Текст книги "Свет озера"

Автор книги: Бернар Клавель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 26 страниц)

– А вы, – крикнула Мари, – если вам так уж не можется уйти – уходите! Но я не желаю их терять, понятно вам! Не желаю! Ни брата, ни мужа… Нет, нет, не желаю. И так у меня в жизни было столько горя…

Рыдания, идущие из самой ее души, заглушили эти слова. Бросившись на грудь Бизонтена, она уже не старалась сдерживаться. Горе и страх за него пересилили гнев.

Все так же не шевелясь, кузнец пролепетал слабым, жалким голосом:

– Да я и не хотел вовсе, чтобы они уходили. Я же сказал: это мне надо бы, потому что мне нечего терять. Но им-то есть о ком заботиться… Когда на руках ребятишки, нельзя идти на такой риск, это уж само собой… Ты, Мари, меня отчехвостила, но, поверь, зря… Я просто так говорил.

Бизонтен догадался, что Мари уже жалеет о своей гневной вспышке, но у него не хватало духа попросить ее подойти к старику и его поцеловать. Пришлось поэтому объясняться ему:

– Да нет, дядюшка Роша, никто этому и не поверил. Мы же вас хорошо знаем. Мари просто испугалась, вот и все. А когда человек пугается, язык треплет невесть чего, не от сердца такие слова идут. Вы небось сами это знаете! – И со смешком он добавил: – Впрочем, мы все тут немножко того, свихнулись. Ортанс, может, еще даже и не решила уходить, а мы тут убиваемся, будто она уже в дороге.

Смех его не вызвал обычного отклика. Сейчас ему стало ясно, что никто не сомневается в том, что Ортанс собралась в путь. И никто поэтому не удивился, когда она вышла из спальни в дорожных своих ботинках, в заколотом до колен платье, с толстым коричневым плащом, перекинутым через левую руку, а в правой она держала узелок. И все-таки Мари с криком бросилась к ней:

– Нет! Нет! Это же безумие!

Ортанс спокойно положила свои пожитки на край стола и, обняв Мари за плечи, с улыбкой посмотрела ей в глаза. И тут Бизонтену почудилось, что улыбка ее совсем такая же, как у Блонделя, когда он видел счастливое дитя.

– Нет! Нет! – продолжала умолять Мари сдавленным, еле слышным голосом.

Ортанс улыбнулась еще светлее. В глазах ее зажегся свет, и она спокойно произнесла:

– Я просто не хочу зря потерять свою жизнь.

– Но там-то вы наверняка ее потеряете! Как Блондель…

Ортанс не дала ей договорить:

– Ну-ка, Мари, вспомните, что сказано в Писании: «Ибо, кто хочет душу (жизнь) свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради Меня, тот сбережет ее».

Медленно повернувшись и положив правую руку на плечо Мари, она подвела ее к Бизонтену и Барбере. И, помолчав немного, заговорила:

– Если никто туда не пойдет, дело, что начал Блондель, само собой прекратится. Вспомните-ка: Воскрешение! Этим словом все сказано. Его смерть несет нам жизнь. Вы так же хорошо, как и я, поняли, что он был посланец небес. Он начал битву за то, чтобы всегда и повсюду был свет. Имеем ли мы право, мы, которые так его любили, позволить мраку одолеть свет? Покидая нас, он произнес всего одно лишь слово, и слово это выражает его высшую волю: Воскрешение… Воскрешение тех, кому грозит гибелью безумье людей.

И, обращаясь к ним, Ортанс сумела найти не только слова, что твердил лекарь из Франш-Конте, но и его интонации. Она поочередно устремляла на каждого настойчивый взгляд, и каждый бормотал что-то невнятное, но в этой невнятице чувствовалось одобрение. Тут Ортанс рассмеялась каким-то странным гортанным смехом и закончила:

– Я знаю, куда я иду…

Прервав ее, Бизонтен проговорил неуверенным тоном:

– Но совсем одна…

– Как это совсем одна? – воскликнула Ортанс. – А Барбера, кто же, по-вашему? Пойдите-ка поищите – и во всем свете не сыщете такого силача, как он!

Слушая слова Ортанс, Мари изо всех сил вонзила ногти в руку Бизонтена.

В разговор вмешался контрабандист:

– Надо бы нам на дорогу хлеба с собой взять.

Мари отрезала больше половины каравая, сняла с крюка кусок сала и отделила от него здоровенный ломоть. Контрабандист вынул нож и разделил на две части пахучий серый хлеб с румяной корочкой.

– Куда нам столько, – сказал он. – Завтра-то нам будет чем брюхо набить. – Он смачно расхохотался. – Если я ничего съестного не сумею отыскать, считайте, что слишком я постарел и незачем мне зря по дорогам шататься.

Он направился к конюшне. Взяв фонарь, Бизонтен последовал за ним, а Пьер тем временем увел Клодию в спальню. Когда мужчины остались вдвоем в конюшне, Бизонтен начал:

– Знаешь, я бы охотно поехал с вами, но…

Барбера прервал его:

– Одурел ты, что ли! Не твоя это работа. Надо быть такими же оглашенными, как Блондель или Ортанс, чтобы на подобные дела пускаться. – Он запнулся. – А я вот сам не могу тебе объяснить, почему это я им помогаю. – Он оглянулся на дверь конюшни, задумался и потом, понизив голос, проговорил: – Я-то совсем другое дело… А если разобраться хорошенько, то мне все это по душе… Вот оно что… Только и сам объяснить толком не умею.

Казалось, и впрямь он старается найти в тайных глубинах души ответ на собственный вопрос.

– А знаешь, – вздохнул Бизонтен, – по-моему, пока стоит земля, всегда будут военачальники и короли-кровососы, но всегда будут такие, как Блондель, и такие молодцы, как ты.

При свете фонаря, который Бизонтен держал в руке, Барбера не торопясь навьючивал мула. Подмастерье следил за каждым его движением. Этот здоровенный детина на редкость ласково обходился со своим мулом. И взгляд у него был то тревожный, то удивленный, как у ребенка. Закончив работу, он взял мула под уздцы и вывел его через заднюю дверь. Лошади забеспокоились в стойлах – видно, их хлестнуло порывами влажного ветра, ворвавшегося в конюшню. Ливень по-прежнему бушевал, и Бизонтен сказал:

– По-моему, ты просто рехнулся при такой погоде в путь двигаться, тебе же ничего видно не будет. Особливо без фонаря.

Контрабандист расхохотался. Бизонтену показалось, что перед ним какой-то огромный ночной зверь, и зверь этот радуется буре. Они обогнули дом и остановились у крыльца, где их уже ожидали остальные. Ортанс расцеловалась со всеми, а Барбера тем временем твердил:

– О своих башмаках не беспокойся. Я хорошенько их салом промажу.

Потом обратился к Ортанс:

– А вы, главное, за мной следуйте. И если в темноте ничего не разглядите, держитесь за переметную суму. Привет!

И обоих тут же поглотил взбесившийся мрак и унес шум их шагов по размякшей дороге.

Все вошли в дом. Как только хлопнула за ними дверь, Мари опустилась на колени перед статуей Пресвятой Девы, покровительницы путников.

60

Этим вечером сон бежал от Бизонтена. Мари тесно прижалась к нему и прошептала только:

– Ты здесь… Здесь. Не хочу, чтобы ты уезжал. Никогда бы не уезжал, слышишь. Никогда.

Он нежно поцеловал ее и сейчас вслушивался в журчание ночного дождя и ровное дыхание Мари. От лежака Пьера, уже успевшего заснуть, их отделяла занавеска. Дальше стояли лежаки детей. Напротив – пустой лежак Ортанс, тоже отделенный занавеской, а за ним лежак Жана и старого кузнеца, чей храп раздавался на всю комнату. Ливень, прошитый ветром, заполнял весь их обширный дом, и Бизонтену предстало как бы видение этого ливня, замыкаясь на крупе мула и на плаще Ортанс. И в этот ливень врезалось лицо Блонделя. Его улыбка. Его светозарное одеяние. Его простертые к небесам руки и также его тело, пригвожденное к стволу дерева копьем со сломанной ручкой. «Да это же распятие! – твердил про себя Бизонтен. – И Ортанс, возможно, надеется найти его живым!»

Значит, она и впрямь считала, что Блондель вроде бога, что ли, и поэтому неуязвим? И почему Барбера так охотно согласился взять ее с собой? В конце концов, что они толком знают об этом контрабандисте? Да ничего не знают. Знают только, что он на ножах бьется, что пьет и, возможно, надеется, что Ортанс…

Бизонтен прижал к себе Мари, но она не проснулась, а только счастливо вздохнула во сне. Несколько минут он просто думал об этом и о стуке дождя, барабанившего по крыше, потом попытался мысленно представить себе Ортанс и контрабандиста по дороге во Франш-Конте. Почему Барбера решил уйти от них ночью? Что ему было перевозить, раз обе его переметные сумы пусты – Бизонтен сам засунул туда узелок с бельем, приготовленный Ортанс, и тряпицу, в которую Мари завернула сало, хлеб и небольшую бутылочку вина из виноградных выжимок? Уж не на самом ли деле этот человек живет воровством и грабежами? Будет ли он и при Ортанс промышлять? Где и как устроятся они на ночлег?

Бизонтен перебрал в памяти все дороги, по которым они прибыли сюда, но сейчас, правда, до снега еще далеко, так что и сравнивать нечего.

Должно быть, от всех этих мыслей он задремал, как вдруг его разбудил дикий крик. Мари вскочила с постели:

– Это Клодия. Быстрее зажги свечу!

Ощупью Бизонтен нашел огниво и зажег свечу. Пьер тоже поднялся, и все трое постояли с минуту у постели Клодии, а она стонала, корчилась от боли, прижав руку к животу, на лбу ее выступили капельки пота.

– Мне больно… Господи, как же мне больно!

Мари положила ей ладонь на лоб. А Пьер, взяв ее за руку, спросил у сестры:

– По-твоему, началось?

– Этого-то я и опасаюсь, – ответила Мари. – Началось на две недели раньше срока, что совсем ни к чему.

– Тогда что же нам делать? – спросил Пьер, голос его прерывался от страха.

Мари выпрямилась. Лицо ее выразило беспокойство.

– По-моему, это оттого, что она разволновалась, узнав о гибели Блонделя. Мне было бы куда спокойнее, если бы можно было найти повитуху.

– Сейчас я за ней отправлюсь, – отозвался Пьер.

Клодия судорожно вцепилась в его руку и умоляющим голосом пролепетала:

– Нет! Только не ты! Не хочу, чтобы ты оставлял меня одну.

– Разумеется, так оно и должно быть, – заметил Бизонтен. – Ему оставлять ее нельзя. Поеду я сам. – Взгляд в сторону Мари. – Объясни мне, где повитуха живет.

Пока Бизонтен одевался, Мари зажгла фонарь и пошла с мужем в конюшню. По дороге она объяснила ему, что повитуха, мол, живет у пристани, недалеко от того дома, куда их поначалу поселил мастер Жоттеран.

– Только поторопись, – добавила она. – Боюсь я за нее. Смерть Блонделя слишком ее потрясла. Бедная девочка!

Он заглянул в амбар, намереваясь взять там самый большой каретный фонарь. Мари последовала за ним и, осветив маленький гробик, произнесла:

– И она еще здесь… Не нравится мне это. Мертвое дитя в доме, где должен родиться ребенок.

Бизонтен обнял Мари, поцеловал ее:

– Не думай об этом. Я быстро обернусь.

– Только смотри, будь осторожен в дороге, – попросила Мари.

Бизонтен запряг Лизу, самую быстроногую из кобылок, выбрал самую легкую повозку, крытую парусиной, прицепил каретный фонарь, сел на передок и щелкнул кнутом. Как только он очутился под открытым небом, ему почудилось, будто ночная тьма вся целиком обрушилась на него, как бы вымещая на нем одном всю свою злобу. И однако дождь сейчас стал вроде потише. Зато ветер разгулялся вовсю, с силой врывался под парусину, замедляя ход повозки. Так они добрались до середины первого спуска, но тут Бизонтен остановил лошадь, достал нож и перерезал веревки, удерживавшие задубевшую и тяжелую от холодной воды парусину. Свернул ее кое-как и припрятал во рву. Затем стал вырывать дуги, согнутые из орехового дерева и поддерживавшие парусину, чтобы бросить их туда же. Но последняя орешина не желала покидать привычный, насквозь пропитанный влагой паз, и он резким движением сломал ее.

Он уже не мог обуздать ту силу, что рвалась из него. И не мог заставить себя не думать все о том же. Его обступали картины смерти, томил страх, что будущая смерть снова не пощадит их. Ночная буря расходилась все сильнее, гнала ледяные валы, дышала над ухом, будто зверь невиданно огромных размеров, перекатывала волны мрака через дорогу, и свет фонаря был бессилен достичь даже лошадиной морды. Но все-таки Бизонтен пустил лошадь рысью. Он не столько видел лежавшую впереди дорогу, как чутьем ощущал ее. Он целиком доверился своей быстроногой Лизе, уже неоднократно проделывавшей этот путь. Однако колеса без конца сползали с дороги то вправо, то влево, и повозка того и гляди готова была опрокинуться. Но Бизонтен, натягивая вожжи, выправлял повозку, стегал кобылку, орал на нее как полоумный и гнал все вперед и вперед. Безумная ночь ополчилась против него, и, несмотря ни на что, он чувствовал, что она исподтишка обволакивает его. Казалось, будто она решила уберечь его от погибели, и минутами его охватывало такое чувство, что она старается помочь ему. Когда они добрались до Вюашера, где дорога всегда была особенно избита, налетел откуда-то неслыханной силы шквал, уперся с размаху в мокрые склоны пригорков и так же вдруг улетел к тучам. Подобный загнанному вепрю, что рылом нашаривает путь через изгородь и прокладывает себе проход, ломясь напролом через кусты могучими своими боками, шквал пробил себе сначала узенькую щелку между туч, а потом разорвал их в клочья, открыв луну. Брызнул холодный лунный свет, столь резкий, что Бизонтен, ослепленный, даже прикрыл глаза. Показалась ферма, обсаженная вязами, безропотно отдававшими ветру последние охапки листьев. Дорожные колеи заблестели, кусты бросали на дорогу свою тень, и она все разрасталась, словно хотела оторваться от земли. Бизонтен покрикивал:

– Эй, Лиза! Эй, моя красотка. Теперь уж, должно быть, близко. Эй!

Будто возбужденная этим светом, лошадь снова пошла крупной рысью, невзирая на довольно крутой склон, и колеса подпрыгивали на выбоинах.

Там, наверху, ослепительное сияние. Убеленное пеной озеро открывалось во всей своей дикой, суровой красе, так что по спине Бизонтена даже дрожь прошла.

– Эй! Лиза, голубка. Эй!

Когда дорога стала ровнее, лошадь перешла на галоп. Все сверкало, все плясало вокруг, гонимое ветром под бешеный скок лошади. Башни Вюфлана черными силуэтами вырисовывались на расплавленной стали озера. Даже Савойские Альпы и те порой выступали на горизонте – казалось, это скалы, подвешенные в пустоте. Ни на том берегу, ни в окошках здешних ферм не светился огонек, и Бизонтену на миг почудилось, будто во всем этом мире, так внезапно залитом ледяным лунным светом, вырвавшим всю округу из тьмы, он сам – единственное живое существо.

У городских ворот стражник, стоявший на крепостной стене, должно быть, хорошо знал каждого городского и окрестного жителя. Бизонтен крикнул:

– Открой ворота, друг! Я плотник из Воскрешения. Еду за повитухой, дело срочное. Очень даже срочное.

Стражник – и каска его, и латы так и блестели от дождя – спешно спустился со стены. С ним сошел и второй стражник. Перебросившись десятком слов, они открыли тяжелые ворота, пронзительно завизжавшие на цепях. Бизонтен въехал в город, но приостановился возле стражников.

– Да ты езжай скорее! – крикнул один из них. – Мы ворота запирать не будем.

– Спасибо, други! – крикнул им Бизонтен, хлестнув лошадь.

Стук железных ободьев и лошадиных копыт гулко отдавался на камнях мостовой. Кое-где забрехали псы. Бизонтену подумалось, что сейчас он разбудит весь город, и при мысли этой он испытал жгучую радость, почувствовал, что на него накатывает смех. Он сдержался, но смерть уже отступилась от него, Блондель все равно был здесь, с ним, но Бизонтен ощутил, что нечто иное вошло в его душу. И когда он катил по пристани, вся необъятность озера, эти волны, бьющиеся о скалы, дохнули ему в лицо широким дыханием влажного света, так прекрасно пахнувшего жизнью.

61

Звалась повитуха Жозефиной Гуа, и Бизонтен не раз встречал ее на пристани, куда они ходили покупать рыбу. Была она высокая, дородная, лет под сорок, лицо ее, словно топором вырубленное, поросло черным пушком. Ночному посетителю она крикнула в окошко:

– Ясное дело! Среди ночи явился! Да еще в такую погоду, когда добрый хозяин собаку не выгонит! Прямо чертовщина какая-то!

– Поторопись, – умолял Бизонтен, – там не все ладно.

Окошко захлопнулось, и Бизонтен повернулся посмотреть на озеро. Огромные водяные валы бились о плотину, бросая вверх целые светящиеся снопы, они легко обходили все препятствия и под конец обрушивались на деревянные палубы барок. Суденышки сталкивались бортами, их подкидывало вверх, потом они плюхались обратно в воду, и мачты их раскачивались на фоне этого ослепительного света.

– Никогда я еще не видел его таким красавцем! – шепнул про себя Бизонтен.

Справа от него четверка моряков старалась укрепить якорную цепь. Бизонтен засмотрелся было на них, но тут дверь распахнулась. Вышла повитуха в длинном плаще с капюшоном.

– Ну ясно, – заявила она, – на повозке даже парусинового навеса нет.

Бизонтен объяснил ей, почему он снял парусину, но повитуха даже слушать его не пожелала. Она брюзжала – по какой такой мерзкой дороге он ее везет. Вопила, что он непременно опрокинет повозку в ров, потому что гонит как сумасшедший, а когда лошадь на подъемах переходила с рыси на шаг, корила возницу:

– Эй ты, горе-возчик, заснул, что ли? Вообразил, что роженица тебя ждать станет!

Не сразу Бизонтен догадался, что таков уж, верно, был нрав этой женщины: ей бы только жаловаться да орать, и он чуть было не рассмеялся вслух, но испугался, что она еще пуще разорется и сдержался. Но теперь нынешняя ночь окрасилась вдруг радостью. Так по крайней мере показалось ему. Смерть отступила куда-то далеко. О жизни твердил ветер, жизнь щедро изливали на землю луна и звезды. Небо почти совсем очистилось. А повитуха все ворчала и ворчала, но громче ее голоса был тот, что говорил Бизонтену: «И дитя это явится, дабы осветить вашу тьму. Оно будет самой чистотой и поможет очиститься и вам».

Среди этих мерцающих звезд, быть может, уже мерцала душа лекаря из Франш-Конте. Разве не он помог ветру разодрать пелену туч? Разве не он приказал стражникам открыть городские ворота без обычных бесконечных расспросов? Разве не он сделал так, чтобы повитуха оказалась дома? И Бизонтену все время слышался голос Блонделя, а иной раз и голос Ортанс, утверждавшей:

– Счастье – это видеть хоть одно счастливое дитя.

А сколько убиенных детей среди этих звезд, мерцающих на небе? А может, оттуда все мертвые, которых знал Бизонтен, старались прийти ему на помощь этой ночью?

Сидевшая с ним рядом повитуха, которую бросало из стороны в сторону на скверной дороге, стонала при особенно сильных толчках и прекращала свои сетования, только чтобы крикнуть вознице: «Да поосторожнее ты!», когда он пускал лошадь галопом, но, чуть успокоившись, заводила бесконечные истории о тяжелых родах. Бизонтен лишь время от времени слушал ее, и снова в его душе как бы закипали вереницы образов и сотни слов, жившие в нем. Мертвые и живые одной гурьбой и все вперемешку возвращались к нему. Все те люди, которых он знал во время своих дорожных странствований, те женщины, с которыми он был близок, живы ли они поныне или нет? Сколько их сейчас, в эту самую минуту, смотрят на него с усыпанного созвездиями неба, где с жалобным мяуканьем гуляет уже не такой шквалистый ветер и разжигает звезды? Внезапно ему почудилось, что тысячи и тысячи глаз устремлены на него, как будто он, его лошадка и их повозка и есть единственное живое во всей вселенной. Единственное, что движется и может привлечь к себе внимание.

Он хорошо изучил дорогу и знал, когда и с какого именно места перед ним откроется озеро. Поэтому-то, когда они одолели три четверти последнего подъема, он оглянулся, чтобы объять взором эти сверкающие воды и эти посеребренные луной горы. И снова раздался голос Блонделя: «Это дитя, пришедшее из неведомого далека, принесет вам свет. Оно придет осветить погрязшую в серости вселенную».

Последним усилием лошадь прибавила шагу. Бизонтен обернулся к востоку, и ему показалось, что звезды бледнеют, что край небосвода перечертила ленточка света, идущего из-за горных вершин, уже побеленных снегом этой ночной бури. «Застанет ли Барбера с Ортанс первый снег на вершине гор Юры?» Он задавал самому себе этот вопрос, но почему эти двое как бы выпали из этой идущей к концу ночи, когда в строй живых вернулось столько навек ушедших?

Повозка въехала на площадку перед домом, и Мари тут же вышла на крыльцо. Повитуха крикнула ей:

– Ну как там у вас?

– По-прежнему мучается. Воды уже начали отходить.

Повитуха ворча вылезла из повозки.

– С этим чертовым плотником мы раз сто чуть в ров не опрокинулись! Не к чему было гнать как полоумному!

Женщины ушли в дом, а Бизонтен распряг лошадь, отвел ее всю в мыле в конюшню. Взяв здоровенный пук соломы, он начал изо всех сил обтирать ее жгутом, приговаривая:

– Ты, красавица наша, сделала все, что могла. И это очень даже хорошо, понимаешь? Мы с тобой в самый раз прикатили.

Тут только он сообразил, что во время всего пути ни минуты не сомневался в том, что они обязательно успеют. В этом доме, где стольким ребятишкам была возвращена жизнь, сейчас должно родиться дитя, и в представлении Бизонтена это воистину была самая важная в их жизни минута. Не осмеливаясь ни с кем заговорить об этом вслух, он не раз твердил про себя: «Господи, если бы только нам узнать, из какой страны его отец?» Но сейчас такой вопрос даже в голову ему не приходил. Это подлинно был ребенок Пьера и Клодии, и этого ребенка они ждали. Это было общее дитя их всех.

Над этим домом Бизонтен работал с особым тщанием. Впрочем, это вообще было в правилах каждого доброго плотника, и однако он вложил сюда что-то еще сверх того, что обычно. Что-то от любви. Что-то от огромной радости. И он допытывался у самого себя, уж не потому ли так, что впервые в жизни он строил дом сам для себя и для своих близких. Сейчас, раз это дитя должно было появиться на свет, Бизонтен открыл для себя подлинные причины той радости, что несла его как на крыльях весь обратный путь.

Он привязал Лизу в стойле и дал ей воды, засыпал мерку овса, но тут вошла Мари.

– Ну что? – спросил он.

– Ничего нового. Повитуха говорит, что еще не скоро.

После минутного молчания Мари добавила:

– Мне хотелось бы, чтобы ты похоронил трупик.

– Прямо сейчас?

– Да. Прежде, чем на свет появится другой. Прошу тебя об этом.

Голос ее предательски дрогнул от страха. Будь сейчас не такой день, Бизонтен попытался бы ее урезонить, сказать, что не по душе ему всякие там предрассудки, но заготовленные фразы вдруг показались ему какими-то нелепыми. И те, ушедшие, что сопровождали его всю дорогу, были здесь, заполняя вокруг все пространство и вынуждая его к молчанию.

– Ладно, – сказал он. – Сейчас пойду.

Мари ушла. Он взял лопату, заступ и пошел в амбар. Когда свет фонаря упал на маленький гробик и на деревянный крест, он остановился в нерешительности. Потом открыл дверь. День еще не занялся, но между рождающимся светом и блеском луны и звезд уже начиналась битва. Бизонтен потушил фонарь и поставил его на верстак. Через левое плечо он перекинул лопату, заступ и крест, под правую руку взял гробик.

Он вышел, и голос Блонделя вновь заговорил о тяжести смерти, о страшной тяжести его малютки Давида. И Бизонтен ответил:

– А эта бедная девчушка совсем и не тяжелая.

Тропка, ведущая к церкви, утопала в грязи, была вся в лужах, ветер морщил воду, и по ней перепархивали отблески звезд. По мере того как Бизонтен приближался к кладбищу, что-то росло в его душе, а что – он не мог бы объяснить и сам. Как-то странно смешивались в одно мысли о тяжком грузе смерти невинных и какой-то все заливающий теплый свет.

Он начал копать яму рядом с могилой цирюльника. И этот старик молчальник тоже внезапно возник перед ним как живой. «Теперь, Бизонтен, ты уже начал жить среди мертвецов! Что это еще за выдумки для такого человека, накрепко привязанного к жизни!»

Может, это сказал старик цирюльник?

Когда могилка была готова, уже по-настоящему занялся день, но солнце еще не выкатилось из-за горизонта. Бизонтену стало жарко. И пить ему тоже хотелось. Он постоял с минуту, опустил маленький гробик в яму и пробормотал:

– Бедная девочка, похоже, что ты ушла от нас, чтобы очистить место другому.

Машинально он прочел «Отче наш», потом отправился домой, продолжая начатый над могилой разговор:

– Я нарочно оставил тебя так, чтобы ты еще раз поглядела на солнышко. Вернусь чуть погодя и засыплю твою могилку. А я пойду домой, чуточку выпью и съем миску похлебки.

И ему казалось, что нет ничего особенного в том, что он ведет беседу с никому не известной малюткой, с крохотной, такой смирной покойницей, чья смерть не огорчила никого в нынешнее утро, сулившее им свет.