Текст книги "Три фута под килем"

Автор книги: Борис Базунов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

Встреча нашего «Кирова» с Балтийским флотом была знаменательной. На смену старым морским бойцам подоспел современный крейсер. Стоявшие тогда слева от нас миноносцы «Ленинград», «Минск» и другие корабли передали семафоры: «Приветствуем нового боевого товарища».

…В положенный час пробили на крейсере склянки, прозвучал сигнал большого сбора. И вот равняется четкий строй – две шеренги вдоль бортов. Это кировцы – первый экипаж новичка Балтфлота. Были среди нас бывалые и молодые моряки. Пришли мы на крейсер с линейных кораблей, таких, как «Октябрьская революция», «Марат». А стали кировцами. И все волновались в тот час – от матросов-первогодков до командира капитана второго ранга Бориса Павловича Птохова. А я волновался, наверное, больше других. Ведь мне же, вахтенному командиру, поднимать в первый раз флаг корабля.

Когда раздалась команда: «Флаг и гюйс поднять!», ощутил я в ладонях легкое шелковое полотнище. Утренний свежий ветер играл им, а оно как птица рвалось в небо. Достигнув вершины флагштока, бело-голубой флаг развернулся во всю ширь, затрепетал над кормой. И в тот же миг вспорхнул над крейсером гюйс, поднятый главным боцманом Андреем Семеновичем Довгаленко.

В молчании мы праздновали первый подъем флага. И это торжественное безмолвие было как клятва верности флотским традициям и долгу перед отчизной. Каждый, наверное, передумал в те короткие минуты о многом. Мне, молодому лейтенанту-артиллеристу, всего второй год служившему на флоте, вспомнилось, как строили мы башню главного калибра, как на «Кирове» вступал я в партию…

А недавно видел тот первый флаг крейсера в Центральном военно-морском музее. Там хранится он. Ныне он – реликвия славы».

24 апреля 1942 года. Крейсер на Неве продолжал сражаться за Ленинград.

Бои под Ригой и Таллином, у Кронштадта были невероятно трудны для кировцев.

Но они выдержали все. Выстояли. Как и в тот страшный и, пожалуй, самый тяжелый для экипажа день, когда фашисты совершили массированный воздушный налет на город Ленина и корабли Балтийского флота.

Три бомбы упали на корабль. Прямое попадание. Три взрыва потрясли крейсер. Разрушены надстройки. Воздушная волна скрутила стволы нескольких установок. Все заволокло дымом. Начался пожар.

Огонь достиг артиллерийского погреба. Сколько секунд ему нужно, чтобы поднять в небо весь корабль? С главного командного пункта поступил приказ: затопить погреб. Навстречу опасности шагнули двое – матросы Терехов и Коковцев. Задыхаясь в дыму, в непроницаемой мгле они отыскали клапаны – и вода ворвалась в погреб, остановив огонь.

А наверху зенитчики сражались с фашистскими эскадрильями. Атаки бомбардировщиков рождали хаос. Небо опрокидывалось, разрываемое воем и грохотом. Бесстрашно сражались зенитчики старшины первой статьи Даниила Павлова. Расчет слышит его требовательное «Огонь!». Вернее, не слышит, а чувствует команду по резкому взмаху руки, разрубающей воздух.

Орудие Павлова встретило гитлеровских пиратов в первый день войны над Рижским заливом. Со своим расчетом бился старшина на Таллинском рейде и в Финском заливе. Зенитчики «безотказного» комендора, как называли Павлова на корабле, уничтожили бомбардировщик в трудном бою у Крондштадта. И в бою на Неве старшина – крепко сбитый парень с простым спокойным лицом – стоял на спардеке. Под дождем осколков, под свист бомб Павлов продолжал бить по чернокрылым. И вел дуэль до тех пор, пока осколок бомбы не рассек ему грудь. Старшина упал на палубу и лежал, подняв руку. Он хотел крикнуть: «Огонь!..» Но не успел.

Те, кто приходят ныне служить на «Киров» и становятся зенитчиками, видят на станине орудия Павлова маленькую серебряную дощечку. На ней имена артиллеристов, которых взяла война. Теперь это огромная честь – командовать павловской зениткой или стать рядовым батарейцем у орудия с памятной серебряной дощечкой.

Флотский порядок

В восемь часов десять минут по корабельной трансляции разнеслась команда вахтенного офицера;

– Начать осмотр!

Матросы и офицеры заняли свои посты.

Положение гостей не обязывало нас подчиняться корабельному расписанию, где каждый час суток имел свое назначение. И все-таки команда вахтенного офицера позвала и нас выполнять свой долг перед своим кораблем.

С помощью дежурного матроса мы сбросили за борт трап и спустились на наш катер. Ему тоже нужен утренний туалет. Как видно, ночь он провел неплохо. Наведение порядка в нашем небольшом хозяйстве не требовало долгих хлопот.

И тут мы вспомнили, что наш корабль не украшен еще именем. Страшно совестно стало перед другом. Привели мы его из Ленинграда в Кронштадт. Отстаивался он в знаменитом Итальянском пруду. Наконец, посчастливилось ему стоять рядом на рейде с краснознаменным крейсером. И все это время борт его был чист, как у недостроенного судна. Мы утешали себя тем, что имя для него придумано. Осталось лишь вывести восемь букв по белоснежному борту. И мы хотели сделать это перед самым началом путешествия. Ну что ж, теперь самое время браться за кисти.

За помощью пошли к Сергею Карымсакову. Накануне нам представили Сергея так: матрос первого года службы, по совместительству корабельный художник.

Сергея нашли в Ленинской комнате. Объяснили, в чем дело: нужны краски и кисть – хотим написать на борту катера его название. Он внимательно посмотрел на нас и отрицательно покачал головой.

Катер на плаву. Борт у него невысокий. Написать не удастся. Но что-нибудь придумаем. Подождите здесь, я за главным боцманом схожу.

Пришел боцман – высокий, атлетического сложения мичман. Он загородил собой дверь. И его могучая фигура вселила надежду: ну, этот человек все может. Иван Иванович Кошель, как говорится, на лету схватил суть проблемы.

– Не горюйте, хлопцы. Было б сало, а хлеб найдется, – резюмировал он. И решительно скомандовал: – Пошли на палубу!

Наверху он перегнулся через поручни, рассматривая катер. Потом обернулся к нам и спросил, есть ли за что уцепить катер, чтобы поднять его на палубу корабля.

– Ну вот и отлично, – произнес он. – А ты, – главный боцман обратился к Сергею, – готовь краски и кисти. Через пять минут катер будет стоять перед тобой как мольберт.

Иван Иванович кликнул одного, другого, третьего. Матросы собрались мигом. Боцман сказал им всего несколько слов. И тут же появились кильблоки, канаты, крюки, а над водой повисла стрела крапа.

Через пять минут катер стоял на палубе, а Иван Иванович обтирал концами руки.

– Так-так… – приговаривал он, оглядывая катер со всех сторон, постукивая по бортам и днищу. – А какое ему имя дали? «Горизонт»? То доброе имя. Пусть плавает до горизонта. Добре его сработали.

Сергей Карымсаков, облаченный в белую парусиновую робу и синий берет, взялся за дело. Матрос дал нам понять, что поскольку катер находится на борту «Кирова», то он, корабельный художник, никому не доверит кисть и краски. Пока Сергей выписывал название, мы расспрашивали парня о службе, о доме, о мирной профессии.

Он не успел получить диплом об окончании алма-атинского художественного училища имени Гоголя. Пришлось идти служить. Но ничего невозвратимого в сущности не произошло. Просто день окончания училища отодвинулся на определенный срок.

Когда уезжал из дому, не взял с собой ни листа бумаги, ни карандаша. Думал: зачем они? Армия ведь не рисовальный класс. И ошибся. Оказывается, его карандаш и кисть помогают ребятам лучше нести службу. Когда корабль в походе, каждая команда выпускает свои боевые листки. А сатирическая газета «Полундра» ни разу не появилась без его карикатур.

Всего полгода служит парень. А из его рисунков уже можно выставку сделать. Карандаш у него наготове. Портреты отличившихся на учениях матросов и офицеров, фотоотчеты о походах, стенды о полетах в космос наших звездных капитанов. Все доверяют рисовать только ему.

Сергей еще считает себя новичком на корабле. Но за полгода службы он успел накопить немало наблюдений. Глубина его мыслей о красках Балтики могла бы заинтересовать профессионального художника. Когда он впервые с бака смотрел на закаты, ему казалось, что никогда не дадутся тонкие мотивы неба и воды. Ведь он привык иметь дело с солнечной, яркой палитрой, которую дарит художнику Казахстан. А тут свои краски. Акварельные едва уловимые тона заставляют думать серьезнее, искать настойчивее.

Когда Сергей кончил дело и наш катер обзавелся алой надписью вдоль борта, пришел главный боцман. Поглядел на ровный ряд букв и похвалил корабельного художника. Подошел дежурный офицер, собрались матросы, свободные от вахты. Многие знали, откуда прибыл к ним катер и его экипаж. Среди моряков нашлись вологжане и горьковчане, уральские и сибирские парни. Им не терпелось узнать, поплывем ли мы мимо их родных деревень и городов. По этому случаю кто-то из волжан угостил всех папиросами домашнего изготовления. Закурили. И заметили мы: ни один из моряков не обронил на палубу спички или пепла. Штрих, достойный внимания!

Мы и прежде примечали: в каютах и кубриках не найти пылинки. В клубе после демонстрации фильма дежурным нет нужды браться за щетки. На камбузе все сияет белизной, как в операционной. У матросов робы так чисты, будто каждый день им выдают новые. А самое большое удивление вызывало обережение палубы – той самой, по которой в день протопает несколько сот ног. На корабле создан – и, очевидно, давно – культ чистоты. Чтобы удостовериться в этом окончательно, стали допрашивать главного боцмана:

– Скажите: откуда на корабле такое повышенное внимание к чистоте? И чем это объяснить?

Иван Иванович хитро подмигнул и принялся рассказывать давние флотские были.

– Недавно книжка в руки мне попала. Историческая. Про то, как в Кронштадте флот содержали. Так, знаете, поверить трудно описаниям. Оказывается, внутри кораблей, на палубах лужи дождевой воды да грязи, плесень по бортам – это самое нормальное явление. В трюме матрос в обморок от зловония падал. Вот при таком порядке простоит корабль года два-три в гавани – и ему ремонт требуется, будто он несколько лет из плаваний не возвращался.

А какие легенды о корабельной службе ходили! Рассказывают, у многих офицеров даже собственных мундиров не было. На вахту заступали в штатской одежде. В служебном помещении надевали общий для всех мундир. Конфузы получались. Написано в книжке, например, про офицера, который ростом был мал. Надел он тот мундир, а рукава болтаются. Хоть отрезай их. И на его беду начальство осмотр делало. По уставу положено было в те времена салютовать саблей при появлении высокого чина. Да запутался в рукавах вахтенный. С тех пор и назначали на вахту офицеров сообразно мундиру.

– Выходит, не всегда флотский порядок правильный был, – заключил главный боцман и добавил: – А про «Киров» объясню по-своему так: я пришел сюда – до меня корабль в порядке держали, уйду со службы – другие будут соблюдать крейсер. Вот и вся правда. Потому что наш флотский порядок – это как пружина всей службы.

Главный фарватер «Маркизовой лужи»

Как прекрасны мгновения подъема корабельного флага!.. Когда полотнище взлетает над головами моряков, кажется, сам крейсер салютует флоту, повторяя клятву: я в строю. Даже бывалый моряк едва сдерживает в душе волну чувств. Что ж до новичка, то он светится счастьем, как сам трепетный флаг…

– На флаг и гюйс смирно!

Лаконично и взволнованно звучит команда вахтенного офицера. И замирают вдоль бортов две шеренги матросов. Лица их торжественны и благородны.

Дежурный офицер следит за бегом секундной стрелки часов, тревожась упустить нужный миг. И вот бьют корабельные склянки. Звонкий пересчет их разбивает тишину, наполняет воздух. Точно эхо, летит встречный бой склянок с других кораблей. Звуки тают в утренней прохладе.

– Флаг и гюйс поднять!

Звучно и напористо играет горн. Все взгляды – на кормовой флагшток, по которому в такт мелодии быстро ползет бело-голубой флаг с серпом, молотом и орденом.

Почти четверть века совершается на «Кирове» этот традиционный ритуал. А для нас это было последнее утро на корабле. В последний раз мы слышали команду. В последний раз видели салют флагом. Через несколько часов мы простимся с моряками, с Кронштадтом, чтобы начать путешествие на восток. И это произойдет в тот миг, когда ударит кронштадтская пушка.

Она стоит на южной стороне Петровского парка – один из многих монументов морской славы. Вот уже более двух веков над балтийской крепостью звучат ровно в полдень мирные залпы. Им вторит бой склянок на кораблях. Пушка отсчитывает шаги истории. Она палила по возвращении русских фрегатов из кругосветных походов и морских сражений. Она гремела во славу Крузенштерна и Беллинсгаузена, Лисянского и Головнина, Лазарева и Пахтусова, Бегичева и Макарова. Мы, разумеется, не собирались приобщаться к истории, но рассудили здраво: пусть традиционный полуденный залп отсалютует и нашему плаванию.

После подъема флага на крейсере «Киров» мы зашли в штурманскую рубку. Нас встретил молодой подтянутый капитан третьего ранга В. И. Муравич. Мы попросили Владимира Ильича рассказать, как нам лучше плыть из Кронштадта в Ленинград.

– Ну, такому кораблю, как ваш «Горизонт», «Маркизова лужа» не обещает неприятных сюрпризов.

– А что такое «Маркизова лужа»?

– Да так в шутку называли прежде Финский залив. Для моряков, плававших в океанах, он действительно может показаться лужей. И в этой луже нет ничего проще посадить корабль на мель. Ходить по заливу всегда было трудно. Даже парусники с их скромной осадкой остерегались тут плавать.

Владимир Ильич подошел к одному из столов в штурманской рубке, накрытых, как скатертью, огромным листом карты. Бесчисленные точки, цифры, линии, пунктиры, стрелки, кружочки покрывали пестрым рисунком эту «скатерть».

В пестроте условных обозначений едва удалось найти контуры острова Котлин.

– Из Финского залива к Неве идут пять фарватеров: Морской канал, Корабельный, Галерный, Петровский и Елагинский. Одни ведут в Большую Неву, другие – в Малую или Среднюю Неву. Выбирайте любой фарватер.

О, если б пройти сразу пятью дорогами, ведущими в Ленинград! И узнать в лицо каждую из них. Увы, так не бывает.

– Во время майских или ноябрьских праздников, – заметил штурман крейсера, – корабли ходят в Ленинград по Морскому каналу. Это парадный въезд в Неву.

Что ж, судно наше невелико. По любому фарватеру пройдет. Раз существует главный фарватер, то у нас нет оснований не плыть по нему. Пусть парадный фарватер «Маркизовой лужи» поведет «Горизонт» на восток.

– Полагаю, что вы не заблудитесь в заливе, – сказал на прощание капитан третьего ранга В. И. Муравич и дал нам основные ориентиры – расположение входных буев в Морской канал – и назвал компасный курс.

В половине двенадцатого мы пришли к рубке вахтенного офицера. Два дня назад мы тут вступали на палубу «Кирова». А теперь тут простимся с кораблем и его экипажем.

Импровизированным торжеством проводов руководил главный боцман. Иван Иванович Кошель делал это непринужденно и с юмором. Будто каждую неделю ему приходилось провожать путешественников.

Мы прощались с кировцами. Наши руки побывали в десятках ладоней. Наконец вахтенный бросил трап, и мы спустились на борт «Горизонта».

Ждем сигнала к началу плавания. И вот над Петровской набережной взметнулось дымное облачко. Над рейдом громыхнул полуденный салют кронштадтской пушки. Бронированная стена корабельного борта с повисшим трапом отодвинулась вправо.

Обогнув крейсер и уходящую в воду у носа якорную цепь, мы скоро очутились в горловине рейда. С поста вывесили для нас разрешающий сигнал. И катер вышел на простор залива.

Сразу после Кронштадтского маяка мы нашли переходной створ: два буя, купавшиеся в волнах залива, дали нам старт плавания по Морскому каналу.

Изумрудный остров в темно-синей оправе залива отдалялся от нас. Остались позади краны Морского завода на южной оконечности Котлина. Потом нырнул за горизонт купол Морского собора – самого высокого здания в Кронштадте. Скоро западный край неба скрыл легендарный город.

Немало дорогих воспоминаний увозили мы с кронштадтских берегов. Ими, казалось, был полон весь наш катер. А в трюме находился драгоценный груз – подарки моряков. И об этом стоит сказать отдельно.

Когда кронштадтцы узнали, что мы поплывем через всю страну и завершим путешествие в столице тихоокеанских моряков – во Владивостоке, они решили передать братьям по оружию реликвии балтийской славы.

Так в наш катер попали кусок брони с героического броненосца «Потемкин», крышка с кнехта (приспособление для закрепления канатов) крейсера «Максим Горький», державшего оборону Ленинграда в годы Отечественной войны, и краснознаменный военно-морской флаг крейсера «Киров». Эти реликвии флотской доблести от имени балтийцев просил нас передать часовым дальневосточных морских рубежей командир корабля.

– Пусть эти чтимые, дорогие нам по воспоминаниям вещи символической эстафетой пройдут от западной морской границы до восточной, – сказал он. – Пусть они скажут товарищам по оружию на Дальнем Востоке: мы верны флотским традициям и присяге беречь балтийский предел нашей отчизны.

Балтика положила перед нами зеркало Финского залива. Где-то на востоке, куда нацелилась стрелка нашего компаса, лежал Ленинград.

Морской канал и впрямь походил на парадный въезд в город на Неве. Мимо нас по широкому водному проспекту величественно плыли торговые караваны под флагами разных стран. Справа появилась башня Петродворецкого маяка. Но он не посылал нам рубиновых сигналов: за него работало солнце.

Видимость хорошая. Бинокль помог приблизить западную окраину Ленинграда, подернутую дымкой. В овалах бинокля все четче проступают знакомые очертания Исаакиевского собора.

Южный и северный берега залива все ближе подходят к фарватеру. Где-то вдали они смыкаются ломаной линией. Там Галерная гавань с ее отмелями и островами. Их названия столь же красивы, сколь и заманчивы: Синефлотская и Белая отмели, Канонерская коса, мель Золотого острова. Но мы оставим их слева. Фарватер поведет нас между берегом и Канонерским островом.

Когда позади остались последний, четвертый буй и последняя, семнадцатая пара вех, мы поняли: перед нами Большая Нева. И, зачерпнув ладонью воду, попробовали ее для верности.

Героический перекресток

Флаг над Иоанновским собором

Мы продолжаем путь на восток. Пройдены первые сто километров: Кронштадт – Петрокрепость. Перед нами Ладога. От истока Невы начинаем маршрут по южной части озера, где в годы войны проходила легендарная «Дорога жизни».

Итак, впереди прославленный «Орешек», Осиновец, остров Сухо. Об этом плавании будут рассказывать короткие записи из нашего судового журнала и воспоминания участников битвы за город Ленина, которых мы встретили на ладожских дорогах.

20 июня. 9 час. 05 мин. От речного вокзала Петрокрепости к острову Ореховому «Горизонт» доставил нас всего за пять минут. Быстро течет здесь Нева. Но двигатель катера преодолел стремнину. И вот он, героический остров. «Орешек» сильно разрушен. Но не время обезобразило старые крепостные стены. В годы войны здесь шел смертный бой против фашистов. Один из героев обороны «Орешка» – бывший пулеметчик Константин Леонидович Шкляр – на борту нашего катера.

«Лучше всего подойти к берегу с северной части острова. Вон там, смотрите, удобная бухточка. Туда и правьте. Здесь мы впервые вступили на землю «Орешка», чтобы потом пятьсот дней стоять против фашистов.

А теперь давайте поднимемся на крепостную стену. Я проведу вас. Осторожно!.. Камень не везде надежен. Древний вал фашисты продырявили довольно основательно… Ну вот здесь и остановимся.

Отсюда, с Флажной башни, я впервые увидел врагов. До них было рукой подать – на том берегу Невы. Это метров двести. Помню фашистского офицера с биноклем. Лицо его холодное, погоны, начищенные сапоги разглядел тогда и без бинокля. Такие молодчики хотели смаху взять остров, переправиться на правый берег Невы, чтоб подобраться к Ленинграду. Наш «Орешек» оказался, однако, им не по зубам.

Да, пятьсот дней и ночей грызли они крепость. Но древние стены надежно прикрыли нас от страшных обстрелов и воздушных налетов. Подземелья острова были «начинены» складами снарядов и патронов. Так что в боеприпасах нужды не было. А продовольствие и подкрепление подбрасывали нам через северную протоку Невы.

Вот на той башне, Головкинской, дежурили бессменно наши наблюдатели. А в самой башне помещался штаб гарнизона. Увидят дозорные, как начинаются передвижения войск в Шлиссельбурге, подает голос наша «Буря». Это пушку так называли. У нас каждое орудие имя имело. На Государевой башне стояла пушка «Орех». Были еще у нас «Волга», «Чайка». А любимой считалась в гарнизоне «Дуня» на Светличной башне. Много хлопот она доставляла гитлеровцам. Наши пушкари даже отучили фашистов появляться на улицах Петрокрепости в светлое время суток.

Всякое пережили за время обороны: и кровь, и боль, и смерть друзей, и радость победы. Уж после, как сняли осаду, я воевал под Выборгом, в Пруссии, в Польше. До Берлина дошел. А вот самым памятным днем войны осталось семнадцатое июня сорок второго.

…На рассвете заметили наблюдатели с башни Головкина движение немецких войск в городе. Туда и подсыпали огня артиллеристы. И, как узнали потом, накрыли машину командира немецкой дивизии. Рассвирепели фашисты страшно. Начали такой обстрел, какого мы никогда не знали. Говорят, в тот день в крепости разорвалось больше двухсот снарядов только крупного калибра. От кирпичных стен только пыль шла. Над «Орешком» встало красное облако. Пришлось надеть противогазы.

Чтобы наши на правом берегу не подумали, будто уничтожен гарнизон, комиссар Алексей Морозов решил вывесить флаг над крепостью. Он снял со стола в красном уголке кумачовую скатерть и сказал мне:

– Повесь на самом видном месте.

Забрался я на разбитый купол Иоанновского собора и зацепил ту скатерть за арматуру».

Немало дней прошло после того боя, о котором рассказал пулеметчик, водрузивший алое полотнище над островом. И годы, пролетевшие над славной крепостью, наложили ретушь на ее руины. Только по старым гравюрам можно восстановить прежний рисунок Княжеского бастиона или Светличной башни. Сильно разрушен старый собор.

Но надо было слышать, как горячо бывший пулеметчик рассказывал о восстановлении героической крепости. Ведь для него «Орешек» не просто огненный рубеж, где он сражался во время войны. Туг, в крепости, он теперь работает.

Вместе с архитекторами и каменщиками, столярами и художниками прораб К. Л. Шкляр воссоздает довоенный облик «Орешка». И работа восстановителей ощутимо видна.

Впечатляющ силуэт угловой Королевской башни. Этой круглой громаде возвращена былая мощь. Завершается реставрация старой крепостной тюрьмы, где томились Александр Ульянов, Вера Фигнер, Николай Морозов. А в тюремном дворике подрастает яблонька, которую посадили на месте казни брата Ильича бывшие политкаторжане и участники обороны «Орешка». Деревце зеленеет, набирает сил. Жизнь берет свое.

Вечный огонь маяка

22 июня. 8 час. 05 мин. Сначала Осиновецкий маяк виднелся тонкой спицей. Теперь кирпичная башня его выросла на лесистом берегу во весь семидесятитрехметровый рост. Можно даже рассмотреть стеклянную галерею на самой вершине.

Более 50 лет назад воздвигли маяк на западном берегу Ладожского озера. Новые лоции рекомендуют судам, идущим с севера в Неву, оставлять эту башню справа. И спокойны капитаны, когда горит в ночном небе их путеводная звезда над осиновецким берегом.

Первым сошел на этот берег наш попутчик – Александр Яковлевич Макарьев. В дни блокады Ленинграда он был начальником Осиновецкого порта – транспортных ворот осажденного города.

«Вот он, берег, в который упиралось западное плечо ладожской «Дороги жизни». Вот он, стойкий маяк. У его подножия и построили мы порт.

Помню, двадцать два года назад я увидел здесь необжитый берег, одинокую башню маяка, песчаный пляж, рифы, перегородившие вход в бухту. Типично дачное место. Рядом железнодорожная станция, с трудом пропускавшая несколько пар поездов в сутки. И вот от этого тихого места враг стоял в двадцати километрах.

Вот смотрите: гряды камней в воде – это все, что осталось от прежних четырех пирсов. Когда-то тут полудугой вдавался в бухту порт – самый большой озерный порт в стране во время войны. Отсюда шли грузы в Ленинград и по воде, и по ледовой трассе. Страна посылала невским бойцам хлеб, боеприпасы, одежду. А знаете, всего ведь пять месяцев строили причалы. В мирное бы время на это ушло не меньше трех лет. Какими героями были речники, саперы, зенитчики, железнодорожники, матросы, ленинградские рабочие! Каждый день приходилось им работать под бомбами. Фашисты висели над головами. Бомбили раз по двенадцать на дню…

Жили в землянках. Словно партизаны. Вот здесь была землянка саперных командиров. Чуть подальше, в соснах, стояли палатки. В них помещалась дирекция порта – диспетчерская, приемка грузов и даже отдел кадров. А тут… Моя землянка была. Семьдесят шагов до озера. И столько же отсюда до маяка. Теперь уж заросла вся, обвалилась. А прежде надежно укрывала от дождей, от морозов, от фашистских бомб. Жили в ней три Александра – Марков, мой заместитель, Овсянников, представитель пароходства, и я.

Хорошо помню, как спорили мы однажды ночью. Спорили о том, можно ли перебрасывать по воде порожние цистерны из-под горючего. Много хлопот было с этими цистернами. На станции скопилось их много. Все пути забиты. А по ту сторону Ладоги не в чем было перевозить горючее. Как их доставить в Кобону? Громоздкие, тяжелые, не на каждое судно их установишь. И вот придумали пустить цистерны по воде, вплавь. Казалось бы, идея просто бредовая. Как это железнодорожные цистерны с тележками и колесами будут держаться на воде? Но вот взялись мы в землянке подсчитывать и выяснили: если верить Архимеду, не утонут наши цистерны! Тогда подвели к бухте Гольсмана железнодорожный путь, который обрывался прямо в воде. Паровоз столкнул в озеро первый состав задраенных цистерн. Покатились они по рельсам, скрылись под водой и всплыли. Пароход «Параллель» подцепил этот караван и повел к Большой земле».

Вместе с Александром Яковлевичем мы шли поберегу острова. Чуть слышно плескалась озерная волна. И в утренней тишине отчетливо звучали грозовые раскаты прошлого. О нем напоминало безмолвие здешнего берега: камни бывшего порта, обвалившиеся землянки, над которыми кружили пчелы, и, наконец, сам маяк, опрокинувший длинную тень в воды бухты. Этот израненный ладожский ветеран по-прежнему гордо держит свою голову.

Неподалеку от маяка расположен пионерский лагерь. И мы были свидетелями, как звонкий горн собрал граждан ребячьей республики на утреннюю линейку. Потом вожатый рассказывал им о войне. Малыши были серьезны. Внукам защитников Ленинграда знакомо слово «война».

– А ведь сегодня двадцать второе июня, – заметил Макарьев. – Двадцать два года назад на нашу землю легла тень войны.

135 минут из биографии острова

23 июня. 10 час. 32 мин. Неправдопобно мал этот остров. Нагромождение камней, в центре маячная башня, а вокруг ладожское безбрежье. Координаты его – 60° северной широты 32° восточной долготы.

Подплываем ближе. Видна крохотная бухта. В нее и заходит наш катер.

Это и есть остров Сухо, где осенью сорок второго вспыхнул бой, закончившийся разгромом фашистской флотилии. О том, как стоял тут насмерть маленький гарнизон, мы узнали от бывшего заместителя начальника штаба Ладожской военной флотилии ныне работника Северо-Западного речного пароходства Н. И. Теумина.

«Остров этот создан не природой, а человеком. Невероятно, правда? Среди Ладоги – клочок земли. А точнее сказать, камней. Сколько тонн гранитных глыб нужно было насыпать, чтобы поднялся остров среди озера! Вот только неизвестно, кто и когда это сделал. Говорят, во времена Петра I «построили» остров. Некоторые утверждают, что Сухо «всего» сто лет. Во всяком случае не молод. Много уж навигаций пылает над ним маяк. Обожженный солнцем, обветренный штормами, он несет важную вахту в южной части Ладоги. Менялись тут смотри-ели маяка. И мало кто на побережье знал, что есть такой клочок суши. Лишь рулевые да капитаны отдавали должное тем, кто зажигал на башне хранительный свет, кто засыпал и просыпался под грохот прибоя.

И вот этот безвестный островок стал знаменит буквально за несколько часов. Прославили его защитники Ленинграда, во время войны державшие оборону на Ладоге.

Фашисты никак не могли закрыть знаменитую «Дорогу жизни». Особенно мешал им остров Сухо, превращенный в крепость на большой трассе Ладоги. И задумал враг бросить десант на остров – захватить героический клочок земли, уничтожить гарнизон, разрушить пост наблюдения и маяк. На помощь фашистской флотилии прибыло подкрепление даже с берегов Ла-Манша. Видимо, для поднятия духа немецкое командование разбойничьему налету дало название «Операция Бразиль». И мощные корабли внезапно обрушились на остров, который защищали девяносто наших бойцов.

Темной октябрьской ночью подкрались фашистские суда к Сухо. Их обнаружили дозорные с катера МО-171 и тральщика ТЩ-100. Скоро мы в штабе флотилии получили первые донесения – донесения о том, что они вступили в неравный бой.

Это случилось 22 октября в 7 час. 15 мин. Трехорудийная батарея острова ответила ударом на удар. Артиллеристы бесстрашного командира старшего лейтенанта Гусева потопили вражеский катер, метко били по десантным баржам, вели бой с воздушными пиратами.

Да, врагов было очень много. Они окружили остров и простреливали каждую пядь земли Сухо. Загорелось маячное здание. Снарядом разбило радиостанцию. Ранен был сам Гусев. Дым пожара застилал небо. Через четверть часа два орудия из трех вышли из строя.

В восемь утра десант достиг берега. Завязалась рукопашная. В ход пошли штыки, приклады, даже кулаки. В это время на помощь слабевшему гарнизону спешили отряды кораблей.

А защитники Сухо, собрав все силы, пошли в решающую контратаку. Дрогнули захватчики. Отошли к западной части острова, зацепившись на береговых камнях. Но и тут не удалось удержаться. Когда в небе появились советские истребители, десант был сброшен в озеро.

Подоспевшие отряды наших кораблей разметали по Ладоге неприятельскую флотилию. Дорого обошлась фашистам «Операция Бразиль»: побитая флотилия так и не показалась из северных шхер озера.

Два с лишним часа длился бой у Сухо. Но эти сто тридцать пять минут останутся самыми памятными в жизни искусственного ладожского острова.

…Давно я не был тут. Лет двадцать, пожалуй. Времени немало пролетело. А свидетели того боя остались. Вот стальная плита – опора одного из героических орудий. Там, дальше, другая. Поискать – куски брони можно найти, гильзы снарядов. Блиндажи, укрывавшие бойцов, осели под тяжестью камней. Напрасно, думаю, не оставили здесь одну из пушек. Пусть бы стояла на острове, как прежде на боевой позиции, памятником бесстрашию. Ведь на Сухо заезжают речники, рыбаки, туристы. И тут есть кому хранить реликвии славы. Для них не в тягость такое».