Текст книги "Висельное древо (ЛП)"

Автор книги: Бен Ааронович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 19 страниц)

– Он из One Direction? – спросил я.

Рейнард театрально вздохнул и протянул мне визитку.

– Просто убедитесь, что передадите это Найтингейлу, – сказал он и, лишь на мгновение приподняв воображаемый цилиндр перед моей матерью, выскользнул обратно.

Я посмотрел на его карточку, плотная белая бумага высокого качества, стилизованная голова лисы в тиснёном красно-золотом цвете и ниже – один мобильный номер. Как выяснилось на следующее утро при проверке – одноразовый.

– Ах, – сказал Найтингейл, когда я вышел на улицу и позвонил ему. – Это действительно предмет, который мы могли бы захотеть приобрести.

На языке Найтингейла это означало, хватай обеими руками.

– Нам нужно будет обсудить это завтра.

***

Позже вечером мой отец и его «Добровольцы» заиграли The Sidewinder, и я получил целых тридцать секунд удовольствия, наблюдая за тем, как движется Беверли, прежде чем она вытащила меня танцевать. Когда сет закончился, она обняла меня и поцеловала, от неё пахло свежескошенной травой и нагретым воском для машин – как от старых шезлонгов и садовых шлангов, как от жаркого летнего дня в лондонском саду.

В наши дни моя мать не разрешает отцу задерживаться после концерта. Я посадил их в «Убер», а сам присоединился к «Добровольцам», их девушкам и парням, а также к Беверли и её друзьям в баре. Управляющий «Бычьей головы» был поклонником моего отца так же долго как и моя мать, поэтому нас пригласили на закрытую вечеринку с выпивкой по себестоимости. Группа – или хотя бы Дэниел и Макс – предсказуемо восприняла это как вызов, так же поступили их друзья и друзья Беверли – музыканты и студенты. Казалось бы, управляющий должен был знать к чему это приведет.

– Учитывая, какой он тощий парень, – сказал Джеймс после того, как парень Дэниела осушил очередную пинту «Гиннесса», – поневоле задаёшься вопросом, куда всё это девается?

Джеймс был барабанщиком, по традиции именно его фургон группа использовала для поездок – что вызывало некоторые трения.

– Не хочу прибегать к национальным стереотипам, но я тут просто умираю от жажды! – сказал он, многозначительно глядя на Дэниела и Макса. Они были менее чем сочувствующими.

– Тебе стоило взяться за саксофон! – сказал Макс.

– Ты посмел это сказать только потому что сам пьян как сапожник! – ответил Джеймс. – В мире полно желающих играть на саксофоне, но джазовые барабаны – это призвание!

Друзья Бев пытались пить наравне с джазменами. В результате их пришлось буквально загружать в фургон Джеймса вместе с остальной группой и всеми прихлебателями. Джеймс торжественно пообещал доставить их до места жительства в целости и сохранности. Когда фургон, покачиваясь, тронулся, я заметил, что его подвеска заметно просела под весом лишних пассажиров, и понадеялся – как оказалось, иронично по отношению к себе – что их не остановят.

У реки было ветрено, холод пробирался под куртку. Был прилив, и я почти физически ощущал, как мать Беверли хлещет по набережной, выискивая трещины – не из злости, вы же понимаете, просто делает то, что ей свойственно, – так что меня не удивило, когда Бев вскочила на парапет и начала раздеваться.

Она обернулась ко мне, на ней остались только трусики и красный шёлковый бюстгальтер, который я точно знал, она стащила у своей сестры Эффры и который был ей мал на два размера.

– Догоняй! – крикнула она и прыгнула в реку.

Я собрал её одежду и бросил на пассажирское сиденье «асбо», после чего отправился по Хай-стрит Барнса с высокой, но совершенно законной скоростью. Я подумывал включить мигалку, но это было бы жульничеством. И я бы все равно приехал раньше неё, если бы меня не остановила пара патрульных на Кингстон-роуд «по подозрению», пришлось показать удостоверение.

– О чём вы думали? – спросил я. – Я на «Форд Фокус» – что вас смутило? Цвет?

Я уже перестал использовать оранжевый «асбо» для скрытой работы по очевидным причинам, теперь это была моя машина для личных поездок.

– Если честно, – сказал один из патрульных, – Вы выглядели черезчур радостным – это вызвало подозрения.

Я оставался вежлив, но номера их жетонов записал, потому что... кто его знает?

«Вождение в состоянии радости», – подумал я. – Это что-то новенькое.

Впрочем, благодаря этому, Беверли уже ждала меня в постели, когда я приехал.

4. Участие присутствующих обязательно

На следующее утро настала моя очередь выскользнуть из постели, оставив Беверли дремать под одеялом – виднелись только её дреды, рассыпавшиеся по подушке. На телефоне меня ждало сообщение от Стефанопулос, «Мой офис в 7, допрос Альбертины Прайс».

Полиция отлично разбирается в оттенках давления, которые может оказать, от завуалированной угрозы «дружеской беседы» до утреннего визита с тараном, фургоном спецназа и съёмочной группой документального фильма. Если вас просят явиться в участок с утра пораньше, чтобы «уточнить предыдущие показания», это сигнал, копы считают, что вы врёте, но дают шанс исправиться. А ещё это намёк, что разумный человек прихватит с собой адвоката – так, на всякий случай.

То, что Альберт Прайс, неоднократный финалист Букеровской премии и частый гость на «Радио 4», решил сам представлять интересы дочери, говорит о многом. Он настолько часто появлялся в «Бродкастинг Хаус», что ему выдали постоянный пропуск.

Стефанопулос и Сивелл, тонко чувствующие нюансы общения с потенциальными подозреваемыми ради выжимания из них улик, решили отправить меня одного.

Обычно с богатыми и влиятельными работают по протоколу ПНД – «Получение Наилучших Доказательств», что подразумевает уютную комнату с мебелью и подушками в пастельных тонах, чтобы уязвимые свидетели чувствовали себя комфортнее. Но либо все такие комнаты были заняты, либо Стефанопулос действительно читала «Грязное ремесло» – номинированный на Букера роман Прайса о преступлении и наказании. По мнению «Таймс Литерари Сапплемент», там мастерски перевёрнута идея Достоевского, человек, убивший жену от отчаяния, оказывается моральнее продажных детективов, идущих по его следу. По совершенно не связанному с этим совпадению мы оказались в третьей комнате для допросов, обычно предназначенной для самых «ароматных» клиентов Белгравии. Не скажу, что там можно было поскользнуться на рвоте, но запах дезинфекции и мочи стоял отчётливый.

Мы оставили их там на полчаса, пока втроём – я, Стефанопулос и Сивелл – обсуждали стратегию допроса.

– Войди и будь обаятельным, как обычно, – сказала Стефанопулос.

– Пусть папаша останется милым и самодовольным, – добавил Сивелл.

Я нарочито вошёл с кипой бумаг и некоторое время делал вид, что разбираюсь в них, прежде чем представиться и пожать руки.

Я уже начал думать, что где-то есть фабрика по штамповке опасно худых белых девушек с хорошими манерами и нервным характером. У Альбертины Прайс были длинные светлые волосы, обрамлявшие узкое лицо с острым подбородком. Она была в розовой толстовке оверсайз и узких синих джинсах. Пожатие её руки оказалось вялым, я чувствовал тонкие косточки под пальцами.

Мистер Прайс оказался неожиданно невысоким, но широкоплечим. Волосы у него были такие же светлые, как у дочери, но лицо – квадратное и грубоватое. На нём был хорошо скроенный пиджак поверх безупречно выглаженной белой рубашки без галстука, две верхние пуговицы расстёгнуты, видна полоска седых волос на груди. Когда он встал пожать мне руку, я заметил на нём искусственно состаренные джинсы. Рукопожатие было крепким, но ладонь – мягкой. По моим записям ему было шестьдесят три, но выглядел он так, будто отчаянно цеплялся за пятьдесят обеими руками.

– Грант? – сказал он, когда мы устроились. – Отец с Карибов, да?

Он нетерпеливо ждал, пока я зачитывал его дочери стандартное предупреждение плюс два, и перебил меня прежде, чем я успел задать первый вопрос.

– Может, перейдём к делу? – спросил он.

– Простите, сэр. По закону мы обязаны это сделать.

Альбертина нервно покосилась на мои бумаги и отвела взгляд влево – от отца – когда тот сочувственно кивнул.

– Бюрократия, – глубокомысленно изрёк он.

– Сэр, – сказал я, потому что Стефанопулос велела мне его подбадривать, но не слишком.

«Я знаю, это тяжело, Питер», – сказала она. – «Но если бы ты мог хоть немного попридержать свою эрудицию и остроумие, мы были бы очень признательны».

«Можно мне быть дерзким?» – спросил я.

«Нет, блядь, нельзя!» – отрезал Сивелл.

– Боюсь, это необходимо сделать, сэр, – сказал я Альберту Прайсу.

– Необходимо? Или мы просто так думаем? – спросил он. – Вы ведь пошли в полицию не ради бумажной работы? Конечно же нет.

Я демонстративно выровнял бумаги и посмотрел на Альбертину – та упорно смотрела на точку на столе, где должен был лежать её телефон, если бы мы не попросили оставить его в сумке.

– Вы бы назвали себя лучшей подругой Кристины? – спросил я.

– Может быть.

– Ой, да ладно тебе! – вмешался отец. – Вас же было водой не разлить!

Альбертина метнула на него гневный взгляд, но либо он давно выработал иммунитет к таким взглядам, либо просто не заметил. Сивелл велел мне не дерзить. Но одно дело дерзить по-доброму и совсем другое – по-настоящему.

– Вы часто виделись с Кристиной Чорли? – спросил я его.

– Остроумно – сказал он. – Мужчина средних лет и молодые девушки? Давайте копнём поглубже? Так?

– Мы просто хотим восстановить хронологию событий.

– Интересно вы говорите «мы», – заметил он. – Это потому вы пошли в полицию? Чтобы обрести идентичность? У вас старомодный лондонский рабочий акцент. Готов поспорить, мать местная, с южного берега. Может быть, из Детфорда или старой семьи из Саутворка.

Господи помоги мне! Я не удержался:

– В общем-то да.

– Вот вы и росли между чёрным и белым. Ни то ни сё. Без отца-ориентира для построения чёрной идентичности. И как настоящий рабочий парень... не комфортно чувствуешь себя со своей женской стороной. Готов поспорить, в школе вы не блистали? Бунтарь?

– Были моменты. – сказал я и вспомнил случай с Колином Сакслоу, мы стащили кусок сухого льда из кабинета химии и подбросили его в женский туалет. Недельная отсидка после уроков это ничего, но они позвонили маме на работу. Вот это уже плохо кончилось.

– Ну здравствуй полиция. – сказал мистер Прайс. – Красивая форма-идентичность. Немного власти. И уж точно после Макферсона вас бы взяли даже с пробелами в образовании.

Это уже переходило все границы. Но как говорил мне однажды Найтингейл во время тренировки по боксу, лучший удар тот, который противник замечает только когда падает.

– Я вас не осуждаю, – сказал мистер Прайс, не замечая брезгливого взгляда дочери. – Отчаянно цепляетесь за какие-то остатки структуры в руинах общества вседозволенности, чтобы наладить хоть какую-то осмысленную связь с другими людьми. Но теперь мы так не делаем, правда? Не слушаем других. Всемогущее Я уничтожило нашу способность общаться.

– Папа!

– Вам повезло. Могло быть хуже! Могло быть исламская вербовка. Зов безумных мулл или грубая братва из банды. Не хотелось рубить неверных? Или наркотики были не по душе?

– ПАПА! – закричала Альбертина. – Ради бога заткнись!

Рот её папаши захлопнулся с щелчком, и он бросил на дочь такой виноватый взгляд, что я понял, родительские собрания проходили примерно по такому же сценарию.

Альбертина повернулась ко мне, взяла себя в руки и спросила, можно ли ей выбрать другого ответственного взрослого.

Папаша был кем угодно, но не глупцом. Следующим ответственным взрослым оказался подозрительно компетентный адвокат по уголовным делам. Его родители были явно из Кашмира, но говорил он с йоркширским акцентом Брэдфорда. Волосы – густые и чёрные были зачёсаны гелем назад и, подозреваю, он хотел бы носить «авиаторы» даже в помещении. Мы сразу нашли общий язык.

Стефанопулос воспользовалась моментом взять отдельное заявление у Альберта Прайса и отправила Гулид разбираться с ним. Интересно было бы посмотреть на её реакцию при упоминании «безумных мулл».

– Простите за папу. – сказала Альбертина сразу же после того, как мы сели.

Я принёс себе кофе, ей бутылку холодного чая и тарелку печенья для создания атмосферы непринуждённой беседы, Стефанопулос разрешила снять пиджак и закатать рукава.

– Мой всегда про джаз болтает.

– Вам легко, – сказала она, мы оба повернулись к адвокату, тот лишь слегка покачал головой:

– Напомню, мы проводим допрос.

– Да ладно вам, – сказала Альбертина. – Попробуйте тоже пошутить. Потом будем серьёзными.

– Политика, – наконец сказал адвокат, – Он может часами говорить о разделе.

Альбертина спросила, о каком разделе идёт речь.

– О разделе Индии, – ответил адвокат, – А теперь мы можем продолжить?

Альбертина вздохнула и спросила, что я хочу узнать.

– Когда Кристина в последний раз оставалась у вас на выходные? – спросил я.

– Три недели назад, – ответила она. Я сверился с датами и подтвердил их.

– А до этого?

Альбертина задумалась, но, по её мнению, это было, вероятно, за три или четыре недели до того.

– Вы знаете, говорила ли она отцу, что ночует у вас, а сама оставалась у кого-то другого? – спросил я.

– Конечно, – сказала она, – Мне приходилось её прикрывать.

– Вы знаете, у кого Кристина оставалась?

– У какого-то мужчины, – сказала она с явным ударением на слове «мужчина», а не «парень».

Я спросил, как зовут этого мужчину.

– Реймонд, – сказала она. – Нет, подождите. Рейнард – как будто он француз.

– Вы с ним когда-нибудь встречались?

Она покачала головой.

– То есть вы с ним никогда не встречались? – уточнил я, чтобы избежать в протоколе фразы «мисс Прайс покачала головой», которая может потом аукнуться в суде.

– Я никогда с ним не встречалась, – сказала она.

– Но вы знали, что он взрослый?

– Кристина только об этом и говорила, – сказала Альбертина, – Хотя, справедливости ради, в отличие от отца, она не испытывала потребности всё это записывать и выставлять на всеобщее обозрение.

Предпоследняя книга Альберта Прайса «Неподвижный объект» была полуавтобиографическим рассказом о том, как он ушёл от второй жены – матери Альбертины – влюбившись в американскую стажёрку вдвое моложе себя.

– Вы уверены, что его зовут Рейнард?

– О, определённо, – сказала она.

– В нём было что-то необычное?

– В каком смысле?

– Что-нибудь из того, что говорила о нём Кристина, показалось вам необычным?

– Она говорила, что он принц, – сказала Альбертина.

Я спросил, принцем чего именно был Рейнард по словам Кристины.

– Не такой принц, – сказала Альбертина, – Крис говорила, что он сказочный принц.

– Интересно, – сказал я и спросил, знает ли Альбертина, как Кристина познакомилась со своим «принцем». Пока я это говорил, я написал на блокноте слово «Найтингейл» крупными буквами, чтобы это попало на камеру, и дважды подчеркнул.

***

Слово «чушь» – одно из самых красивых и гибких в английском языке. Им можно выразить всё, от восторженного удивления до усталой обречённости перед неизбежной катастрофой. И Сивелл определённо склонялся к последнему варианту, когда мы все собрались в его кабинете обсудить Рейнарда Фоссмана.

– Чушь! – сказал Сивелл.

– И он приходил к вам вчера вечером? – спросила Стефанопулос.

Я ввёл их в курс дела, краткая встреча с Рейнардом на концерте и его сообщение для Найтингейла.

– Это не может быть совпадением, – сказала Стефанопулос. – Он появляется именно тогда, когда становится объектом интереса.

– Чушь! – повторил Сивелл с ноткой меланхолии. – Я надеялся закрыть «Мэригольд», у меня есть приятное дело о поножовщине в Фулеме, которое было бы гораздо лучшим применением профессионального времени Мириам.

– Тогда предлагаю как можно скорее его задержать, – сказал Найтингейл. – Чтобы мы могли либо включить его в круг подозреваемых по этому делу, либо исключить.

Стефанопулос взглянула на свой планшет, я знал, что там у неё последние данные по Рейнарду Фоссману. Ещё я знал, кое-что ей не понравилось, потому что она поручила Гулид добыть информацию, а Гулид сверлила меня взглядом до тех пор, пока я не отдал ей файл, который уже собрал на этого рыжего мерзавца.

– Фоссман, – сказала Стефанопулос. – От немецкого «фукс» – лис. Получается Лисман. – Она поймала мой взгляд. – Рэйнард-Лис.

– Гнусный маленький социопат-трикстер из французской литературы четырнадцатого века. Что-то вроде Братца Кролика, только без намёка на смирение, – сказал я.

У Рейнарда Фоссмана была череда судимостей, самая серьёзная – за нанесение телесных повреждений – он укусил за ухо члена клуба «Беркширская псовая охота» во время демонстрации против охоты на лис, плюс пара нападений на других охотников. Кроме этого – проникновение на чужую территорию, нарушение общественного порядка – всё связано с протестами против охоты и предполагаемое непристойное обнажение, его поймали бегущим голым по Уимблдон-Коммон. По словам Рейнарда, это была неудачная шутка. Рапорт об аресте было весело читать, полицейские одолжили ему брюки и отвезли домой.

– Значит, он французский сказочный персонаж? – спросил Сивелл и повернулся, слава богу, к Найтингейлу,а не ко мне, – Так?

– Вопрос сложный, Александр, – сказал Найтингейл.

– Я знаю, что вопрос сложный, Томас! – медленно произнёс Сивелл, – Потому я, блядь, и спрашиваю!

– Да, но хочешь ли ты знать настоящий ответ? Ты всегда избегал этого раньше. Мне понимать так, что ты изменил свое отношение?

– Можешь понимать как тебе, блядь, угодно! Но в этот раз я действительно хочу знать. Потому что не хочу терять ещё кого-то из-за того, чего не понимаю! – Он взглянул на меня и нахмурился, – Двое уже слишком много.

– Ну что ж... он определённо связан с деми-мондом... – начал Найтингейл.

– С деми-мондом? – переспросил Сивелл. Он не любил быть не в духе, а когда приходилось – щедро делился этим состоянием с окружающими.

– Так мы называем всех людей, так или иначе связанных со всякой чертовщиной. – вмешался я пытаясь разрядить обстановку, – Некоторые просто знают кое-что, другие сами немного странные.

Вслух это прозвучало ещё слабее, чем в голове. Но Сивелл кивнул.

– Такие люди, как Рейнард, не редкость, – сказал Найтингейл, – И трудно сказать, сознательно или бессознательно они подражают фольклорному или мифическому персонажу или действительно являются его воплощением.

– И в чём разница? – спросил Сивелл.

– В первом случае это относительно безобидно, – ответил Найтингейл, – Но если Рейнард и есть ожившая история, тогда он опаснее любого человека из тех, кого вы можете встретить.

– Опаснее тебя? – спросил Сивелл.

– Возможно, скоро узнаем, – сказал Найтингейл.

Стефанопулос вздохнула так громко, что, наверное, её услышали даже в офисе внешних расследований этажом выше.

– Не то чтобы мне не доставляло удовольствия ваше представление, парни, но давайте уже вернёмся к делу, – сказала она, – У Рейнарда было для вас сообщение – он был уверен, что оно вас заинтересует.

Я сверился с записями, чтобы точно передать формулировку:

«Он сказал, может свести нас с "одним человеком", у которого есть "предмет", который вам вполне может понравиться». Я спросил, какой предмет? Он ответил, «Последний гроссбух Джонатана Уайлда».

Быть лондонским полицейским, интересоваться историей и не знать историю Джонатана Уайлда невозможно – ни Стефанопулос, ни Сивелл не спрашивали, кто это. Но, будучи полицейскими, они хотели точно знать, почему это может заинтересовать Безумство.

– Помимо очевидной исторической ценности, считается, реестр указывает местонахождение некоторых утерянных бумаг сэра Исаака Ньютона. Тех самых, до которых не добрался Кейнс. – сказал Найтингейл.

– Вы хотите сказать – сэр, мать его, Джон Мейнард Кейнс был одним из ваших? – спросил Сивелл.

– Ассоциированный член. Не практикующий. – ответил Найтингейл.

– А Исаак Ньютон почему важен для Безумства? – спросила Стефанопулос.

– Потому что он его основал. – сказал Найтингейл.

Потому что в те времена, когда на дворе был конец эпохи Возрождения и начало Просвещения, ещё не существовало ни науки, ни магии как отдельных областей – всё это называлось натурфилософией, и люди ещё не определились, где проходит граница. Тогда химики не избавились ещё от опасного «ал» в названии, а сэр Исаак Ньютон хотел получить ответы на все вопросы: сколько просуществует Вселенная, когда именно Бог сотворил мир, как создать философский камень и почему всё, что поднимается вверх, должно падать вниз.

В те времена сама мысль о том, что крупные небесные тела могут влиять на траекторию других тел без какой-либо материальной связи, считалась магией, а не рациональной мыслью. Огромные невидимые хрустальные сферы – только это и было рациональным объяснением. И что дальше? Вы ещё скажете, что болезни вызывает не плохой запах? Лавандовый букетик – вот ваш лучший друг.

Сэр Исаак Ньютон, по легенде, написал знаменитый труд Philosophiæ Naturalis Principia Mathematica, где изложил принципы, позволившие спустя пару веков отправить человека на Луну. Затем он создал чуть менее известную Philosophiæ Naturalis Principia Artes Magicis, где систематизировал магические техники, позволяющие мне досаждать бумажным мишеням, а Найтингейлу – сносить небольшие сельскохозяйственные постройки.

– Есть предположения, что существовал и третий Principia, – сказал Найтингейл. – Посвящённый алхимии.

– Только не говори мне, – сказал Сивелл. – Свинец в долбанное золото?

– Он был смотрителем Королевского монетного двора, когда писал это, – ответил Найтингейл. – Возможно, он рассматривал это как способ переоценки валюты.

– Неудивительно, что Кейнс был его поклонником, – заметила Стефанопулос.

– Именно, – согласился Найтингейл. – Однако если гроссбух Уайлда действительно существует и содержит сведения о потерянных бумагах Ньютона, мы должны его заполучить.

Сивелл прищурился.

– Зачем? – спросил он.

– Потому что мы его законные владельцы, – сказал Найтингейл. – И если там действительно есть секрет трансмутации или, не дай бог, философского камня – его нельзя оставлять в чужих руках.

– Пусть так, – сказал Сивелл. – Вам нужен реестр Уайлда. Нам нужен Рейнард как ключевой свидетель. Что вы с ним сделаете потом – ваше дело. Мы можем договориться?

– Несомненно, – сказал Найтингейл.

– Я полагаю, у нас нет актуального адреса мистера Фоссмана? – спросил Сивелл.

Я ответил, ничего свежее пятилетней давности нет. Он рассеянно кивнул.

– В таком случае предлагаю организовать встречу как можно скорее и арестовать этого мелкого засранца, пока дело не стало ещё сложнее. – сказал он.

Правило таких переговоров, вести их должен самый младший из возможных сотрудников – так всегда есть куда эскалировать для дополнительного давления. Поэтому звонок сделал я.

– Вы готовы заключить сделку? – спросил Рейнард.

– Я готов поговорить, – сказал я.

– Вы знаете кафе «Монтрё Джаз» в «Харродс»? – спросил Рейнард.

– Не совсем.

– Ну и ладно, это просто кафе в «Харродс», – сказал Рейнард. – Встретимся там завтра в десять утра. Только ты, никого больше.

Я согласился, он повесил трубку прежде, чем я успел вытянуть из него что-то ещё.

Мы провели пару часов за проработкой деталей встречи. После этого я бы мог ускользнуть к Бев вечером, если бы Найтингейл не напомнил о долге – практика и перевод Плиния Младшего.

– Я не доверяю этой ситуации. – сказал Найтингейл. – Хочу, чтобы ты был в форме.

Чушь – подумал я. А вернее testiculi... или testiculōs... если использовать винительный падеж.

***

Основанный в 1851 году «Харродс» – крупнейший в мире семейный магазин на углу. Хотя вряд ли кто-то из катарской королевской семьи стоит за прилавком. Он занимает двадцать тысяч квадратных метров одной из самых дорогих недвижимостей в мире и находится менее чем в трёхстах метрах от нашего места преступления в «Уан Гайд-Парк». Даже в десять утра там будет полно публики. Богатой, влиятельной публики. Много иностранцев, у многих дипломатический иммунитет.

– Я к тому веду! – говорил Сивелл. – Постарайся не причинить вообще никакого долбанного ущерба!

Не знаю, откуда у меня такая репутация по части порчи имущества... это совершенно несправедливо!

В «Харродс» десять входов и выходов для публики не считая служебных и грузовых – богатый выбор по доступной цене для потенциального беглеца. Внутри это лабиринт из залов, лестниц и эскалаторов – отличное место для встречи для тех, кто затевает что-то недоброе. По нашим оценкам вопрос был только в том, какого рода недоброе затеял Рейнард Фоссман.

Я вошёл, как мы и договаривались, через главный вход на Ханс-Кресент. Утренняя клиентура состояла в основном из хорошо одетых белых женщин, слегка разбавленная дорогими бурками для разнообразия.

Следуя маршруту, который мы проработали накануне, я сразу поднялся на два пролёта эскалаторов – мимо зеркал-зигзагов и огромных рекламных плакатов «Дольче и Габбана» и «Джимми Чу», – прошёл через пару залов с дорогой мебелью. Большая часть была дешевле и симпатичнее той, что стояла в «Уан Гайд-Парк», но всё равно не по карману. Я работал в рознице и скажу, персонал «Харродс» был до смешного привлекателен, хорошо одет и доволен. Либо руководство платило им втридорога, либо отдел кадров отдали на аутсорс в Степфорд, Коннектикут.

У таблички с надписью «Пожалуйста, подождите здесь до посадки» стояла некрасивая белая официантка. Позади неё возвышалась скульптура Ареты Франклин – настолько кощунственно плохая, что мой отец непременно нашёл бы пару ласковых для управляющего.

Я сказал, что встречаюсь с вон тем парнем и она жизнерадостно махнула мне, пропуская внутрь.

Внутри были грубые серые стены с вкраплениями чёрно-белой плитки, полки и прилавки из нержавейки, столы со стульями из ПВХ. На полках как попало были расставлены катушечные магнитофоны «Ревокс». Это место было недостаточно аутентичным даже для того, чтобы быть пародией на стилизацию под джаз-кафе из диснеевского парка развлечений.

На больших экранах крутили клипы с джазового фестиваля в Монтрё. Играла Мелисса Лаво – значит, не всё так плохо.

Рейнард был единственным посетителем, сидел за столом на шестерых, откуда открывался вид на коридор и отдел упаковки подарков напротив. На нём был тот же твидовый пиджак, только теперь поверх чёрной футболки с надписью «МОЙ ДУХОВНЫЙ ПИТОМЕЦ – ГОТСКИЙ ПОДРОСТОК». Я не заметил ни сумки на столе, ни у стула, но мы все и не думали, что он принесёт реестр с собой.

Он встал, увидев меня, и указал на место напротив. Я сел спиной к входу.

– Где Найтингейл? – спросил он.

– Он занят, – ответил я. – Гроссбух у тебя с собой?

– Было бы глупо с моей стороны принести его сюда, не так ли?

Официантка спросила, буду ли я что-нибудь заказывать.

– Чёрный американо, – сказал я и посмотрел на Рейнарда. – Тебе?

– Мне ничего не надо, – ответил он и проводил взглядом официантку до самой стойки. – Немного старовата на мой вкус.

– Мы поняли, – сказал я. – Ты у нас джентльмен.

– Я такой, какой есть, – сказал он.

– Сколько ты хочешь?

Рейнард поднял бровь.

– Это твоя стартовая позиция? – спросил он. – Не самая дальновидная тактика для переговоров.

– Это не переговоры, – сказал я. – Я не частное лицо и не какой-то тайный агент. Я полицейский, а у тебя находится похищенный предмет значительной ценности, который мы хотим вернуть законному владельцу – то есть себе.

– У вас нет доказательств, что он был похищен, – сказал Рейнарда.

– Нет. Но ведь ты тот, кто ты есть? – сказал я. – Сейчас тебе проще отдать гроссбух, чем если мы тебя арестуем, выбьем показания, изымем книгу и отправим за решётку.

– Арестуете за что?

– Что-нибудь найдём, – сказал я. – Ты и Кристина не отличались законопослушностью, это уж точно.

Рейнард вздрогнул при имени Кристины. Думаю, он даже не услышал остального.

– Это не имеет ко мне никакого отношения, – сказал он.

– Да ну? – сказал я и уже собирался добавить что-то остроумное, когда рядом с Рейнардом села белая женщина. На ней был пастельно-жёлтый жакет поверх белой блузки и чёрные легинсы. Её лицо было очень знакомым.

– Привет, Питер. – сказала Лесли Мэй. – Как дела?

Рейнард побледнел как разбавленное молоко – клянусь, у него даже затряслись руки.

Это было её прежнее лицо – до Королевской оперы и мистера Панча.

– Так что? – сказала она. – Ты с прослушкой или без?

– Привет, Лесли! – сказал я чуть громче, чем собирался.

– Ну вот и ответ на вопрос. – сказала она. – Готова поспорить, ты удивлён меня тут встретить.

Двадцать секунд – вот всё, что мне было нужно.

– А ты как думаешь? – спросил я.

Лесли улыбнулась, кожа её лица была гладкой и чистой, как у ребёнка.

– Мне подправили лицо, – сказала она.

– Вижу.

Десять секунд.

– Ты ведь не думал, что это возможно? – сказала она.

– Очевидно, ошибался, – сказал я.

– Тогда возникает вопрос: Найтингейл тебе соврал или он просто не знает? – сказала Лесли.

– Я здесь вообще ни при чём, – сказал Рейнард и начал вставать.

Лесли сжала кулак и я почувствовал лёгкую дрожь – так всегда бывает перед тем, как практикующий начинает формировать заклинание. Если хочешь поставить защиту, надо угадать форму заклятия и успеть сплести контрзаклинание быстрее. Найтингейл называет это lutte sans merci – «борьба без пощады», чтобы выжить в ней, нужны чуткость, предвидение и молниеносная реакция.

Или можно откинуться на стуле, упереться ногами в стену, поставить обе ступни на край стола и изо всех сил толкнуть. Край стола угодил Лесли в живот, а Рейнарду – по бёдрам. Лесли поддалась удару – я видел, как она позволила себя оттолкнуть, завершив заклинание уже в падении. Не самое простое дело, скажу я вам. Рейнард вскрикнул от боли и ловко подпрыгнул, оказавшись на столе в полуприседе.

Следуя здравому принципу, что, что бы там ни наслала Лесли, лучше не быть у этого на пути, я бросился по диагонали через столик. Пока я скользил по нему, я наколдовал пару огненных шаров с задержкой взрыва – я называю их, к неудовольствию Найтингейла, «тощими гранатами» – и метнул их в сторону Лесли. Джон Ву бы мной гордился.

Я вяло попытался схватить Рейнарда, но он словно отпружинил от стола, проскочил в проём в стене и исчез в коридоре. Я дал ему уйти – сейчас Лесли была для меня важнее. Но прежде чем я успел скатиться с другой стороны, чёртов стол дёрнулся и взмыл вверх. Я распластался на нем, когда потолок устремился ко мне, но тут сверкнула яркая вспышка, будто сработала профессиональная вспышка, стол дёрнуло влево и сбросил меня на пол.

Я ударился плечом обо что-то – кажется, это была Арета – и впечатался лицом в кафельный пол. Учитывая всё происходящее, я решил, что лежать и отдыхать – не лучшая идея. Я откатился куда-то наугад и вскочил на ноги. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как Лесли перемахнула через проём в стене и рванула за Рейнардом, который уже исчезал в поперечном коридоре с табличкой «Харродс Технологии». Я бросился за ними, но держал щит наготове – я не думал, что всё это закончится хорошо.