Текст книги "Свет озера"

Автор книги: Бернар Клавель

19

Чтобы не привлечь внимания стражников, охраняющих городские ворота, Бизонтен посоветовал Сора проделать с ними вместе часть дороги, ведущей к холмам, потом сразу свернуть направо, на тропу, ее-то он отлично знал, и знал также, что она выведет на дорогу к Лозанне.

Таким образом, на этом перекрестке дорожные спутники расстались.

Недолго длилось прощание. Один лишь Бертье чуть задержался и смущенно обратился к Бизонтену:

– Я бы охотно с тобой остался, но пойми и ты меня, ведь я тоже землепашец. А если у меня земли нет…

Бизонтен не дал Бертье договорить и, желая помочь ему, произнес:

– По-моему, правильно, что ты едешь со своими деревенскими. И хочу надеяться, что мы с тобой еще встретимся, и бедняга Бобилло тоже.

Они пожелали друг другу счастливого пути, и оба при этом с трудом сдержали волнение.

Теперь только две повозки Пьера, повозка Бенуат и повозка кузнеца двигались по дороге, вившейся меж виноградников, пашен и лесосек. Хотя снова поднялся ветер, но солнышко уже пригревало, и на тех полянах, что лежали выше, таял снег. Дорога то шла вверх, то спускалась вниз, потом снова ползла вверх и наконец привела их к селению, где они и остановились. Когда к путникам подошел какой-то крестьянин, Бизонтеи спросил его:

– Отсюда до Ревероля доберемся?

– А как же. Тут не больше двух лье, да дорога трудная. А что вы собираетесь там делать?

– Мы беженцы из Франш-Конте. А туда нас направил магистрат города Морж.

Крестьянин испуганно отшатнулся. Кровь бросилась ему в лицо, он с трудом подбирал нужные слова, запинался, а потом крикнул:

– Катитесь отсюдова к дьяволу! Если вас в карантин послали, значит, вы чумные. А ну прочь отсюда!

И сам поспешил первым убраться подальше от приезжих, заперся в своем доме.

Но Бизонтен, громко щелкнув кнутом, прокричал ему вслед:

– Спасайся кто может! Если у меня чума, то у тебя, братец, наверняка понос!

Лошади с места взяли рысью, загрохотали колеса, зацокали копыта. Забрехали деревенские псы, но, так как повозки уже свернули на лесную дорогу, собачий лай скоро затих вдали. Бизонтен возглавлял их маленький кортеж и ехал на передней повозке, куда запряг кобылок. Пьер и Мари с ребятишками следовали за ним, в их повозку впрягли Бовара, дальше ехали Ортанс с Бенуат, а вслед за ними кузнец, захвативший с собой цирюльника и весь его скудный скарб.

На лесной дороге Бизонтен пустил своих лошадей шагом и сказал Пьеру с Мари:

– Прямо сумасшедший какой-то. Но не все же они здесь с ума посходили. Вот увидите, как нас славно встретят в Ревероле.

Он снова взял вожжи. Хотя солнце уже светило по-весеннему, но после этого разговора о чуме все кругом как-то поблекло. Отчасти поэтому Бизонтену так захотелось перекинуться хоть двумя словечками с друзьями. Ради них, но также и ради себя. Брать глоткой да неудержимым хохотом еще не значит, что всех на свете перехитрить можно. Нет, и впрямь этот край уготовил им странный прием!

«Раз ты сумел от Сора отделаться, все равно, значит, денек нынче выдался удачный, – твердил про себя Бизонтен. – Не впадай зря в черные мысли! Пока еще, кроме того начальника стражи, который хоть запомнил твою морду (и то уже тебе чертовски повезло), ты ведь никого из знакомых не встретил. Вот когда мастер Жоттеран вернется, все уладится».

Ему было так необходимо подбодрить себя, однако в глубине души хотя он и не сомневался в дружелюбном отношении мастера, но не был твердо уверен, что тот даст ему работу.

Дорога ползла вверх по холму, и, когда они добрались до самой вершины, перед ними открылся спуск, ведущий в долину, где меж полей, еще покрытых снегом, желтой змеей вилась дорога, а эту дорогу пересекала другая, уходившая куда-то в глубь долины, к подножию крутого откоса. Бизонтен задумался, брать ему вправо или влево. Хоть начальник стражи и объяснил ему, как и куда ехать, но, вправо или влево, Бизонтен не уточнил. И он ломал голову, раздумывая, уж не ошибся ли он, когда вдруг различил под тонким слоем снега тропу, являющуюся продолжением их дороги.

«Похоже, что неезженая», – подумал он, не смея признаться себе, что должна же существовать хоть какая-нибудь надпись, гласящая, что здесь, мол, в селенье карантин.

Подняв глаза, он заметил наконец колокольню, дом, потом второй, за деревьями на вершине холма, четко вырисовывавшимися на фоне небесной лазури. Перегнувшись, он обернулся назад:

– Смотрите, вон там!

– Вон там! – хором отозвались ребятишки.

Бизонтен прищурил глаза и увидел, как порывом ветра прибивает к земле столб дыма.

– И огонь там есть!

И внезапно при виде этого живого дыма, подымавшегося из печной трубы, он почувствовал, как в душе у него вспыхивает радость. Он щелкнул кнутом, и лошади крупной рысью спустились вниз к подножию пригорка. Подъем оказался нелегким, по разбитой дороге, скованной к тому же гололедом. Пришлось выйти из повозки и тащить под уздцы лошадей, но, к счастью, пригорок одолели скоро. Там, наверху, их ждало четыре дома: два по одну сторону дороги, два – по другую. Справа, чуть в стороне, еще три дома, церковь, потом еще два дома. Около того дома, где из трубы валил дым, снег был лишь слегка затоптан редкими следами человеческих ног.

– Нам вот сюда надо, – решил Бизонтен.

– А кушать нам дадут? – спросила малышка Леонтина.

Мари не выпускала детей из повозки, и дочка ее захныкала.

– Беда все-таки нам, – заметил Пьер, – слава богу, хоть до места добрались, ведь дети совсем извелись за дорогу.

– А по-моему, просто чудо, что они так мало хныкали, могли бы хныкать и почаще, – произнесла Ортанс, подходя к малышке.

Бизонтен уже направился к тому дому, откуда подымался дымок, как вдруг входная дверь открылась. Какой-то согбенный старик сошел с крыльца, спотыкаясь на каждом шагу, он опирался на толстую узловатую палку, а на голове его красовался колпак неопределенно грязного цвета. Хотя уже холодало, на нем была только рубаха, широко распахнутая на груди. Превратившиеся в лохмотья рукава открывали худые, как у скелета, руки. И рубаха, и лицо, и руки старика – все были одного цвета: грязно-песочного. Длинные седые волосы, падавшие из-под колпака на плечи, вольно трепал ветер.

Так как ребятишки все-таки выпросили разрешение выйти наружу, Мари поставила их на землю возле головной повозки. Подойдя к ним, согбенный старец уставился на детей, как-то неестественно выворачивая голову и шею. С минуту он молча смотрел на них, потом сказал:

– Вот эта парочка много чего сумеет запомнить и порассказать. Хорошо, что они попали сюда, здесь рассказов наберется целый воз. А мои-то, черт побери, уж никогда никому ничего не расскажут. Семь лет назад чума их всех унесла, и их мать в придачу. Моих детей и их детей. От всей семьи, черт побери, одного лишь меня оставила. Негодного даже на семя. А скольких еще других эта самая чума сожрала! А вас вот пощадила, и власти вас в карантин загнали. Боятся… все всего боятся…

Подняв клюку, он показал на дома. Лишившись таким образом единственной опоры, своей клюки, он вынужден был согнуть колени, чтобы не упасть носом в землю, спину-то ему распрямить никак не удавалось.

– Здесь, – снова заговорил он, – чего-чего, а места хватает. Кого чума не сгубила, те сами разбежались. Я совсем один остался. Побудете со мной за компанию несколько дней, а потом тоже уедете. Как и все прочие. В такое холодное время ждать новых гостей, пожалуй, зря будет.

Заодно он объяснил, что магистрат Моржа попросил, мол, его остаться в селенье и принимать приезжих, направленных в карантин, если есть подозрение на заразную болезнь. Город поставляет сюда зерно и сено – словом, весь урожай, что собрали на покинутых полях Ревероля. Посылают им также растительное масло и свечи. Но сейчас имеется в наличии только зерно и сено.

– Мой вам совет – поселитесь-ка вы в крайнем доме, он побольше других. Кто знает, когда еще люди сюда вернутся. Вот тот дом стоит, подальше от моего. Идите себе и ничего худого в голову не берите. В мои годы, когда человек столько всего насмотрелся…

– Надо нам двигаться, – заметил Бизонтен, – а то лошадей обтереть нужно.

– Вот и ладно, – согласился старик. – Я-то все болтаю, болтаю. Оно и правда, я все здесь сидел и по этому косогору на чертовой повозке не подымался. Но когда людей совсем не видишь…

Он проковылял шага три и указал дорогу, ведущую к крайнему дому, потом остановился и снова проговорил:

– Не будь у меня такой грызи в ногах, разрази их гром, я бы сам с вами пошел, да уж больно скользко. Хотя вы и без меня все сразу найдете. Лошадкам там корм будет, да и конюшня не заперта. А вам говорили, какая у вас будет работа?

Всех, кроме Бизонтена, удивили эти слова.

– Разумеется, говорили. Завтра же и начнем.

– Мне-то не поручали за вами смотреть, сколько вы выработаете, мало ли, нет ли, а вот когда возчик приедет и окажется, что вы свой урок не выполнили, за вами стражника пришлют, и он вас отсюда выдворит.

Старик зашагал было к своему жилью, потом остановился, свернул с дороги и, искоса поглядывая на приезжих, добавил:

– Если кто из вас ко мне зайдет с мешком, могу дать мерку зерна, так сказать вперед.

– Я схожу, – вызвалась Ортанс.

Когда старик, еле волоча свои наболевшие, неверные ноги, отошел, цирюльник обратился к Ортанс:

– Я тоже с тобой пойду. Есть у меня настойка, авось ему поможет.

– Верно вы сказали! – воскликнула Ортанс. – Если мы сумеем оказывать людям услуги, нам и самим будет легче.

– Спросите-ка его, не нужно ли ему плуг подправить, – добавил кузнец.

– Или что-нибудь построить, – хохотнул Бизонтен.

Перекинув пустой мешок через плечо и отойдя на несколько шагов, Ортанс вдруг спохватилась.

– А о какой, в сущности, работе шла речь? – спросила она.

Бизонтен объяснил, что проживающие в карантине обязаны оплачивать свое пребывание там. Если у них нет денег, тогда пусть дробят камень, городу камень нужен – дороги мостить.

Ортанс даже побагровела от гнева. Подошла к Бизонтену и спросила:

– А деньгами сколько это получится?

– Я у них даже об этом не спрашивал.

Желая сдержать рвущуюся из груди ярость, Ортанс сжала губы, потом прошипела:

– Тогда мы все пойдем бить камень. И моя тетка тоже! Во всяком случае, покорно вас благодарю…

– Да что вы, мужчины на работу пойдут.

Негодующая Ортанс прервала его.

– Другими словами, вы собираетесь меня кормить!

Бизонтен рассмеялся.

– А почему бы и нет, барышня? Можно было бы угодить в худшую переделку. Я по крайней мере нахожу все это прекрасным…

Ортанс на минуту затихла, а потом тоже расхохоталась и крикнула:

– Если бы я не боялась сломать руку о кости этого плотника, я бы такую ему оплеуху влепила!

20

Первое, что увидели они, прежде чем добрались до назначенного им дома, было озеро.

Всем существом, всем сердцем Бизонтен ощутил красоту озера в зимнем его величии. Оно было здесь, совсем близко и в то же время далеко, словно отлакированное ветром и солнцем, соединившими свои усилия, чтобы придать ему еще больше блеска, чем придал бы снег. Оно было затянуто пеленой бледного золота меж этих серебристых гор, на склонах которых четко вырисовывались голубые, закованные морозом потоки. Все эти застывшие ручейки принесли свой сверкающий пепел в дар озеру, и оно сумело высечь из него огневые искры.

Ошеломленные открывшейся красотой, путники застыли на месте. Вдруг разом забылись голод и усталость. Вдруг разом угас всякий интерес к назначенному им жилью. Бизонтен то и дело оборачивался к ним и с радостью читал на лицах своих спутников удивление, видел охватившее их волнение. Детишки жались к юбкам Мари и, широко открыв глазенки, хоть и ослепленные всем этим блеском, озирались по сторонам, как бы надеясь охватить единым взглядом и безбрежность этих вод, и громаду этих гор. Мари улыбалась. Ортанс тоже улыбалась, но в улыбке ее проглядывало что-то суровое. Пьер молча покачивал головой, а трое стариков растерянно моргали, поджав губы, и, казалось, сетка покрывавших их морщин расползалась по всему лицу. Первой нарушила молчание Бенуат:

– Стоило все-таки увидеть такое перед смертью.

Дом, прилепившийся к косогору, фасадом выходил на озеро. Дорога от него вела дальше ко второму косогору, заросшему лесом. Изгородь из почерневшего за зиму колючего кустарника окружала лужайку, где росло с пяток яблонь, сплошь обвитых плющом и с заросшими мхом стволами. Строение оказалось просторным, приземистым. Середина крыши провисла, и Бизонтен не преминул пошутить:

– Строение это и впрямь потребует от меня немалых забот.

Даже не успев распрячь лошадей, они пошли осматривать дом, весь пропитанный запахом плесени. Свет проникал через дверь и узенькое оконце с выбитыми стеклами. Проведя ладонью по стене, Ортанс заметила:

– Не понимаю, как мы можем здесь оставаться. Да ребятишки за одну ночь богу душу отдадут. По-моему, лучше переночевать в повозках.

При этих словах Бизонтен рассмеялся, и Ортанс прикрикнула на него:

– А вам смешно? Вот уж действительно, вас нетрудно рассмешить.

– Мне смешно потому, что, когда мы вошли сюда и даже лошадей еще не распрягли, я про себя подумал: смотри-ка ты, мы как будто выбираем себе подходящее помещение, ведь их тут целый десяток наберется, – ответил он.

– Да вы же сами видите. Пусть это и так, но не можем же мы поселиться в промозглом погребе.

Кузнец толкнул дверь, ведущую во вторую половину дома, и, осмотрев ее, объявил:

– Там, во всяком случае, хоть солома есть. Даже сгнить успела, потому что солому эту беспрерывно дождем поливало, крыша ведь там дырявая, что твое сито.

– И впрямь, дядюшка Роша, славное у нас жилье.

Все кругом обветшало, все было грязное, сырое, липкое на ощупь, но, как ни странно, им почему-то хотелось смеяться.

– Завтра, – начал цирюльник, – когда мое лекарство подействует, сторож этих чудодейственных мест, конечно же, отведет нам другое жилище.

Тем временем Бенуат подошла к очагу и заявила:

– Если ночевать здесь нельзя, то, во всяком случае, можно еду сварить.

– Верно, верно, тетя, – подхватила Ортанс. – Давайте сразу же сварим пшеничную похлебку.

– И еще надо бы разузнать, есть ли здесь хорошая печь. Тогда и хлеба напечем.

Повозки поставили на лужок рядком, потом протерли лошадей соломенными жгутами и только тогда распрягли. Пьер обнаружил в сарае сено и принес несколько охапок.

– О лошадях тоже позаботиться надо, – пояснил он. – Если мы будем камни бить, может, нам и за перевозку заплатят.

– Ох, чувствую я, что мы прибыли сюда в самое время, того и гляди разбогатеем, – подхватил Бизонтен.

День клонился к закату, заливая дальний край озера и окрестные горные вершины голубоватой дымкой, довершавшей ласковую гармонию пейзажа.

– В сущности, – заметила Ортанс, – этот край имеет много общего с низинами Юры. Думаю даже, что здесь больше виноградников, чем в Ревермоне.

– Только я уж что-то и самый цвет вина позабыл, – отозвался кузнец, проводя ладонью по усам, такая уж у него была привычка после доброй порции горячительного.

Жарко разгоревшийся огонь вскоре вдохнул жизнь в этот мертвый дом. К счастью, в амбаре нашелся хворост и дрова. И в колодце оказалась чистая вода. Бенуат повесила на крюк над огнем котел, а Мари тем временем подгребла угли, собираясь поджарить остатки конины, чтобы накормить детишек. А потом сходила к своей повозке, принесла большой медный чан и попросила помочь ей пристроить его на треногу у очага.

– Ребятишек хочу помыть, – пояснила она, – да и сама тоже помоюсь.

– Всем нам помыться не грех, – отозвалась Ортанс. – А мужчины пускай побреются, чтобы у них вид был приличный. Что ж удивительного, что жители Во при виде нас чуть не умерли от страха. Из Доблестного Бизонтена он превратился в Бизонтена Бородача.

Теперь, когда они остались одни и кончились эти вечные недовольства и свары, когда наконец добрались они хоть до какого-то прибежища, откуда не надо было торопиться уезжать спозаранку, на душе у всех стало веселее.

Пшеничная похлебка уже кипела вовсю, так что пар то и дело подымал крышку котла.

В нескольких шагах от пылающего очага уже становилось тепло ногам, а от промозглого мокрого пола начал подыматься пар.

Вот тогда-то Мари с Пьером принесли деревянное корыто и раздели ребятишек, готовясь их искупать. Бизонтен налил воды в деревянную миску и приступил к бритью. Вдруг он прервал свое занятие, принюхался, нагнулся к корыту, куда посадили малышей, вернулся на свое место, потом снова подошел, сунул руку в воду и спросил:

– Уж не сварились ли, ребятки, а? Или я совсем с ума сошел, или от вас такой запах идет – ну чисто суп из свинины.

Ему показалось, что при этих словах молодые женщины переглянулись, еле сдерживая улыбку. Ортанс заговорила первая:

– На месте Мари я бы вам просто пощечину залепила. В жизни не потерпела бы, чтобы моих детей поросятами обзывали!

– Послушай, Бизонтен, – крикнул Жан, – хочешь я тебя свинячьим супом оболью?

– Если это от тебя так вкусно пахнет, пожалуй, попробую, каков этот суп на вкус, – согласился Бизонтен.

Положив бритву в мисочку и водрузив ее на колченогий стол, он двинулся к ребятишкам, шевеля пальцами, точно паук лапками. Да еще согнулся чуть не до земли и строил страшные гримасы.

– Ох, как вкусно пахнет жареным поросеночком, – твердил он самым что ни на есть серьезным тоном. – Ну, кого первого слопать?

Ребятишки вертелись в корыте, хватали мать за насквозь промокший фартук.

– Нет! – визжала Леонтина. – Не меня! Не меня!

Пьер приободрял племянников:

– А ну, Жан, защищайся! И сестренку защищай!

Дальше он не продолжал, потому что Бизонтена и так окатили водой с ног до головы.

– Да бросьте вы, – крикнула Бенуат, – вы же настоящий потоп устроили.

– Бросьте, – вторила Мари, – я вся мокрая.

Наступила минута настоящего веселья, смеха, Бизонтен строил гримасы одна другой страшнее, брызги воды попадали в огонь, откуда подымался дым и пар. Даже цирюльник смеялся, а ведь его смеха никто еще никогда не слышал, и сквозь смех пробивался его слабый, как у больного, голосок:

– Да перестаньте вы, я же весь мокрый. Стыд-то какой…

И чем больше он уговаривал всех угомониться, тем громче звучал хохот.

Когда спокойствие наконец воцарилось, все в комнате блестело, как озеро на закате дня. Еле сдерживая взрывы душившего ее смеха, Бенуат проговорила:

– А все потому, что Бизонтен мечтает о свинине. И самое-то смешное, что здесь и впрямь пахнет копченым салом.

Мужчины столпились у очага, и, не обращая внимания на запреты Ортанс, Бизонтен, набравшись храбрости, поднял с чугуна крышку и погрузил в похлебку длинный кухонный нож Бенуат. Когда же он подцепил кусок копченого сала, облепленного пшеничной крупой, все ошеломленно смолкли и только переглянулись. Бенуат обратилась за разъяснениями к Ортанс, и та ответила тетке самым серьезным тоном:

– Теперь вы видите, что наш подмастерье, который не верит в бога, сам только что сотворил чудо. По-моему, это просто фокус какой-то.

Помучив своих слушателей, она наконец призналась, что сюрприз этот – дело рук Мари. А Мари, закрасневшись от смущения, поспешила добавить:

– Вы же знаете, не для себя я это сало берегла, а для ребятишек. На тот день, когда вообще никакой еды у нас не будет. Уж поверьте мне.

Присутствующие поспешили успокоить взволнованную чуть не до слез Мари, а Бизонтен, успевший к этому времени побриться, обнял ее и поцеловал.

И этим вечером, несмотря на промозглую комнату, несмотря на ветер, разгулявшийся к сумеркам и задувавший в разбитое оконце, хотя мужчины и затянули его куском парусины, несмотря на то, что не было у них даже свечи, каким сладостным показалось им это вечернее бдение. Жан сидел на коленях у Мари, а малютка Леонтина непременно пожелала взобраться на колени к Бизонтену, выпросить у него прощения за то, что плескала на него водой. Устроившись на чурбанах, люди неотрывно глядели на языки пламени, улетавшие в черный створ трубы, и слышно было, как под крышей сгущается и вполголоса что-то мурлычет засыпающая ночь. Так долго простоявший наглухо запертым дом сейчас нежился в непривычном тепле и, казалось, глубоко вздыхал от удовольствия, потрескивая временами.

– В его годы, – прервал молчание Бизонтен, – оно и понятно, что все суставчики трещат. Его совсем скривило, как того старика, что селенье сторожит.

Они поговорили о прошлом, и, когда Пьер упомянул о стекольной мастерской в Лявьейлуа, крупные слезы покатились по щекам Мари, которая была не в силах сдержать свою затаенную печаль. Ортанс, сидевшая на своем чурбачке рядом, положила ладонь ей на руку. Жан потихоньку спросил мать:

– Мам, а чего ты плачешь?

– Это ничего, сынок, – ответила Мари. – Это потому, что уж очень далеко мы от нашего дома уехали.

Пьер заговорил о своем зяте Жоаннесе, бывшем стеклодуве, вспоминал, как сам работал возчиком и лесорубом, рассказал также и о том, как французы смели с лица земли Лявьейлуа, перебили всех, кто еще оставался в живых, разграбили все их имущество, а дома подожгли.

– У меня делянка была довольно далеко от дома. Мари пошла с нами, помогала вязать хворост, Жоаннес до вечера просидел у себя в мастерской, а на ночь тоже решил заглянуть к нам в лес. Обычно-то малышей мы оставляли у соседки. А тут погода выдалась теплая, ну мы их с собой и взяли. А так как я собирался вывезти бревна, то взял две повозки и лошадей. Вот оно как. На мое счастье, я накануне вернулся из Унана под сильным дождем. Так что даже захватил с собой парусину, дай, думаю, она за ночь просохнет. Вот как оно… А иначе всем бы нам конец пришел, как и прочим.

Он замолчал и сидел, не отрывая глаз от огня; присутствующие не проронили ни слова, и он продолжал:

– Так мы и сидели в лесу, с места не трогаясь. А когда началась пальба да дым над деревней поднялся, поняли мы, что к чему. Поздней ночью мы с Жоаннесом вышли на опушку. Пожар еще дотлевал, но ни души кругом не было. Так мы и не рискнули выбраться из леса. От деревни ничего ровно не осталось. А запах такой шел – горелым мясом пахло.

Ему не хватало дыхания, голос прервался. Подождав немного, Бизонтен спросил:

– А добро-то ваше как?

– Все пропало… Когда мы об этом узнали, направились в Сентан. Там наши с Мари родители жили. Их давно уже нет на свете. А наша старшая сестра померла три месяца назад. Дом-то их не тронули. Тогда мы и взяли все, что смогли. Вот оно как… При такой нашей беде хоть в чем-то нам повезло.

Слушая рассказ брата, Мари вся окаменела, словно бы превратилась в скалу, и по щекам ее, как по склону этой скалы, медленно ползли два скудных ручейка слез. А Пьер продолжал, не отводя глаз от огня. Потом повернулся к сестре и пробормотал:

– Прости меня, Мари. Только нужно мне было, нужно было про все это рассказать.

– Всем нам нужны наши воспоминания, – проговорил Бизонтен. – Даже самые горькие, но и они напоминают нам о том, что родина наша существует и что мы продолжаем ее любить.

Воцарилось молчание, его нарушало лишь мерное потрескивание дров в очаге да сердитое ворчание еще мокрого полена, пускавшего на под очага слюну, словно огромная улитка. Пьер подбросил в огонь две грабовые чурки, и целый сноп искр, разбушевавшись, взлетел вверх.

Долго еще длилось это молчание. По-прежнему трещали горящие дрова, а вокруг них залегала тайна дома: казалось, он дышит, но бодрствует в нем только пылающее нутро очага, а все это просторное, промозглое, окутанное холодной мглой строение никак не очнется от зимней своей спячки.

Царило молчание, и тут, подобно струйке воды, что робко пробивается среди буйных трав, раздалось пение, это запел плотник:

 
О милый край, мое Конте,
Я мыслями лечу к тебе.
Ты нас своим вином поишь,
И песней славной веселишь.
Вода нам крутит жернова,
Чтобы у нас мука была,
Вода журчит и бьет ключом
В краю родном, в краю родном.
Я много исходил дорог,
Но в сердце я тебя сберег,
Я много повидал людей,
Но помнил о земле своей.
Я от тебя жил вдалеке,
Бедняк, я изнывал в тоске,
Но при луне, но при луне
Тебя я видел как во сне.
О милый край, мое Конте
Я мыслями лечу к тебе.
 

Продолжая петь Бизонтен поглядывал на своих спутников. Его поразило напряженное выражение лица Ортанс. Она не отрывала глаз от огня, но Бизонтен догадывался, что глаза ее устремлены куда-то выше этих языков пламени, видят и видели они сквозь закоптелые стены чужого дома их родимое Франш-Конте, лежащее по ту сторону горных хребтов, которые они одолели ценою таких мук. Слезы, словно две позлащенные огнем жемчужины, скатились по ее лицу. Быстрым движением руки Ортанс вытерла их. Вся она словно окаменела, напрягши стан и шею, потом вдруг с улыбкой оглянулась на плотника.

– Спой еще, Бизонтен, – попросила Леонтина.

Еле совладав с волнением, от которого перехватило горло, плотник ответил девочке:

– Нет, милочка. Завтра… завтра.

Он досадовал на себя за эту минутную растроганность и, боясь, как бы всеми не овладела тоска по родному краю, поспешно добавил обычным своим уверенным тоном:

– Теперь очередь Бенуат петь. И пусть-ка она споет нам майскую песню. Такую пусть споет, какие горланят у нас парни под окнами девушек, чтобы их развеселить.

– Не стоит, – ответила Бенуат. – Сейчас это ни к чему. А чтобы убаюкать наших крошек, расскажу-ка я им лучше какую-нибудь сказку.

И Бенуат завела рассказ о Гребю, который все гонялся за собственной своей тенью, да никак не мог ее догнать, и в один прекрасный день упал в реку, надеясь там поймать свое изображение. Но плавать Гребю не умел и только набил себе на лбу огромную шишку, ударившись головой о каменистое дно.

Но детям было не до сна, они хохотали во все горло.

Тогда наступил черед дядюшки Роша, кузнеца. Он не помнил ни одной сказки, зато знал сотни историй о своем кузнечном ремесле, ибо кузнечное дело было делом всей его жизни. Но поскольку он достиг уже преклонного возраста, память его, как водится, свято хранила все, что происходило полвека назад, но коварно изменяла ему, не удерживая даже то, что было всего полчаса назад. И так как все его истории не слишком вязались одна с другой, он каждый раз начинал их с самого начала и с большой охотой. Малышка тут же уснула на коленях Бизонтена, он осторожно поднялся с места и сказал:

– Сейчас я ее отнесу и сам уложу спать.

– Я тоже пойду с вами, – ответила Мари. – У Жана глаза совсем слипаются.

Они быстро прошли к повозкам по лужку, словно отлакированному лунным светом. Уложили ребятишек в их соломенное гнездышко, под пуховое одеяло, и за неимением грелки Бизонтен приволок два жарко нагретых камня, вытащив их из золы.

– Надо парусину заправить, они уже спят, – сказал Бизонтен, спрыгивая с повозки.

Мари завязала бечевки и тоже собралась соскочить с повозки, плотник протянул к ней руки, обхватил ладонями ее стан и аккуратно поставил на землю.

Она положила обе руки на плечи Бизонтена и сжала их крепко, гораздо крепче, чем требовалось, чтобы устоять на земле. Да и Бизонтен не сразу выпустил ее тонкую талию, такую гибкую под грубой кофтой. Она тоже не отвела рук. И засмеялась:

– Вот не думала, что вы такой сильный.

– Да вы как-никак легче балки.

Он хотел было ее приподнять, но Мари резко вывернулась, отпустила его плечи и отступила на шаг. Там за ее спиной были свет и блеск озера в лунном сиянии.

– Посмотрите-ка, – сказал Бизонтен.

Она полуобернулась и замерла. Плотник подошел ближе к ней. Ему так хотелось обнять ее плечи, но он побоялся, что она убежит и нарушит все это колдовство. Ибо и на сей раз озеро словно завораживало их. Бизонтен всем своим существом ощущал его магическую силу, но он чувствовал и понимал, что то же самое испытывает и Мари, она замерла, сложив руки на груди и крепко сжимая пальцами кончики шали. Она даже старалась сдержать дыхание, и с губ ее слетал лишь еле заметный парок. Ветер свободно играл накинутой на ее голову косынкой. Бизонтен в первый раз видел Мари такой, и его томило страстное желание ее поцеловать. Но он стиснул челюсти и мысленно приказал себе: «Ты этого не сделаешь, сволочь ты этакая. Ее муж лежит в холодной могиле».

Он вновь взглянул на сверкающее зеркало озера, оно казалось сейчас ближе, чем на закате. Как на чеканной стали, на его поверхности четко вырисовывались гребни гор, покрытых лесом. Громоздкий донжон замка Вюфлен, его стены и башни выделялись с особой резкостью, и было в этом что-то угрожающее.

Вдруг ему почудилось, что Мари дрожит.

– Вы, видать, замерзли, – шепнул он.

Но едва он поднял руку и провел ладонью по ее плечам, по накинутой на них шали, Мари бегом бросилась к дому.

Бизонтен уловил только один ее мимолетный взгляд, и ему показалось, что в глазах ее мелькнул испуг.