем не считаться.

– По-моему, тебе не о чем беспокоиться, – сказал я. – Я думаю, что он вполне счастлив.

– Ты так думаешь? – Она просияла от удовольствия.

– Странно, если бы он не был счастливым.

– Знаешь, – вскричала она. – До чего же мне хочется помочь ему продвинуться дальше.

– О чем ты говоришь?

– Но разве не было бы чудно, если бы он продвинулся по службе?

В первый момент я удивился. Айрин была далеко не глупа. Она прекрасно сознавала, что, не воспользовавшись возможностью встать в ряды сильных мира сего, – пусть он отверг ее по причине или причинам морального характера, которых она не понимала и не разделяла, – он неизбежно должен был переживать порой минуты, когда ему хотелось бы снова иметь в руках эту возможность. Поэтому, собрав всю энергию, которую она тратила когда-то на свои похождения, Айрин перешла от мечтаний к делу. Если припомнить, что в молодости она любила всячески шокировать буржуазное общество, то, право, в ее теперешнем стремлении создать ему благополучие и успех в этом самом буржуазном обществе крылась известная доля иронии. Планов относительно того, что она называла некогда «широкой дорогой», она не строила; ей хотелось, чтобы он поднялся как можно выше в маленьком мирке колледжа.

– В честь чего я все это и устраиваю, – сказала она, указывая на бокалы в столовой.

Тут она нисколько не лицемерила. Она была совершенно лишена дара, столь желательного в мире больших дел, – устраивать так, чтобы правая рука не ведала, что творит левая. Ее правая рука все прекрасно ведала. С наивной беззастенчивостью она намеревалась подталкивать его вверх по иерархической лестнице, с тем чтобы водвориться в конце концов вместе с ним в резиденции ректора.

Когда я понял, что она задумала, мне показалось, что ее надежды простираются слишком уж далеко. Должность ректора, вице-канцлера университета – вот какие картины рисовало ее воображение, так же как в юности оно рисовало образы несуществующих великосветских поклонников. Но Мартину нечего было и мечтать о должности ректора. Айрин была плохим политиком и не знала, когда можно надеяться и когда нужно надежду оставить. Самое большее, на что она могла рассчитывать для Мартина, была должность проректора в случае избрания Артура Брауна ректором в будущем году (в возможность чего я все еще никак не мог поверить). Высшей должности в колледже он добиться не мог. И тут я вспомнил язвительное замечание Лауры Говард, что Мартин спит и видит, как бы занять место Брауна. Неужели это правда, думал я. Я был свидетелем того, как умело использовал свои возможности мой брат, когда шел по пути к власти. Почему я был так уверен, что Мартин свяжет себя с Фрэнсисом Гетлифом? Почему бы ему не примкнуть к партии Брауна, а заодно не расчистить подходящее местечко и для себя самого?

Во всяком случае, я почти не сомневался, что именно это было в мыслях у Айрин. Вскоре начали собираться первые гости, и я уже не мог больше ничего у нее выведать. Но я стал присматриваться к приглашенным. Случайно ли среди них нет Гетлифов? Составят ли в будущем собравшиеся здесь прочное ядро партии Брауна?

Я стоял с тарелкой и бокалом в руках, когда до меня донесся разговор, касающийся факультета английской литературы, и вскоре я оказался вовлеченным в спор с Г.-С. Кларком. Как и все остальные ученые, присутствовавшие на этом приеме, он был избран в члены совета уже после войны, однако, не б пример Тому Орбэллу, Инсу и еще двум-трем, он был человеком не первой молодости. По моим предположениям, ему было уже за сорок. Ребенком он перенес полиомиелит, и одна нога у него была парализована. Лицо выражало кроткую обиду, в нем было что-то детское и в то же время оптимистическое – такое выражение можно встретить иногда у калек. Цвет лица был здоровый и свежий. Хотя левая нога его была в стальной шине, он отказался сесть. Продолжая упрямо стоять, он спорил со мной.

– Нет, – говорил он, – при всем моем уважении к вам, я не согласен.

Я поддразнивал его. Я говорил, что всего лишь высказываю скромную мысль, что экзаменационная система, существующая в Кембридже в настоящий момент, в ночь на 25-ое декабря 1953 года, возможно, не всегда будет считаться совершенной. Почему, собственно, это его так ужасает? Он улыбнулся кроткой и терпеливой улыбкой инвалида.

– Я же высказываю скромную мысль, – ответил он, – что сейчас проще, чем когда-либо, изменить существующий порядок и только еще больше все запутать.

Когда бы мы ни встретились – а случалось это довольно часто, так как он занимал вторую часть мартиновского дома, – я всегда сначала любовался его милой оптимистической улыбкой, а затем упирался в такую вот непробиваемую стену. Но сейчас было не время для споров, и я спросил, как подвигается его труд. Он заведовал кафедрой современные языков и, кроме того, работал над книгой о немецком писателе Фонтейне. По мере того как он, все более оживляясь, рассказывал о школе романтического реализма девятнадцатого столетия, его акцент становился все резче, подчеркнутее: он был уроженцем Ланкашира и происходил из самой настоящей рабочей семьи. Я уже прежде думал над тем, что подлинному выходцу из рабочего класса чрезвычайно редко удавалось пробить себе дорогу к профессорскому столу, хотя это оказалось возможным для горстки представителей класса, стоящего ступенькой выше, вроде меня самого. За всю историю колледжа можно было насчитать человека три-четыре, не больше, которые начали бы там же, где начал он.

В это время раздался голос его жены – голос, окрашенный едва уловимым иностранным акцентом, со слишком твердыми для английского уха согласными.

– Я забираю у тебя Люиса. Не забывай, что я с ним знакома дольше, чем с тобой.

И правда. Когда мы только что познакомились, она была беженкой и муж у нее был другой. Тогда она была Ханной Пучвейн – хорошенькой и элегантной молодой женщиной с гладкими, блестящими, иссиня-черными волосами, с горящими черными глазами, способная любого поставить в тупик своей прямотой и резкостью. С Пучвейном она рассталась, видимо, в порыве раздражения; ее всегда окружала толпа поклонников, и она едва не вышла замуж за самого неподходящего из них. Мы уже тогда говорили, что она, наверное, сделает самый неудачный выбор из всех возможных, но даже при всем этом я был поражен, узнав, что она вдруг вышла за Кларка. Известие это не только поразило, оно оставило смутный, неприятный осадок.

Ее резко очерченное кошачье личико все еще было очаровательным: высокий умный лоб был совершенно чист, но черные волосы уже начали седеть, и, как видно, она ничуть не была этим обеспокоена, даже не удосужилась причесаться как следует. Прежде она всегда имела холеный, подтянутый вид, но сейчас, казалось, махнула на это рукой.

Она сообщила мне, что успела поболтать с Маргарет, спросила меня о нашем сыне, – правда, с легким нетерпением, свойственным людям бездетным. В свою очередь я спросил, как ей живется сейчас в Кембридже.