Текст книги "Три фута под килем"

Автор книги: Борис Базунов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

Прав Н. И. Теумин: есть тут кому беречь славное прошлое. Остров не безлюден. И мы хотим познакомить читателя с теми, кто населяет далекий ладожский островок.

Их всего трое – метеорологи Людмила и Виктор Твороговы и радист Анатолий Зозуля. Молодые хозяева этих сухих озерных камней несут нелегкую вахту. Они зажигают огонь на маячной башне, ведут наблюдения за погодой, посылают в эфир свои позывные.

Не так уж много времени нужно, чтобы пройти остров вдоль и поперек. Хозяева его сказали нам: тут сто двадцать шагов в длину и девяносто в ширину. И мы поверили им. В центре самое высокое строение – маяк. Каждый день кто-то из островитян поднимается по крутым каменным ступенькам на вершину башни засветить маячное пламя. Отсюда, с вершины башни, Ладога кажется еще бескрайнее и сумрачнее. И отсюда не увидишь берегов. А когда не видишь берегов, одинаково холодит сердце и на озере, и в океане. Каково же тут, если штормит?

– Страшновато, – сознается Людмила. – Особенно осенью. Ураганный ветер в дверь стучится. Волны на маяк так и напирают. Видела однажды, как огромный вал перескочил через весь остров. Ну да привыкли ко всему. Не первый год живем среди воды.

Остров – это горсть камней. И в хаосе глыб мы увидели огород. Грядки на каменном фундаменте – гордость Людмилы. Благодаря ее агрономическому таланту зреет всякий овощ. И если на столе островитян появляются морковь и картофель, то они не «импортные», не завезенные с Большой земли, а свои. А вот свежее мясо и другие продукты получают они с неба.

– Как это с неба? Очень просто. Прилетает регулярно самолет – мы его летающим магазином называем – и сбрасывает, например, половину свиной туши или целого барана. Съедим мясо и запрашиваем по радио: когда же магазин прилетит?

Двое из трех жителей Сухо – метеорологи. Они исправно служат своему капризному богу – погоде. Шесть раз в сутки посещают метеоплощадку возле самой бухты, снимают показания приборов. Потом супруги Твороговы заполняют толстые журналы, составляют радиограммы. Метеодепеши посылает в эфир никогда не унывающий радист. И через несколько часов ладожские капитаны узнают, какова погода на юге озера.

А не надоело ли трем островитянам жить в плену ладожских вод? Мы присматривались к молодым людям. Искали на их лицах тень неудовлетворенности или апатии. Нам казалось, что чем-нибудь они выдадут себя и позавидуют людям с берега. Но все напрасно. Тогда мы прямо спросили их об этом.

– Бывает ли скучно? – Володя Творогов задумался, пожал плечами и сказал: – Может быть. Но не очень. У нас радиоприемник есть, телевизор. Вот Толя на гитаре хорошо играет. А в общем-то некогда у телевизора сидеть. Дел много. У Анатолия скоро экзамены вступительные в институт. Нам столько книг и журналов присылают – едва успеваем все читать.

Мы не сказали о четвертом робиизоне острова Сухо. И это в высшей степени несправедливо по отношению к нему, ибо он сопровождал нас в путешествии по острову, поглядывая вокруг своими зелеными глазами. Кот Васька был бесподобен. Без него остров остался бы диким, заброшенным клочком суши. Но когда на камне стоял Васька!.. Нет, мы вовсе не поклонники домашних животных и легко представляем городскую квартиру без четвероногих. Но Васька на далеком острове – это здорово! Это уже достопримечательность! И он – полноправный член коллектива. Видели бы вы, как мчался кот к молу встречать лодку. Приехали гости! Как по-хозяйски шел он по тропинке впереди всех, показывая дорогу к дому. И понимаешь привязанность островитян к Ваське, когда он, сладко мурлыча, напоминает о родных, о доме, о Большой земле.

Ладожские ихтиандры

Мы проснулись на рассвете. И разбудил нас не шторм, что сотрясает порой береговые камни острова. На Сухо приплыли «завоеватели». В бухте стоял их моторный бот. На берегу шестеро парней и одна девушка складывали огромные акваланги, обряжались в резиновые костюмы.

– Опять гости Нептуна прибыли, – пошутил Володя Творогов. – Чуть ли не каждое воскресенье приезжают ленинградцы. Экспедиция добровольцев. Скоро все озеро «перероют». Позавидуешь им: интересного на дне Ладоги видимо-невидимо…

Об этой экспедиции мы слышали еще в Ленинграде. Энтузиасты ее достойны того, чтобы сказать о них.

Несколько лет назад ленинградский инженер Виктор Быков проводил отпуск на озере. Не раз опускался он с аквалангом и ружьем на дно Ладоги в поисках удачной охоты. И однажды наткнулся на затонувшее судно. Виктор заинтересовался странным по форме и по обводам кораблем. Скоро на берегу появились предметы, поднятые с палубы загадочного корабля: кусок форштевня, детали оснастки, какой-то кувшин… Знающие люди разобрались в удивительных находках и заявили, что на дне Ладожского озера лежит древнее судно. А через несколько дней новая находка – на этот раз фюзеляж боевого самолета.

И понял Виктор, что Ладога – это огромный подводный музей, таящий экспонаты всех времен. Ведь тут пролегал путь из варяг в греки. В этих местах шла водная дорога из Петербурга в Москву. Войны разных эпох оставили на дне Ладоги свои трофеи. Виктор сел за книги по истории, географии, гидрологии. Перечитал все, что относилось к Ладоге. Его потрясли слова Петра Первого: «Великий убыток по всея годы чинится на Ладожском озере. Одним сим летом с 1000 судов пропало, а с начала строительства сего места более 10000». Десять тысяч! Эта цифра не давала Виктору покоя. Совсем с иных позиций взглянул он теперь на подводный спорт, на прогулки по морскому дну.

На следующий год он повел первых своих сподвижников в озерный поход. Находки не заставили себя ждать. Старинные челны, моторная лодка, плиты с древнеславянскими надписями, печати из камня, залежи мореного дуба и кладбище фашистских кораблей – вот что обнаружили подводные разведчики. Успех первой экспедиции заразил энтузиазмом многих ленинградцев. Пришлось создать штаб общественной экспедиции по подводным исследованиям. Начальником его стал В. Быков.

Мы побывали дома у Виктора. О том, что в его ленинградской квартире живут, спят, кушают, можно было только догадываться. Зато не оставалось никаких сомнений в том, что здесь работают, что здесь штаб, что здесь готовятся к походам. Карты, атласы, снаряжение заслоняли мебель, стены, окна.

Нам предоставили табуретки, расстелили перед нами план Ладоги. Условными значками, кружками, крестиками, цифрами обозначались озерные глубины, характер дна, прозрачность воды. И все это обещало несметные сокровища. Вот красным карандашом отмечены маршруты «Дороги жизни», синим – скопления затонувшей техники. Большим якорем обозначалось на карте местонахождение затонувшего судна.

Пока мы разговаривали, в коридоре раздавались звонки, хлопала дверь, в комнату входили люди. Они здоровались, просили подвинуться, садились на край кровати, на чемоданы или прямо на пол и включались в жаркий диспут о Ладоге.

Мы узнали, что аквалангисты четырьмя отрядами пойдут на штурм глубин. Возглавят походы студенты института физической культуры имени Лесгафта и рабочие завода «Большевик». Десятки яхт, катеров и ботов будут сопровождать спортсменов. Географическое общество СССР, морские клубы, советы по туризму обещали подводникам помощь и поддержку.

И вот теперь встреча с искателями подводных кладов. Встреча если не на дне ладожском, то во всяком случае где-то рядом.

Спешим познакомиться с одним из экспедиционных отрядов. Коренастый невозмутимый блондин – тот, который проверяет все акваланги, – оказался старшим группы. Фамилия его известна на Ладоге. Сотни раз опускался Юрий Гармаш в холодные воды озера. Товарищи Юрия Михаил Гутенев, обойщик автопарка, и токарь Леша Томпольский тоже опытные спортсмены. Мы, естественно, заинтересовались, как будет происходить погружение и какова цель прогулки по подводным окрестностям Сухо.

Аквалангисты готовились весьма тщательно. Вода в Ладожском озере, как известно, не располагает к купанию. Но перспектива окунуться в холодную ванну озера совсем не смущала Юрия и его друзей. В своих резиновых скафандрах, одетых поверх шерстяных костюмов, они не замерзнут. Кстати, скафандры у ребят самодельные. Мастерски склеенные из тонкой резины, они не только были абсолютно герметическими, но и выглядели весьма элегантно.

Юрий Гармаш подал сигнал, и вся ластоногая братия неуклюже зашагала по камням к бухте.

Прошло более получаса. Иногда над водой появлялась чья нибудь голова в живописной маске. Голова с беспокойством оглядывала берег и, убедившись, что Сухо на месте, снова исчезала. Наконец метрах в трехстах от мола появилось шесть точек. Ладожские ихтиандры поднялись со дна.

Юрий Гармаш и Леша Томпольский тащили что-то тяжелое. Руки остальных подводников тоже не были пустыми. Каждый положил на берег свою находку. Куски свинцовой обшивки, леерная стойка, кирпич с таинственными буквами TGARR, осколок снаряда, якорь замысловатой конфигурации будут досконально изучены позднее. А сейчас небольшая передышка – и снова под воду.

Жительница Сухо Людмила Творогова проявила чисто женское любопытство и попросила аквалангистов рассказать что-нибудь невероятное и захватывающее из своих похождений.

– По части ужасов вы к Мише Гутеневу обратитесь, – посоветовал Гармаш. – Это его однажды тюлень укусил.

– Хотел укусить, – деликатно поправил Миша.

– Так в газетах писали, – пожал плечами Юрий.

– Да… Был случай, – смутился герой подводного происшествия. – Откровенно говоря, здорово пугнул нас с Лешей Томпольским этот зверь. Не ожидали мы от обыкновенной нерпы подобной отваги. Это произошло около острова Зеленец, на юге озера, где нерпы обычно не встречаются. Поэтому легко представить наш восторг, когда рядом увидели настоящего тюленя. Ну и решили поймать, помчались вдогонку. Гонялись, гонялись за нерпой. Наконец надоело ластоногому наше общество и бросился он на нас в атаку. Туго бы мне пришлось, если б не успел вытащить из ножен кинжал. Потом подняли тюленя в лодку. Жаль было его. Да сам виноват.

Рассказ аквалангиста понравился островитянам. Метеоролог Володя Творогов откровенно завидовал Михаилу Гутеневу. Но такая зависть может привести только к добру. Тем более что, как хорошо сказал Юрий Гармаш, «вход в подводное царство свободный».

Северной лестницей Волго-Балта

Штормовой вариант

Раздвинув берега, Онежское озеро впускает нас в свои пределы. Остается позади невидимый донный порог, через который вода из озерной чаши сливается в Свирь. Мы попадаем в мир иных масштабов – совсем не речных. Глянешь вправо, глянешь влево – берега едва видны. И снова, как в Финском заливе, как на Ладоге, мы один на один с простором. С этим водным великаном надо быть на «вы». Ведь в списке величайших озер страны Онежское озеро занимает по размерам почетное шестое место.

А стрелка нашего компаса ведет катер на север – туда, где за горизонтом, в ста тридцати семи километрах лежит карельская столица Петрозаводск.

Ровно тарахтит за спиной мотор. Безупречно он знает свое дело. Мы привыкли к его уверенному баритону. Правда, нелегко ему. Одного бензина загрузили около трехсот литров. Да еще инструменты, ружья, спасательный круг, якорь, запасной винт, весла, продовольственные припасы… Напрягая свои семьдесят лошадиных сил, мотор пытается вытащить полуторатонный катер на глиссирование. Но ничего: пройдет часа три-четыре, часть горючего вылетит в выхлопную трубу и «Горизонт» ринется вперед, разбивая встречные волны. Пока же приходится мириться с весьма скромной скоростью.

Мы успели полюбить наше маленькое суденышко. Научились уходить от крутой волны (как он великолепно слушается руля!), разворачиваться в узких местах, безукоризненно подходить к причалу, лихо бросать конец на пристань. Если каждое судно имеет свои особенности, то «Горизонт» не исключение. Мы называем трюмом герметический отсек в носовой части (там храним от сырости спальные мешки, карты, дневники, фотоаппараты, теплые куртки), место за штурвалом – капитанским мостиком, а кормовой кокпит – кают-компанией. И неважно, что вся-то длина катера от носа до транца шесть с половиной метров. Мы хотим, чтоб все было как на настоящем корабле. И в этом «повинны» кронштадтцы. Они заставили нас уважать флотский порядок.

Меж тем белая ночь торопится сменить светлый день. И мы становимся свидетелями ее неземного величия. Какая череда декораций прошла сегодня перед глазами! От торжествующего солнца до дерзких звезд. А вот сейчас под шапкой светлой ночи невидимая рука приглаживает чубатые облака. Самая великая лаборатория – лаборатория природы – приоткрывает двери. Мир так великолепен и таинствен, что поневоле жалеешь: какие ночи пропадают! Видят ли их влюбленные? Наверное, в такие ночи соловьи создают шедевры.

Величие ночи подавляет и уничтожает, как сеанс гипноза. Мы забываем обо всем реальном. И о предостережении рыбаков из Вознесенья в том числе: «К ночи стихает Онего. Погоду, однако, не угадать. Сорвется ветер – всякому судну лихо».

Мы «не угадали» погоду. На выходе из Свирской губы увидели позади низкую тучу, но оглядываться не стали. А за ту тучу зацепилась другая. Потом затемнел край неба, в корму ударил шквалистый ветер. Нас настиг ливень. Скоро катер уперся в дождевую стену.

В спешке, словно новички-пожарники, натягиваем над собой крышу – брезент на съемном каркасе. Все валится из рук. Стойки не хотят входить в гнездо. Брезентовый полог вмиг промок. Его не распрямить. Будто сделан из жести.

А все-таки что это? «Кратковременные осадки» или предвестник шторма?

Размышлять некогда. Дождевая пелена размывает огни буев. Не видим даже собственного флага на корме. Ливень хлещет наотмашь. Ветер крепчает.

Не знаем, что предприняли бы на нашем месте другие, но мы повернули катер на сто восемьдесят градусов и, не раздумывая, прибавили обороты. Вы скажете: бегство. Возможно. Но те же рыбаки из Вознесенья говорили: «Когда темнеет небо, грозя ненастьем, все суда спешат в укрытие».

Впрочем, где же спасительный исток Свири? Как разыскать его в этой дикой пляске ветра, дождя и волн? Возьмись мы начертить линию движения нашего катера, застигнутого ливнем, получился бы образцовый график температуры тяжелобольного. В сущности мы плывем с завязанными глазами. Чего доброго, тут…

На полном ходу катер врезается в заросли тростника, водяных лилий и прочих прекрасных растений, которыми так приятно любоваться с берега. Мотор осекся на высокой ноте. Катер потерял ход.

Трудно сказать, что хуже в такой ситуации: сесть на мель, наскочить на подводные камни или угодить в водоросли. Нам предлагалось последнее. И где! В Онежском озере!

Взялись было за весла. Да куда там! Даже если б мы были олимпийскими чемпионами по гребле на безрульной двойке, долго на плаву не удержаться: катер с опутанным винтом – легкая добыча волн. Скорее освободить винт от хищных щупалец плавающей зелени! Скорее спускаться за борт!

Катер швыряет волной. Но иного выхода нет. Один из нас лезет в холодную купель, обвязавшись кормовым концом. Уж все равно: над головой мокро и под ногами тоже. Волны норовят отбросить водолаза от катера. А он, зажав в руке нож, в который раз бросается в воду. Наконец удается нырнуть под днище, разрезать плотный клубок водорослей.

Борода из водорослей, как мы сообразили потом, могла бы стать украшением коллекции нашей экспедиции. Но до сувениров ли нам, когда шторм дышит в лицо?

Ветер и дождь набирали силу, когда мы достигли берега. Неожиданно из водяной мглы выплыли огни самоходной баржи, что стояла на Вознесенском рейде. Теперь недалеко до тихой воды Онежского обводного канала.

На этой искусственной реке, а она шириной с городскую улицу, можно переждать, когда успокоится озеро. Тут, как известно, штормов не бывает: от Онеги канал отделен каменной насыпью. Правда, и в Петрозаводск по этой удобной дороге не приедешь. Кстати, недурно бы узнать, долго ли будет штормить? Всю ночь? Сутки? А если не стихнет и через неделю?

Что ж, мы поплывем по каналу до его восточных ворот. И оттуда есть прямая озерная дорога в Петрозаводск. Не исключено, что через день-другой погода улыбнется нам.

В Вытегре прямо с катера отправляемся к диспетчеру пристани. Спрашиваем, плыть нам на Петрозаводск, как там, на озере, с погодой? Он протягивает трехсуточный прогноз. Читаем на бланке со штампом метеослужбы: «Ветер северо-западный 7–9 баллов, волнение 5 баллов, высота волны 2–2,5 метра…»

– Второй день качает на озере, – замечает немолодой диспетчер в поношенном кителе.

Это мы знаем и сами. Убежав из-под носа у шторма, восемьдесят километров плыли рядом с ним.

– Судам передано штормовое предупреждение. Вот только что пассажирскому теплоходу «Лермонтов» запрещен выход из Петрозаводска, – добавляет диспетчер. – А что у вас за судно?

– Взгляните, под окнами стоит.

– Ну нет, юноши! Такому кораблю любой ветер плох. Первая волна на озере будет для вас, извиняюсь, последней.

Нельзя сказать, что старый диспетчер ободрил нас. И все-таки в течение последующий трех дней являлись мы, как на работу, в его кабинет. Каждый раз открывали дверь диспетчерской с надеждой. Каждый раз дежурный протягивал нам метеосводочный бланк… Увы, приходилось читать неутешительные прогнозы о силе ветра и волнении в южной части Онежского озера.

Мы предвидели, что на пути встанут всевозможные препятствия. И штормы тоже. В графике путешествия отведены дни на ожидание у моря погоды. Но больше ждать милости непозволительно. Вместо заманчивого маршрута по Онежскому озеру пойдем другой водной дорогой. Вариант маршрута, припасенный на случай штормов, поведет нас по Мариинской системе – древнему водному пути с Балтики на Волгу. Мы увидим одновременно каналы и шлюзы Петровской эпохи и современный достраивающийся голубой проспект Волго-Балта.

От прошлого до будущего 100 шагов

Может ли одна только улица рассказать обо всем городе? Сомнительно, скажете вы. Трудно по одной странице судить о романе. Так же трудно, как по первому знакомству о человеке. Не знаем, возможно ли подобное в теоретическом плане. Но вот нам представилась возможность убедиться в том, что если это не правило, то наверняка исключение.

Пожалуй, не так уж много достопримечательностей в этом городе. Так сказали мы друг другу на второй день пребывания в Вытегре. Право, ну чем он отличается от других городов районного масштаба, каких видимо-невидимо в России? Стоит прожить в таком райцентре день-другой, и начнет казаться, будто ты уже бывал тут, хотя уверен в обратном. Шагнешь с тротуара главной улицы в переулок – и приведет он к низкорослым домикам средь огородов и садов. По колено вросшие в землю бывшие купеческие лабазы неохотно уступают место зданиям новейшей постройки. Не совсем дружелюбная толчея древних и современных домов характерна почти для всех улиц. Любопытно изучать и окраины. Тут уж чувствуешь размашистую поступь обновления. Однако не просто ныне в городах наших отыскать черту, отделяющую «центр» и «окраины». И в Вытегре тоже.

И в Вытегре тоже есть приметы неповторимого однообразия, свойственного городам Вологодского края: река, что делит горожан на правобережных и левобережных; мост, объединяющий их; наконец, разнохарактерность обеих городских территорий.

Знакомство с городом – занятие сродни охоте. Оно увлекающе и азартно. Каждая улица дарит что-то свое, непохожее, ведет дальше, тая неизвестность. Постепенно город-незнакомец, испытав твое терпение и силу любознательности, открывает лицо и сердце. И ты по праву открывателя начинаешь судить, где хорошо, а где совсем наоборот.

При первом знакомстве мы единодушно отдали симпатии левобережной стороне. На живописных зеленых холмах раскинулись ровные кварталы домов. Плакучие ивы уронили ветви в реку. А вершину самого высокого холма обжил старый собор. Чтобы решить, какая из частей города привлекательнее, мы взобрались к подножию собора, оказавшегося краеведческим музеем.

Много раз мы ждали встречи с прекрасным и необыкновенным. Но мир открытий отступал под натиском заурядности и прозы, прозы в самом дурном ее толковании. И горестные метаморфозы начинались буквально с порога… Где-то за стенами здания оставался город, радующийся неистовому солнцу и сверканию зелени. А ты вступаешь в сумеречные помещения, никогда, кажется, не видавшие сияния летнего полудня. Пройдешь зал, другой в великом недоумении: то ли этот монастырский полумрак декоративен, то ли коллектив музея проводит неделю борьбы за экономию электроэнергии. Поневоле посочувствуешь людям, страдающим близорукостью. Для них надписи, чертежи, тончайшие рисунки остаются тайной. Поневоле досадуешь на недальновидность музейных работников: и без того не очень красочное оформление экспозиций в полумраке теряет всякую привлекательность. Ах, если б раздвинуть стелы, убрать от окон кое-какие стенды или смастерить искусный подсвет!.. И ворвалась бы в залы оптимистическая волна света, вдохнув жизнь в музейные собрания.

Чем определить ценность музея? Кто знает… И наверное, его не случайно сравнивают с родником. Сколько путников здесь утолило жажду познания! Но когда во всех музеях видишь стереотипные чучела глухарей и лисиц, волков и лосей, белок и змей, коршунов и бобров, становится грустно. Кажется, будто присутствуешь на одной и той же передвижной выставке. На кого рассчитаны музеи небольших городов? На детвору? Благородно заронить в душу школьника искру теплоты, любви к родному краю… Но не слишком ли мала аудитория для научного учреждения, которое служит распространению знаний? Летом, в пору отпусков и прилива туристов, мы встречали в музеях лишь любознательных одиночек. Рассеянным взором скользили они по сторонам. И у них был вид иностранцев, оставшихся без переводчика. Бог знает, что гости вынесут из дома, полного несметных богатств. А «переводчики» ведь рядом – под той же крышей. Неужели им не знакома маска равнодушия посетителя у выхода из музея? Но экскурсоводы, консультанты не обслуживают «блуждающих единиц».

Мы не собираемся упрекать в равнодушии пропагандистов родного края. Держатели краеведческих музеев – беззаветные патриоты своего дола, пылкие энтузиасты и исследователи, природолюбы и ценители старины. Мы далеки от мысли ставить под сомнение значимость всего собранного ими, собранного порой ценой подвижничества. Скромные хранители арсеналов прошлого и настоящего составляют пропагандистские отряды, которые тоже держат высоты на идеологическом фронте. Единственное, что мы ставим под сомнение, – это методы их боевых действий. Не изменили ли они наступательности своей пропаганды? Не слишком ли много сил тратится на созерцательность и накопление ценностей ради накопительства?

Об этом размышляли мы, выйдя из Вытегорского краеведческого музея. Нет, не потому, что он плох, а потому, что не лучше других. И мы не станем бранить его, поскольку народная мудрость не рекомендует плевать в колодец, из которого напился воды. В Вытегорском музее удалось почерпнуть немало любопытных сведений. Выяснили, например, что сам город моложе поговорки «вытегоры-воры» – поговорки, нелестной для потомков тех вытегорцев, которые, по преданию, выкрали у проезжавшего государя Петра Великого дорогой камзол.

Первое упоминание о вытегорском погосте, именовавшемся Гостиным двором, теряется в давности времен. В конце пятнадцатого столетия у Вянг-ручья останавливались купеческие караваны, чтобы перевалить грузы с судов на колеса и обратно. Волей Петра I в деревне Вянги строились небольшие суда для войны со шведами. Более двух столетий назад через деревню Гостиный двор проходил бойкий Архангелогородский тракт. Из северной столицы предприимчивые купцы гоняли по санному пути обозы с беломорской треской и сельдью в молодую столицу России. В 1773 году Екатерина II, имевшая пристрастие к раздаванию чинов, обласкала вниманием Гостиный двор, возведя деревню в «чин города Оленецкой губернии». А название ему было дано по имени реки – Вытегра.

Вытегорский уезд считался одним из медвежьих углов, затерявшихся в прионежских лесах. Даже открытие Мариинской водной системы не сделало край менее глухим и безжизненным во всей губернии. Как-то не очень доверяешь экспозициям музея, рассказывающим, что до революции в городе было около трех десятков кустарей, одна библиотека с 579 книгами и несметное количество бездомных бурлаков, заполнявших пристань в навигацию. Наше недоверие к увиденному в музейных залах легко понять, если ты шагаешь по широкой чистой улице с шеренгами тополей по сторонам, если навстречу мчится самосвал, из кабины которого высовывается вихрастый парень, если мимо тебя по деревянному тротуару двое – им обоим не больше сорока – несут из магазина детское одеяльце и эмалированный таз, если каждый третий встречный носит форму речника, если вся эта часть города пахнет свежерубленым деревом. Разве мы не имели права с недоверием отнестись к старине, когда она так далека от кипения нынешней жизни?

Ничем не примечательна была та улица, что повела нас от старого собора к окраинам Вытегры. Мы вышли на нее, чтобы освободиться от гнетущего чувства, вызванного картинами унизительного каторжного труда бурлаков, грузчиков, створников, лесорубов, сплавщиков, крестьян. Всего на сотню шагов удалились мы от музейного холма, когда увидели двухэтажный особняк, на котором золотилась вывеска: «Дирекция строительства Волго-Балтийского водного пути». И тут вспомнилась одна из экспозиций музея, утверждавшая, что Вытегра – это северные ворота будущего глубоководного пути с Балтики на Волгу.

Если уж мы познакомились с прошлым, то что нам помешает назначить свидание будущему? И мы толкнули дверь рядом с вывеской, обещавшей нам это свидание.

Гидротехническая операция необходима

Хозяин главного кабинета в этом доме встретил нас прохладно. Кивнув на стулья у стены, В. И. Королев, директор строящегося Волго-Балтийского водного пути, продолжал отражать телефонные атаки, срочно требовать в кабинет инженеров, проверять какие-то графики, похожие на домашние полотенца, отдавать распоряжения белокурой секретарше, консультировать вахтенного начальника шлюза, подписывать ведомости… Изредка он бросал хмурый взгляд в сторону терпеливых гостей. Мы решили дождаться конца этого административного урагана, чтобы молвить хоть слово.

Когда наконец мы смогли назвать себя и сказать о цели визита, на лице директора не появилось и тени энтузиазма. Но путешествие научило нас тонкому обхождению с «начальством». Мы, как говорят журналисты, «разговорили» Василия Ивановича Королева, в ярких и драматических красках описав свое плавание от Кронштадта к вытегорскому берегу. После рассказа о сражении с водорослями средь бурной Онеги лицо директора потеплело, что, естественно, отразилось на нашем красноречии. Наш план водного похода от Онежского озера к Волге, изложенный довольно сбивчиво, зато эмоционально, вызвал улыбку на лице нашего собеседника. И мы еще признались, что о старой Мариинской системе знаем не больше, чем о новом Волго-Балтийском пути.

И дали понять товарищу Королеву, что претендуем на полчаса из его бюджета времени, чтобы услышать компетентный рассказ о Волго-Балте.

Продолжая улыбаться, Василий Иванович открыл дверь кабинета и отдал распоряжение секретарше:

– Катюша! Меня у меня нет. Ушел обедать. Буду через час.

И закрыл дверь на ключ.

– Если у вас хватит терпения, то я попробую уложиться в один академический час, хотя никогда не приходилось читать лекций. Наш брат строитель чаще выступает на планерках, где отводится на все речи максимум триста секунд.

Итак, Волго-Балт…

Но прежде напомню о единой водно-транспортной системе европейской части страны, о внутренней связи пяти морей – Белого, Каспийского, Балтийского, Черного и Азовского.

Природа, как известно, не позаботилась соединить их понадежнее, так, чтобы можно было плавать из одного в другое. Каспийское море живет за счет пресноводных подданных. И географы только из уважения к размерам величают его морем. Путь с Азовского и Черного морей к Балтике в давние времена лежал через Средиземноморье и Атлантический океан. Из Белого моря в Балтийское можно было попасть, сделав «крюк» вокруг Скандинавии. Природа дала нашей Родине тысячи и тысячи рек, да не смогла связать их.

Известно, что с давних пор русские люди пытались отыскать пути с одной реки на другую, из одного моря в другое. Даже при таком обилии водных дорог, как у нас, дело это весьма сложное. Правда, еще при князе Долгоруком Москва имела выход на Волгу – по Москве-реке и Оке. Но не больше. Петр I мечтал соединить каналами все крупнейшие русские реки в единый водный путь… И только при нашем поколении завершится единение голубых дорог страны на огромнейшей территории – от Прибалтики до Уральских гор, от северных морей до южных.

Как же советский человек связал реки и моря европейской части страны?

В июне 1933 года канал в 227 километров пересек северные земли, отделяющие Балтийское и Белое моря, в несколько раз сократив водный путь из Ленинграда в Архангельск. Беломорско-Балтийский канал через Мариинскую систему породнил Балтику и полярные воды с Волжским бассейном.

Ровно через четыре года Москва впервые увидела не только волжские гиганты, но и морские корабли. Они пришли в столицу по новому каналу, построенному за 56 месяцев и названному именем Москвы.

В том же 1937 году плотина у Иваньково перегородила Волгу и родилось Московское море, расплескавшееся до Калинина. Это был первый шаг к превращению Волги в глубоководную Большую Волгу, которую в природном состоянии в засушливые годы можно было перейти вброд возле Костромы и Ярославля.

Перед войной сомкнулось с Московским морем второе волжское водохранилище – Угличское. А в победные майские дни 1945 года возник новый искусственный водоем – Рыбинский. Он лежит на южном фланге теперешнего нашего строительного фронта Волго-Балта.

Человек преобразовал Верхнюю Волгу. Неузнаваемы стали ее русло, фарватер, глубина. Однако в среднем и нижнем ее течении все еще сохранялся данный природой режим – бурные весенние разливы, резкий летний спад воды. Поэтому преобразование всей реки – от истоков до Прикаспийской дельты – продолжалось. В 1955 году была завершена еще одна глава созидательной эпопеи на Волге. К древнему Городцу подошло новое волжское море – Горьковское, примкнувшее к Рыбинскому. Пятый штурм Волги был самым трудным и ответственным. И он ознаменовался триумфом. 10 июня 1957 года завершилось наполнение Куйбышевского водохранилища. В чаше его, равной которой нет в мире, скопилось около шестидесяти миллиардов кубометров влаги. Речники получили первоклассный водный путь длиной 600 километров. Совсем недавно человек перегородил реку у северной окраины Волгограда.