Текст книги "Из истории культуры древней Руси"

Автор книги: Борис Рыбаков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 23 страниц)

Миниатюры Радзивиловской летописи и русские лицевые рукописи X–XII вв.

«Окнами в исчезнувший мир» назвал миниатюры Радзивиловского списка один из исследователей этих замечательных рисунков А.В. Арциховский. Нам очень важно знать, какую Русь увидим мы в эти окна? Будет ли это один из русских городов эпохи Ивана III (к которой относится бумага рукописи) или же Владимир времен Всеволода Большое Гнездо, а может быть, и другие города более раннего времени?

Радзивиловская лицевая рукопись создана в конце XV в. как копия Владимирского лицевого же свода 1206 г., составленного при Всеволоде (умер в 1212 г.). Свод этот датировали 1212 г., 1215 г. или менее определенно «началом XIII в.». Свод Всеволода представляет собой соединение разных частей русского летописания X–XIII вв.: начинается он «Повестью временных лет» (содержащей свод 997 г., киевские летописи XI в., повесть о Печерском монастыре и повесть об усобицах 1097–1100 гг.), а для XII в. включает в себя извлечения из киевских, переяславско-русских летописей, повесть об убиении Андрея Боголюбского и летописание его братьев Михаила и Всеволода Юрьевичей, доведенное до 1205 г. Последним событием, описанным (но не иллюстрированным) в этой летописи, является смерть жены князя Всеволода княгини Марии Шварновны 19 марта 1205 г. и погребение ее в Успенском соборе (л. 244 об.). Последняя по времени миниатюра иллюстрирует событие (пострижение в монахи великого князя Рюрика), относящееся к зиме 1204/06 гг.[250]250
  В Радзивиловской летописи указан 6714 год от сотворения мира. Н.Г. Бережков установил, что эту дату следует переводить как 1205/1206 мартовский год. См.: Бережков Н.Г. Хронология русского летописания. М., 1963, с. 76 и 88.


[Закрыть]

Радзивиловская рукопись, украшенная 618 цветными миниатюрами, является копией свода 1206 г., сделанной в конце XV в. О месте, где производилось копирование, исследователи спорят (Смоленск? Новгород? Москва?). В копировании рисунков принимало участие несколько мастеров[251]251
  Артамонов М.И. Миниатюры Кенигсберского списка летописи. – В кн.: Изв. Академии истории материальной культуры, т. X, вып. 1, Л., 1931; Подобедова О.И. Миниатюры русских исторических рукописей. К истории русского лицевого летописания. М., 1965. См. также соответствующие разделы этого издания.


[Закрыть].

Лицевой характер копируемого свода начала XIII в. предложен А.А. Шахматовым[252]252
  Шахматов А.А. Исследование о Радзивиловской или Кенигсбергской, летописи. – В кн.: Радзивиловская или Кенигсбергская летопись. II. Статьи о тексте и миниатюрах рукописи. Спб., изд. ОЛДП, CXVIII, 1902.


[Закрыть] и подтвержден последующими исследователями. О.И. Подобедова предполагает, что в руках копиистов XV в. было две лицевых рукописи, разнящихся характером миниатюр[253]253
  Подобедова О.И. Миниатюры…, с. 80–86.


[Закрыть]. Тот же материал, на который опиралась исследовательница, может привести и к другим выводам (см. ниже).

Д.В. Айналов предположил, что при создании миниатюр были использованы лицевые жития русских святых: Ольги, Владимира, Бориса и Глеба[254]254
  Айналов Д.В. Очерки и заметки по истории древнерусского искусства. – В кн.: Изв. ОРЯС, т. XIII, кн. 2, Спб., 1909.


[Закрыть]. А.В. Арциховский убедительно доказал, что изображения многих реалий в миниатюрах точно соответствуют археологическим материалам X–XII вв.[255]255
  Арциховский А.В. Миниатюры Кенигсбергской летописи. – В кн.: Изв. Академии истории материальной культуры, т. XIV, вып. 2, Л., 1932; он же. Древнерусские миниатюры как исторический источник. М., 1944.


[Закрыть] В рецензиях на работу Арциховского была выражена надежда, что благодаря появлению нового датированного материала удастся выявить лицевые источники радзивиловских миниатюр: «Не исключено, что при дальнейшем исследовании мы подойдем к вопросу о каких-то южных переяславских или киевских лицевых текстах, оказавшихся в руках мастеров Юрьева свода»[256]256
  Воронин Н.Н. Рецензия на книгу А.В. Арциховского «Древнерусские миниатюры как исторический источник». – Вести. Академии наук, 1945, № 9, с. 112.


[Закрыть]. В другой рецензии было высказано такое положение: «Интересно было бы расчленить Радзивиловскую летопись на отдельные части, выявив, по возможности, оригиналы каждой части. Некоторые детали совершенно четко укладываются в определенные отрезки летописи: особая форма стягов, языческие символы (птицы) встречаются только в первой части… символические пририсовки на полях – только там, где кончается „Повесть временных лет“»[257]257
  Рыбаков Б.А. Окна в исчезнувший мир. По поводу книги А.В. Арциховского «Древнерусские миниатюры как исторический источник». – Докл. и сообщ. ист. ф-та МГУ, вып. 4, М., 1946, с. 49–50.


[Закрыть]. В ином месте: «Рассматривая всю совокупность радзивиловских миниатюр, мы видим такую же пеструю мозаику, как и при анализе текста. Если нет единой тенденции для всего свода, то есть полтора-два десятка локальных тенденций, связанных с прославлением или охулением того или иного князя. Важно отметить, что почти во всех случаях границы отдельных компонентов летописной мозаики, проводимые по данным миниатюр, совпадают с текстологическими изысканиями Шахматова и его исследователей… Когда речь идет об иллюстрации исторического текста, то важно уловить тенденцию иллюстратора. Она может сказаться в отборе тех событий, которые подлежат изображению, но может проявиться и в умолчании о том, что не нравится иллюстратору; свое отношение к событиям и лицам художник может выразить и количеством рисунков, и манерой изображения. Одним словом, лицевая рукопись напоминает текст, подчеркнутый редакторской рукой – одно в нем выпукло выделено и навязано читателю, а другое упрятано в тень. При учете всех признаков выясняется, что лицевой – свод 1212 г. опирался на целый ряд лицевых летописей XI и XII вв.»[258]258
  Рыбаков Б.А. «Слово о полку Игореве» и его современники. М., 1971, с. 14. Отнесение свода к 1212 г. (или у других авторов к 1215 г.) устарело.


[Закрыть]

Поиск предполагаемых лицевых оригиналов может быть начат только после того, как мы ответим на ряд вопросов, неизбежно встающих при ретроспективном исследовании, идущем от XV к XIII в. и от XIII в. к предшествующему времени.

Первый комплекс вопросов: 1. Как копировали художники XV в. <более ранние рисунки; насколько бережно относились они к оригиналам. 2. Что они привносили в миниатюры из своей эпохи. 3. Рисовали ли художники XV в. какие-либо миниатюры пр собственной инициативе, не располагая рисунками предшественников. 4. Был ли в их руках целостный свод или же несколько лицевых рукописей.

Второй комплекс вопросов: 1. Был ли свод 1206 г. иллюстрирован и был ли он первой лицевой исторической книгой. 2. Ощущается ли в подборе сюжетов для иллюстрирования единая редакторская рука. 3. Есть ли в миниатюрах Владимирского лицевого свода отдельные группы рисунков, объединенные тем или иным формальным или стилистическим признаком и совпадающие по своим хронологическим рубежам с определенным этапом летописания. 4. Существовала ли до свода 1206 г. какая-либо лицевая летопись общего характера (например, «Повесть временных лет»).

Обоснованные ответы (к сожалению, не на все вопросы) можно получить только после внимательного рассмотрения всех миниатюр. Несколько предварительных замечаний можно сделать сейчас. О.И. Подобедовой предложено следующее: Радзивиловская рукопись писана в одну широкую строку, но отдельные оригиналы разных ее частей в ряде случаев могли быть написаны в два столбца и с миниатюрами узкого формата, рассчитанными на ширину только одного столбца. При копировании на широкий формат художники могли иногда механически соединять два различных рисунка в один[259]259
  Подобедова О.И. Миниатюры…, с. 55–62. Догадка О.И. Подобедовой не может быть распространена на всю рукопись. В ряде случаев рисунки, кажущиеся сдвоенными, являются результатом стремления художника показать динамику развития одного события.


[Закрыть]. Поэтому общее количество первичных миниатюр могло превышать то, которое мы обычно вводим в подсчет, – 618.

В копиях XV в., несомненно, очень много элементов, современных самим копиистам, и притом с явно ощутимым западным налетом: рыцарский доспех XV в., западноевропейское платье, пушки, готическая архитектура и т. п. (рис. 36). В.И. Сизов в свое время считал, что радзивиловские миниатюры – прямое подражание Нюрнбергской хронике[260]260
  Сизов В.И. Миниатюры Кенигсбергской летописи. (Археологический этюд). – В кн.: Изв. ОРЯС, т. X, кн. 1, Спб., 1905.


[Закрыть]; А.В. Арциховский убедительно возразил ему, указав множество русских черт. О.И. Подобедова слишком обобщенно отнеслась к теме западных элементов в радзивиловских миниатюрах, отметив лишь, что «сначала робко и неумело вводятся отдельные персонажи в иноземной одежде»[261]261
  Подобедова О.И. Миниатюры…, с. 74–80.


[Закрыть], а после листа 201 «западные элементы перестают быть случайными…»[262]262
  Там же, с. 80.


[Закрыть]. Больше всего западных черт у так называемого «второго мастера», иллюстрировавшего вторую половину летописи, посвященную Владимиро-Суздальской Руси[263]263
  Там же.


[Закрыть]. Этого мало.

Рис. 36. Готические элементы, принадлежащие смоленским художникам-копиистам конца XV в.

Анализируя западные элементы более внимательно и исключив из их состава пририсовки зверей и трубачей, характеризующие только летописание сыновей Мономаха (см. ниже), мы получаем следующее: в рамках «Повести временных лет» (т. е. до 1110 г.) иноземные черты сознательно вводились художниками именно там, где речь шла об иноземцах (в частности, варягах), чужих городах, послах, приезжих зодчих; византийское было подменено готическим (листы: 9 в.; 9 о. в. и н.; 10 в; 47 н.; 75 о.; 96 о.; 107 н.; 132 в.). На протяжении первой половины XII в. (с 1111 по 1168 г.) западные черты изредка сказываются в короткополой одежде простых людей и упомянутых выше «герольдов». Единственное исключение – рисунки к событиям 1152 г. (л. 194 н.; 195 в.), которые получат объяснение ниже.

С 1169 г. западные готические элементы встречаются в полноценном комплексе: рыцарский доспех XV в., своеобразные вычурные щиты XV в., пушки в амбразурах крепостей, готическая архитектура, преподнесенная читателю в аксонометрической проекции и с птичьего полета. Мало того, миниатюры с таким изобилием западных черт XV в. и нарисованы в совершенно иной манере – рисунок широк, выдвигается на поля, композиция свободная, не скованная старыми образцами; фигуры людей и коней необыкновенно динамичны (рис. 37, 38). Возникает такое объяснение этой корреляций быта XV в. со свободной манерой рисунка, далекой от образцов XI–XIII вв.: рисунки на эти сюжеты отсутствовали в тех материалах, которыми располагал копиист XV в., и он впервые, без стеснявших его оригиналов, иллюстрировал эти сюжеты, превращаясь из копииста в художника своей эпохи и сохраняя из своих опознавательных признаков лишь присущую ему манеру эскизного, небрежного изображения лиц у своих персонажей. Подробнее эта тема будет рассмотрена в соответственном разделе.

Рис. 37. Копирование старых образцов XII в. (композиция статична).

Рис. 38. Создание новых композиций художниками XV в. в тех случаях, когда оригинал не был иллюстрирован (композиция свободная и динамичная).

К числу миниатюр, созданных заново, следует отнести рисунок, изображающий пленение князя Всеволода Большое Гнездо в 1174 г. (л. 212 о. в.). К сидящему на троне Смоленскому князю слуги подталкивают Всеволода, занося над ним огромную суковатую дубину (рис. 39). В своде великого князя Всеволода подобная злобная иллюстрация, разумеется не могла быть помещена. Очевидно, ее создал художник XV в.

Рис. 39. Над плененным князем Всеволодом Большое Гнездо слуги смоленского князя заносят суковатую дубину. 1174 г.

Вопрос о том, был ли Владимирский свод 1206 г. лицевым или нет, пожалуй, уже не является дискуссионным, но к аргументам предшественников можно добавить еще несколько. Так, миниатюра, иллюстрирующая легенду о снятии осады Белгорода печенегами (л. 72 о), содержит изображение двух сосудов, названных в тексте корчагами. На рисунках 40, 41 даны типичные амфоры-корчаги IX–X вв. Применение слова «корчага» («кърчага») к подобным амфорам удостоверено надписью на одной киевской амфоре XI в. После татарского нашествия амфоры совершенно исчезли из русского быта; следовательно, художники XV в. взяли эти необычные сосуды из более ранних миниатюр.

Рис. 40. Печенеги получают от жителей Белгорода корчаги. 997 г.

Рис. 41. Корчага X в. из Гнездова. Смоленск.

В многочисленных архитектурных рисунках, украшающих большинство миниатюр, часто встречаются изображения церквей. Они никогда не содержат готических черт и, как правило, дают обобщенный образ русского одноглавого храма с тремя закомарами, характерного для XI–XIII вв.

Конкретные здания не всегда можно опознать, но тем интереснее исключения. Десятинная церковь и Киеве, бывшая первым кафедральным собором Руси, показана в миниатюрах дважды (рис. 42; 43). Первый раз (л. 67 о. в.) как иллюстрация текста о постройке ее в 989 г. и вторично (л. 74 в.) в связи с погребением в ней Владимира Святого в 1015 г. Археологические раскопки фундаментов Десятинной церкви выявили, что ее первичной основой был обычный шестистолпный храм, который вскоре был обстроен широкими галереями с башнями.

Рис. 42. Первоначальный вид Успенской Десятинной церкви в Киеве. 996 г.

Рис. 43. Десятинная церковь после ее достройки (погребение князя Владимира в 1015 г.).

Миниатюры как бы иллюстрируют эти этапы строительства: рисунок 42 дает нам типичную трехзакомарную постройку, соответствующую первоначальному виду церкви в 989–996 гг., а рисунок 43 показывает окончательный вид здания, какой оно приобрело после достройки. Произошла ли достройка действительно в интервале 996-1015 гг., мы не знаем, но судя по однородности техники обеих частей это вполне возможно. Реконструкция окончательного вида Десятинной церкви, сделанная Н.В. Холостенко (без учета миниатюры), весьма близка к этой единственной по своей «портретности» миниатюре (л. 74 в.). И там, и здесь мы видим широкое здание с галереями и двумя башнями по углам. Кроме этой миниатюры нет ни одной, которая изображала бы церковь с галереями.

Рис. 44, 45. Реконструкция Десятинной церкви по данным археологических раскопок Н.А. Холостенко (Автор не учитывал миниатюры).

Художники XV в. не могли видеть Десятинную церковь, так как во время осады Киева Батыем в 1240 г. «людей же узбегшим на церковь и на комары (своды) церковный и с товары своими; от тягости повалишася с ними стены церковный».

Другие примеры отражения в миниатюрах русской действительности домонгольского времени будут приведены ниже.

Очень важен вопрос о системе иллюстративной части свода 1206 г. – был ли этот свод снабжен рисунками впервые, ощущаются ли в отборе сюжетов единство замысла, единая редакторская рука? Самый беглый просмотр миниатюр показывает, что единой системы в отборе сюжетов нет, что в них часто проглядывают противоречивые тенденции, неравномерное распределение материала. Обратимся к какой-либо серии однородных сюжетов, как бы уже приведенных к общему знаменателю. Возьмем в качестве примера похороны князей, многократно описанные в тексте.

Тринадцать имеющихся в летописи изображений княжеских похорон не подчинены никакой системе. Здесь наряду с крупными историческими деятелями есть такие мелкие и незначительные князья, которые отмечены в тексте этой летописи всего лишь несколькими строками.

В правой колонке приведен неполный перечень крупнейших русских князей XI–XII вв., погребение которых не отмечено миниатюрами. Если посмотреть на него с точки зрения Всеволода Юрьевича Большое Гнездо, то весьма странным покажется отсутствие прямых предков князя, знаменитейших в русской истории лиц: Ярослава Мудрого (прапрадед), Всеволода Ярославича (прадед), Владимира Мономаха (дед) и Юрия Долгорукого (отец).

Количество примеров, подтверждающих разнобой и отсутствие единой системы в отборе сюжетов для иллюстрирования Радзивиловской летописи, можно значительно увеличить, но и приведенных вполне достаточно для того, чтобы отказаться от мысли, что летописный свод начала XIII в. был впервые иллюстрирован во Владимиро-Суздальской Руси при Всеволоде или его сыновьях. Более вероятно, что в руках владимирских художников были готовые образцы, какие-то лицевые летописи разных княжеств с различной политической тенденцией. Эта мысль требует особого рассмотрения и тщательного анализа.

Теоретически можно допустить, что подобная библиотека лицевых рукописей была не у сводчиков начала XIII в., а у копиистов конца XV в. (что противоречило бы утверждению Шахматова). Частично в этом направлении идут наблюдения О.И. Подобедовой, полагавшей, что у копиистов 1480-х гг. было два лицевых оригинала; одним пользовался первый мастер, а другим – второй мастер[264]264
  Подобедова О.И. Миниатюры…, с. 85–86.


[Закрыть]. Оба предполагаемых оригинала начинались, по мысли исследовательницы, «Повестью временных лет», а в дальнейшем расходились: первый содержал будто бы киевские известия, а второй – южные, переяславские. Первый оригинал был по этому предположению написан в два столбца и содержал миниатюры квадратных пропорций, а второй, писанный в широкую строку, имел миниатюры «на полный формат»[265]265
  Подобедова О.И. Миниатюры…, с. 78.


[Закрыть]. Что касается второго оригинала второго мастера, то широкоформатность ряда его миниатюр может быть объяснена иначе (см. выше). Согласиться со всеми допущениями О.И. Подобедовой очень трудно, прежде всего, потому, что ссылки на широкоформатные миниатюры, приведенные исследовательницей в доказательство своей правоты, показывают обратное. Первой в списке этих миниатюр «готического мастера» оказывается разобранная выше миниатюра (л. 72 о.) с корчагами X–XI вв. в руках у персонажей. Далее исследовательница указывает листы рукописи, долженствующие подтвердить ее мысль (л. 196, 198, 199 и 200–241)[266]266
  Там же, с. 80.


[Закрыть]. Однако рисунки на листах: 210 о. в.; 202 н.; 203; 206 в.; 206 н.; 207 о. н.; 212 о. н.; 228; 235; 236; 237 о. в. не соответствуют данной им исследовательницей характеристике. От принятия этой гипотезы в ее полном виде следует пока воздержаться.

Судя по нескольким миниатюрам, заклеенным новыми рисунками, какие-то разноречащие между собой древние материалы у копиистов XV в. могли быть (см. ниже).

Дальнейшее рассмотрение удобнее вести по определенным разделам летописного свода 1206 г.

(Примечание. Для удобства соотнесения с текстом летописи даты приведены точно так, как они указаны в самой летописи (минус 5508) без поправок, введенных исследователями. В отдельных случаях уточненные даты (главным образом по Н.Г. Бережкову) даны дополнительно в квадратных скобках).

Определение содержания миниатюр представляет значительные трудности и далеко не всегда решается при помощи текста, непосредственно примыкающего к рисунку. Следует учитывать и перемещение рисунков при копировании текста, и несоответствие тексту при пользовании разными лицевыми оригиналами.

Киевский свод 997 г.

Киевский летописный свод 996 г., как один из первых этапов собирания исторического материала, был выделен Л.В. Черепниным; для большей точности к нему следует добавить описание осады Белгорода в 997 г., после чего идет ряд пустых годов и незначительных приписок[267]267
  Черепнин Л.В. «Повесть временных лет», ее редакции и предшествовавшие ей летописные своды. – Историч. зап., т. 25, М., 1948.


[Закрыть].

По количеству миниатюр (149 рисунков) на свод 997 г. падает почти четвертая часть всех миниатюр Радзивиловского списка.

Вводная часть (до призвания варягов) – 15 миниатюр; варяжская легенда и поход Аскольда – 6; время Олега (включая и события вне Руси) – 22; Игорь – 16; Ольга – 16; Святослав – 21 и Владимир – 53 миниатюры (включая усобицы 975–980 гг.).

Эти разделы обозначены совершенно условно, исходя только из исторических градаций текста, но не из особенностей самих миниатюр, и нам надлежит тщательно рассмотреть уцелевшие признаки тех или иных различий в них.

Иллюстративная часть летописи открывается изображением Новгорода, строительства его бревенчатых стен (л. 3). Апостол Андрей, воздвигающий крест на месте будущего Киева, поставлен на второе место. Здесь возрождена та самая тенденция, с которой в свое время воевал Нестор. Далее следуют несколько эпизодов из древнейшей истории и этнографии славян, и графические пояснения к выпискам из Георгия Амартола, завершающиеся обычаями амазонок, «творящих беззаконие» (л. 7 о. в.). Вслед за этим идут три сдвоенные миниатюры, продолжающие отображение того же догосударственного периода: поляне дают хазарам вместо дани меч, символ суверенности; крещение болгар; уплата дани хазарам и варягам, приходящим «из-за моря» (л. 7 о. н., л. 8 в. н.). Все эти миниатюры и два рисунка следующего раздела снабжены четкими надписями на полях, поясняющими их содержание. Надписи обрываются на обороте 8-го листа. Соблазнительно принять их тоже за особую примету начального раздела, но это требует проверки. Мы не знаем, существовали ли подписи к миниатюрам уже в своде начала XIII в. или же их ввели для своих читателей копиисты XV в. Кое-что говорит в пользу последнего: различия в языке между основным текстом и маргинальными надписями («храмы» и «хоромы»; «Изборьск» и «Избореск» и др.). Текст говорит просто о Новгороде, а надпись добавляет эпитет, не встречающийся в ранних летописных текстах, – Новгород Великий (л. 3). Какое-то недоразумение произошло с надписью «Смоленск» (л. 4 о.). На миниатюре изображены два разных условных города-башни; у каждого из них сидит князь в княжеской шапке и с мечом. Около каждого князя – человек, демонстрирующий большой свиток, грамоту. Соседний текст лучше, чем маргинальная надпись, объясняет изображенную ситуацию. Текст оборота 4-го листа, непосредственно примыкающий к миниатюре, говорит о «своих княжениях» у ряда славянских племен. Тогда понятны и города, и князья со своего рода иммунитетными грамотами перед ними. Рядом на развороте помещена миниатюра «разные языци дань дают Руси», иллюстрирующая другую сторону политической ситуации того времени. Смоленск был всего лишь центром одного из семи славянских племен, поименованных в тексте.

Более существенная ошибка допущена писцом по отношению к варяжской легенде. Ошибка есть и в основном тексте и в подписи к рисунку.

На обороте 8-го листа (верх) сдвоенная миниатюра дает следующие два сюжета: слева – депутация северных племен обращается к Рюрику. На правой половине – Рюрик во главе войска (но опять без братьев) едет на княжение в Русь. На этом же листе внизу изображены все три персонажа варяжской легенды, но крайне своеобразно. Текст Радзивиловского списка не указывает, что Рюрик сел в Новгороде: «И придоша к словеном первое и срубиша город Ладогу. И седе в Ладозе старей Рюрик, а другий (над строкой: Синеус. – Б.Р.) сиде у нас на Белеозере, а третий Трувор в Изборьску» (л. 8 о.).

Миниатюра (л. 8 о. н.) изображает три условных города-башенки; у каждой из них сидит князь. Левый князь в шапке, но без меча; правый князь и без меча, и без шапки. Все внимание художника уделено центральной фигуре, выделенной всеми изобразительными средствами: князь в шапке, левой рукой держит рукоять меча, по сторонам его изображены двое людей, стоящих спинами к другим князьям и обращающихся с приветственными жестами к срединному князю, как к главному из всей троицы. По продуманному характеру композиции каждый читатель должен предположить, что центральная фигура – старший брат Рюрик, а по бокам – его братья. Однако надписи (кончающиеся этой миниатюрой) говорят иное: у правого князя подписано «Избореск», а у среднего – «Белоозеро». Надпись у левого князя (должна быть «Ладога») стерта и не видна. Художник, несомненно, изобразили центре Рюрика, но писец этого не осознал. Несуразица в тексте, где «Синеус» записано как «сиде у нас», сопровождена несуразицей в подписях к рисунку. Пояснительные маргинальные подписи на этом кончаются.

Изложение варяжской легенды показывает, что в руках копиистов XV в. (или у составителей свода 1206 г.) были материалы обеих известных нам редакций «Повести временных лет», установленных А.А. Шахматовым. Ко второй редакции 1116 г. восходит дополнение: «…прозвася Руская земля Новгород…» (л. 8 об.), а к третьей редакции 1118 г. – весь приведенный выше текст («… и срубиша город Ладогу…» и т. д.). К третьей же редакции относятся и слова на л. 9: «… и города рубити…». Заголовок всей летописи тоже восходит к третьей редакции 1118 г.[268]268
  См.: Шахматов А.А. Повесть временных лет, т. I, Пг., 1916. Сопоставление заголовков на с. 1. Сопоставление варяжской легенды на с. 20.


[Закрыть]

Явные следы знакомства с последней редакцией «Повести временных лет» 1118 г., создававшейся, по мысли Шахматова, под наблюдением князя Мстислава Владимировича, мы должны будем учесть при анализе миниатюр конца XI – начала XII в., в подборе сюжетов для которых сказался повышенный интерес именно к этому князю.

Второй раздел иллюстраций начинается со знаменитого 862 г. – легенды о призвании варягов, и кончается 866 г. – поражением флота Аскольда и Дира. Рубеж между вторым и третьим разделом, помимо пропуска большого количества лет, обоснован и исторически – третий раздел начинается с появления Олега в Киеве.

Характернейшей приметой второго раздела (л. 8 о. – 10) являются стяги-прапорцы особенной формы: к древку копья прикреплен квадратный флажок с очень длинным хвостом, идущим от верхней части квадрата вовне. Подобные стяги есть у русских, у греков; с таким прапорцем скачет на княжение Рюрик; такой флажок развевается над Царьградом. За пределами этого раздела такие стяги-прапорцы встречены только один раз, когда речь идет о походе Олега на Византию в 907 г. (л. 14 о.).

Содержание миниатюр этого небольшого раздела: кратчайшая передача варяжской легенды – депутация у варягов и отъезд Рюрика (сдвоенный рисунок) и известное уже нам размещение братьев; затем поход Аскольда и Дира на Царьград в 866 г. Особая форма стягов, нарисованных на 7 миниатюрах 8 раз, объясняется, очевидно, обращением древних иллюстраторов этой части к греческим изобразительным источникам.

Следующий раздел (л. 10 о. – 19 о.) объединен временем княжения Олега, но сюда введено много событий, происходивших и вне Руси (походы венгров, войны византийских императоров). Этот раздел отделен от предыдущего большим пустым промежутком в 15 лет, в который вклинена кратчайшая фраза о крещении Болгарии (без миниатюры) и еще одна фраза о том, что Игорь – сын Рюрика – верен Олегу. Этой поздней династической легенде посвящена миниатюра (л. 10 о. в.). Рюрик в 879 г. передает младенца Олегу, нарисованному в дорожном плаще, с мечом. Грудной младенец еще раз фигурирует на рисунке (л. 11 н.), изображающем разбойничье нападение Олега на Киев в 882 г. Художника не смутила полная несообразность привоза киевлянам князя-младенца в сочетании с саблей, занесенной над княжившим уже двадцать лет в Киеве Аскольдом. Здравый смысл был принесен в жертву интересам искусственной генеалогии.

Шесть миниатюр, посвященных утверждению Олега в Киеве и в южной половине тогдашней Руси (древляне, северяне, радимичи), копировались, очевидно, с двухколонного оригинала и поэтому, если происходило сдваивание (иногда растягивание одного рисунка), то были возможны ошибочные объединения двух тематически различных миниатюр оригинала на одном рисунке в широкоформатной копии. На такие соображения наводят две миниатюры, помещенные между сообщениями о возложении Олегом дани на древлян, северян и радимичей (л. 11 о. в. и н.). В полном согласии с текстом на них изображены три данника, соответствующие трем покоренным племенам, но на верхней миниатюре (судя по композиции и наличию двух Олегов, несомненно сдвоенной) левая половина не соотносится с окружающим ее текстом, так как изображает трех князей в княжеских шапках, как бы подносящих сидящему на стольце Олегу меч. Она прямо связана с заключительным текстом: «И бе Олег обладае Поляны, и Древляны и Северяны и Радимичи…» В своем договоре 911 г. с Византией Олег представлял интересы подчиненных ему «светлых князей». Те князья, которые на миниатюре с надписью «Смоленск» возглавляли независимые земли Кривичей и, скажем, Радимичей или Дреговичей, здесь изображены как вассалы Олега. На двух разбираемых миниатюрах показаны две стороны процесса покорения: простые древляне и радимичи несут новому киевскому князю горшочки с медом и коробьи, а «светлые князья» этих племен изъявляют ему покорность. Первоначальное место миниатюры с князьями перед Олегом – в конце этой маленькой серии.

После миниатюр, иллюстрирующих вокняжение Олега, идет большой пробел в десяток лет, вслед за которым помещено, согласно с текстом, несколько миниатюр о Византии, болгарах и венграх и несколько сдвоенных миниатюр, иллюстрирующих «Сказание о грамоте славянской».

Десять миниатюр посвящены походу и смерти Олега. Возможно, что оригинал был двухколонный (см. л. 18 о.) – большинство миниатюр производит впечатление «раздвинутых» до полного формата (например, л. 19). Договор с Византией и поучение по поводу предсказания кудесников не иллюстрированы.

Таков же характер и рисунков, отображающих княжение Игоря (походы 941 и 944 гг. на Византию).

Убийство Игоря древлянами и месть Ольги показаны циклом в 12 миниатюр. Поскольку существует предположение об использовании раннего лицевого жития княгини Ольги, существование которого вполне вероятно, следует посмотреть на радзивиловские миниатюры с этой точки зрения. Ольге посвящено два цикла: упомянутый цикл в 12 миниатюр, обрисовывающий мстительную язычницу, и второй, в 5 сдвоенных миниатюр, повествующий о крещении княгини в Царьграде. Они разделены интервалом в 7 пустых лет. Второй цикл вполне подходит для сопоставления с житием.

Интересно и другое – первый цикл, посвященный языческому периоду жизни Ольги, после подробно представленного в рисунках мщения Ольги древлянам (закапывание в яму, сожжение послов, избиение знати на погребальном пиру, избиение жителей целого города) в заключение дает две миниатюры (в копии 1487 г. они слиты в одну – л. 31 н.), рисующие государственную мудрость княгини-язычницы, уставившей по всей земле погосты, дани и оброки и возвратившейся «к сыну своему к Киеву и пребывше с ним в любви» (л. 31). Эти слова являются такой же концовкой какого-то раздела, как и приведенные выше слова об Олеге («и бе обладае…»). Положительная характеристика Ольги-язычницы усилена специальной миниатюрой, которая изображает Ольгу, наставляющей сына (л. 31 в.). Эта тема повторена и в христианском цикле (л. 33 о.): Ольга молится, «кормяча сына своего», т. е. руководит им, направляя его, как кормчий. Святослав, уже юноша лет 15–17, изображен в венце жениха, в «туфе».

Короткое шестилетнее княжение Святослава (964–972) отражено на 21 миниатюре (л. 34–40).

Из особенностей миниатюр этого раздела следует упомянуть появление с 969 г. зигзагового орнамента в архитектурном фоне (л. 36 о.; 37; 39 Н.; 40 о. в.). Зигзаг встречается и далее (л. 42 н.; 42 о. в.; 44 о.). Интересна деталь битвы с печенегами; в порогах кочевники забрасывают русский флот каменьями с обоих берегов (л. 40 о. н.).

Художественными достоинствами отличается миниатюра, изображающая попытку греков соблазнить Святослава драгоценными дарами (л. 38 н., «второй мастер»). Князь сидит на стольце с полуобнаженным мечом в позе Дмитрия Солунского на известной иконе. Меч по пропорциям близок к мечам X–XI вв. Еще более точным по своей датировке является меч в руке Святослава, возвращающегося в Переяславец (л. 38 о. н.). А.В. Арциховский писал о нем, что он «принадлежит к типу, представленному в Черной Могиле»[269]269
  Арциховский А.В. Миниатюры…, с. 14.


[Закрыть]. Черная Могила в Чернигове датируется монетами эпохи Святослава. Когда писалась книжка Арциховского, автор ее еще не мог использовать в качестве наилучшей аналогии мечи, найденные на дне Днепра на месте гибели Святослава в порогах.

Усобицам сыновей Святослава. (975–980 гг.) уделено 12 миниатюр (л. 41–44). Их особенностью являются изображения птиц как символ беды, смерти: плач над трупом Олега Святославича (былинного «Вольги») и «беда акы в Родне», где двумя наемниками-варягами был заколот великий князь Ярополк (л. 42 в.; л. 43 о.).

Княжение Владимира отражено 46 миниатюрами; из них почти половина (22) посвящена «выбору веры» и принятию христианства. Особого воздействия византийских источников не заметно.

В связи с темой принятия христианства в рисунках уделено внимание языческим сюжетам: язычество символически изображалось группой деревьев, священной рощей, «рощением», где «клали требы» (л. 46 о.; 48 о.; 49; 58 о. в.). Интересно показано метание жребия при выборе жертвы – применялись игральные кубики с шестью точками (л. 46 о.), и число 6 означало, очевидно, угодность Перуну. По окончании жеребьевки князь давал грамоту своему мечнику (л. 47 в.).