Текст книги "Висельное древо (ЛП)"

Автор книги: Бен Ааронович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 19 страниц)

3. Вождение в состоянии радости

Вопреки тому, что показывают по телевизору, нельзя просто подойти к скорбящему родственнику и начать задавать ему сложные вопросы – ну, разве что вы подозреваете, что это он совершил преступление, и даже тогда от вас ожидают наличия хоть каких-то доказательств. Сначала нужно согласовать допрос со старшим следователем или с инспектором, отвечающим за тактическое руководство – а в данном случае это была Стефанопулос. И она хотела знать почему.

– Есть некоторые свидетельства, что Кристина Чорли могла быть практикующей, – сказал я и объяснил выводы доктора Валида и Вона, что привело к тому, что Стефанопулос задала те же вопросы, что и я. Так что я поделился с ней тем же отсутствием ответов, которые получил от докторов Валид и Вон – в полиции это называется «фокусировка информации». Сначала вы определяете, чего не знаете. Следующий шаг – найти подходящего типа и допрашивать его, пока не получите ответы. В старые времена нас не слишком волновало, имеют ли эти ответы хоть какое-то отношение к фактам, но сейчас мы стали гораздо придирчивее.

Стефанопулос отправила нас в офис Сивелла.

– Да. Ладно, – сказал он. – Но это должно быть сделано с долбанной тактичностью и дипломатизмом.

***

На самом деле Мартин Чорли жил не в Лондоне, а за пределами М25, в доме священника XVIII века стоимостью два миллиона фунтов рядом с Хай-Уиком. К счастью, мне и Гулид не пришлось тащиться по М40, потому что мистер Чорли, официально опознавший свою дочь утром, уже перебрался на работу в Сити. Он наотрез отказался от офицера по связям с семьёй – многие так делают – но уже дал показания сразу после опознания. Для полицейских «близкий родственник» часто рифмуется с «главным подозреваемым», так что мистеру Чорли уже был посвящен довольно большой раздел в ХОЛМС. Из него мы с Гулид получили все ключевые детали, дата рождения, школа, университет, история работы, большой семейный дом и дополнительная квартира председателя над офисом на Литтл-Бритен.

– Что, нет виллы в Тоскане? – спросил я.

– Он предпочитает Америку, – сказала Гулид, просматривавшая двадцатилетнюю историю путешествий. – Вашингтон, Нью-Йорк, Майами, пара поездок в Атланту – большинство из них связаны с работой.

Как и поездки в Берлин, Париж и Женеву – в качестве председателя некоего Фонда общественной политики. Была полезная пометка от того, кто проводил первичную проверку, «Влиятельный аналитический центр, будьте осторожны». Я проверил адрес, и мы с Гулид отправились испытывать на прочность свои навыки деликатного общения.

К обеду ветер усилился, и на Ладгейт-Хилл курильщики во время перерыва жались под ненадёжными навесами – такими их делают на современных зданиях, чтобы отпугнуть бездомных, – пытаясь получить дозу никотина до того, как наступит переохлаждение.

Движение в Сити в дождь всегда раздражает, и Гулид тоже была раздраженной, после того как мой объездной манёвр вокруг собора Святого Павла поставил нас за фургоном доставки «Окадо» на двадцать минут. К счастью, он свернул до того, как мы добрались до Ротонды, и мы быстро объехали Музей Лондона и въехали на тот кусочек Литтл-Бритен, что тянется вдоль Постманс-парка.

В парке деревья ещё не сбросили большую часть листвы, улица была узкой и тенистой, пахло мокрой травой, а не бетоном, как в остальном Сити. Офис располагался в здании середины викторианской эпохи, чьи флорентийские изыски не могли обмануть никого, кроме самого здания. У двери была латунная табличка с надписью «Фонд общественной политики», а за дверями – прохладный голубой мраморный холл и молодая, белая женщина странно вытянувшаяся за стойкой регистрации. Поскольку это не лучшая практика, мы не стали звонить заранее для записи. Это дало Гулид возможность подразнить секретаршу, не показывая удостоверение сразу после того, как представилась.

Выражение лица секретарши прошло классический трёхэтапный поворот от тревоги к подозрению и, наконец, остановилось на профессиональной дружелюбности, когда она подняла трубку и сообщила кому-то на другом конце провода, что «полиция» прибыла для разговора с мистером Чорли. Позже мы сошлись во мнении, что хотя она и потеряла очки за неуверенность в идентификации нас как полиции, в целом это было неплохое выступление.

– Определённо в верхней половине турнирной таблицы, – сказала Гулид, пока мы ждали, когда нас проводят наверх.

Офис Мартина Чорли был тщательно спроектирован так, чтобы не казаться претенциозным, лакированные половицы, разномастные коврики, кожаный диван из «Джон Льюис» и стеклянный стол – я знал, что он из «ИКЕЯ», потому что сам присматривался к такому для своей техно-пещеры.

Сам Чорли был примерно моего роста, в целом стройный, но с намечающимся животиком, который скоро заставит его проводить гораздо больше времени в спортзале. Волосы тёмно-каштановые, стрижка консервативная, глаза бледно-серые и близко посаженные. Судя по складкам, на нём были вчерашние брюки от костюма – времени переодеться не было, но свежая бледно-голубая рубашка со следами от упаковки. Новенькая, в упаковке, догадался я, хранится в офисе на случай чрезвычайных ситуаций.

Он предложил нам кофе, мы отказались. Обычно вы соглашаетесь на напиток только если собеседник сам его готовит – это создаёт ощущение нормальности – или если вы сами готовите кофе, тогда у вас есть отличный шанс пошарить на кухне. Он сам взял бутылку воды «Хайлэнд Спринг» со стола и жестом пригласил нас сесть на чёрный кожаный диван, а сам осторожно опустился в кресло из того же комплекта. Я заметил, лицо у него серое, под глазами тени.

Я начал осторожно – объяснил, что это обычное дополнительное интервью для прояснения деталей – но не успел закончить первую фразу.

– Я слышал, вы кого-то арестовали, – сказал он. Говорил он с нарочито приглушённым аристократическим акцентом – тем самым «стандартом Би-би-си», который был нормой до того, как на радио разрешили региональные диалекты.

В полицейском интервью есть непреложный закон, информация должна течь только в одну сторону. Но с горюющими родителями надо быть особенно аккуратным, иначе они могут написать в «Телеграф». Или кто-то вроде Мартина Чорли позвонит редактору домой.

– Задержание действительно произведено, – сказал я. – Как оно связано со смертью вашей дочери – пока неясно.

Он мрачно кивнул и сделал глоток воды.

Я подождал, вдруг он спросит кого именно арестовали? Когда он этого не сделал, я вернулся к рутинным вопросам – они маскировали истинную причину моего визита.

Найтингейл определял «практикующего-одиночку» как «того, кто практикует магию без санкции Безумства». Поскольку единственные санкционированные практики сейчас – это я и он сам, я указал ему на то, что это определение не слишком полезно. Кроме того, ещё оставались маги старой школы, несмотря на то что они «удалились от дел», при необходимости всё ещё могли практиковать. Не говоря уже о всех Реках, русских ночных ведьмах, фейри, полу-фейри – и кто знает каких ещё разновидностях фейри – которые бегают вокруг и делают вещи подозрительно похожие на магию.

Так мы уточнили определение до «того кто практикует магию нарушая спокойствие Короны» и начали разрабатывать серию тонких инструментов для определения того, не баловался ли кто-то из близких чем-то метафизическим ради забавы или выгоды.

– Вы замечали какие-нибудь недавние изменения в поведении Кристины? – спросил я. – Какие-нибудь внезапные новые интересы?

– Ей семнадцать лет, – сказал он. – Так что да, много внезапных интересов.

Он повернул голову к окну и глубоко вздохнул.

– Что-нибудь из этого особенно примечательно? – спросил я.

– Что-нибудь из чего? – Он повернулся обратно к нам.

– Что-нибудь из новых интересов, – сказала Гулид с ноткой уважительного любопытства. Это был её коронный приём. По легенде она однажды добилась признания от насильника просто проявляя сочувствие и иногда кивая.

«Лично я бы прибила его яйца к стулу», – сказала Стефанопулос.

Ах, старые добрые времена, подумал я.

Мартин Чорли сдался.

– История, – сказал он. – Она начала много читать по истории. Я счёл это немного странным, потому что она не изучала историю на уровень A.

Он был туманен относительно того, на какой период и какое место был сосредоточен её интерес, и я видел, что если давить дальше, он просто разозлится. Так что я отпустил эту тему. Тактичность и дипломатия, всё такое.

Команда специалистов по поиску улик уже перевернула комнату Кристины Чорли в Святом Павле я сделал пометку ознакомиться с их отчётом и посмотреть, что было у неё на полках.

Мартин Чорли сказал, что большинство интересов его дочери казалось сосредоточено вокруг её телефона.

– Мне и в голову не приходило спросить, – сказал он. – Я был просто рад... – Он осекся, и его губы тронула невесёлая усмешка, – Просто не пришло в голову спросить.

– Было ли необычным для Кристины оставаться в городе на выходные? – спросила Гулид.

– Я полагаю, меня уже спрашивали об этом раньше, – сказал мистер Чорли.

– Простите, сэр, – сказала Гулид. – Уточнение хронологии критически важно, а мы обнаружили, что люди иногда вспоминают больше, когда отдаляются от инцидента, каждая мелочь помогает.

Мы также обнаружили, что люди склонны забывать, какие именно ложные сведения они сообщили предыдущей группе полицейских. Но либо у мистера Чорли была исключительная память, либо его более раннее заявление о том, что он думал, будто его дочь остановилась у подруги Альбертины Прайс, было правдой.

– Обычно она останавливалась у Альбертины, когда проводила выходные в городе, – сказал он.

– Она когда-нибудь оставалась у кого-то ещё? – спросила Гулид.

– Насколько мне известно, нет, – сказал мистер Чорли. – Бывали ночёвки у подруг, сами понимаете. Девчачьи дела. Я подумывал отслеживать её телефон, но не хочется же быть навязчивым, верно? После смерти жены мне было довольно сложно найти правильный баланс, чтобы быть и отцом, и матерью одновременно.

Гулид понимающе кивнула.

Мать Кристины погибла три года назад в ДТП на A355 недалеко до развязки с M40, она не справилась с управлением своего «Мерседеса» С-класса и выехала на встречную полосу. Согласно отчёту о происшествии, в крови у неё было в четыре раза больше допустимой нормы алкоголя, но поскольку никто другой не погиб, коронер проявил снисхождение и признал смерть несчастным случаем.

Как вы думаете, стоило?.. – спросил мистер Чорли, – Быть для нее наседкой?

Гулид вздохнула с видом «что тут поделаешь» и сочувственно посмотрела на него.

– У неё когда-нибудь возникали проблемы с телефоном? – спросил я.

Это вызвало у него хмурый взгляд.

– Что вы имеете в виду под проблемами? – уточнил он.

– Она часто теряла или говорила, что разбила телефон? – переформулировал я. – Чаще, чем можно было бы ожидать?

– Вы думаете, она их продавала? – спросил Мартин Чорли. – Ради денег на наркотики?

На самом деле я думал, что она могла уничтожать их силой своей магии, но чувствовал, что говорить об этом было бы нарушением правил Сивелла о тактичности и дипломатии. Кроме того, я наблюдал за реакцией мистера Чорли – искал хоть какой-то намёк на то, что он понимает, почему повреждённые телефоны могут быть важны. Но он был в основном сбит с толку и опечален.

Быть дотошным – это одно, а быть жестоким – совсем другое, поэтому я быстро прошёлся по остальным вопросам. Гулид уловила мой намёк и не стала задавать дополнительных вопросов.

– Удалось что-нибудь полезное узнать? – спросила она, когда мы снова вышли под дождь.

– Не особо, – ответил я.

– Я так и подумала.

Полезно это было или нет, всё равно нужно было оформить отчёт, во-первых, с научной точки зрения отрицательный результат – тоже результат, во-вторых, кто-то умнее тебя может заметить связь, которую ты упустил и в-третьих, случись пересмотр дела – важно хотя бы выглядеть компетентным. Поэтому мы вернулись к нашему общему столу в Белгравии и сделали всё как положено.

– Тебе не кажется странным, что у него только один? – спросила Гулид.

– Один кто?

– Один ребёнок, – пояснила она. – У богатых обычно по трое-четверо.

– Не думаю, что это обязательно, – сказал я и тут же кое-что вспомнил. – Мы ведь ещё не говорили с нянями?

Согласно доске в офисе, Отдел по расследованию убийств опознал пятерых детей с вечеринки, двое остались неопознанными – если мы правильно посчитали. Одного из них – «Род Кроуфиш или как-то так» – констебль Кэри предварительно определил как Родерика Кроуфорда, тоже из Вестминстера и того же года рождения, что и Джеймс Мюррей. Он собирался ехать в Примроуз-Хилл, чтобы опознать его вместе с новым констеблем по имени Фергус Райан.

– Фергус Райан, – повторил я. – Серьёзно? Откуда он?

– Из Редбриджа, кажется.

У троих из этих детей, в отличие от Кристины, были младшие братья или сёстры, а значит, в семьях были няни с проживанием.

– Вот видишь, – сказала Гулид. – Большие семьи.

Все няни уже были вызваны для дачи показаний, но я подумал, что у Кристины Чорли наверняка была няня в детстве, а «слуга всегда знает о хозяине больше, чем хозяин о слуге» – верно сказано, пусть я и не мог вспомнить кем. Найти их, не привлекая внимания мистера Чорли, будет непросто, поэтому я предложил это как дальнейшее действие в своём отчёте в надежде, что Стефанопулос поручит это кому-нибудь другому.

Как только я сдал отчёт в канцелярию, я отправился искать Найтингейла. Я нашёл его внизу, в кабинете Стефанопулос, он читал распечатку, которую кто-то любезно для него подготовил.

– Есть успехи? – спросил он, поднимая взгляд.

– Не особо, – сказал я и вкратце рассказал ему об интервью, своих идеях насчёт бывших нянь и осмотра комнаты Кристины в доме в Хай-Уикоме.

– Я займусь этим, – сказал Найтингейл. – У тебя ведь намечено семейное мероприятие?

– А как насчёт Тайберн? – спросил я.

– Они отпустили Оливию под залог больше часа назад, – ответил Найтингейл. – Она должна вернуться сюда завтра утром. Мне показалось, что Сесилия восприняла это довольно спокойно. Учитывая обстоятельства. Думаю, сегодня ночью нам не грозят катаклизмы на Тайберн.

– Она изменила показания?

– Нет, – сказал Найтингейл. – Она по-прежнему утверждает, что это она предоставила наркотики, которые привели к смерти Кристины. Хотя, честно говоря, я не верю ни единому её слову и, что важнее, Мириам тоже не верит. Не говоря уже о том, что она удивительно туманно описывает, где вообще их достала. – Он кивнул на стол Стефанопулос. – Мириам сказала, что вернётся позже, если тебе понадобится её помощь.

Не помогало и то, что не было никаких вещественных доказательств её причастности к делу, кроме самого факта присутствия на вечеринке. Это наверняка беспокоило Стефанопулос, но я сомневался, что если бы Оливия была семнадцатилетней девчонкой из какого-нибудь района попроще, мы бы тратили столько времени на это дело. У нас было признание, и, подозреваю, мы бы предъявили ей обвинение и оставили разбираться с этим Королевской службе уголовного преследования.

– У меня была минутка проверить родителей по нашим спискам, – сказал Найтингейл.

То есть проверить, не числились ли они членами обеденного клуба «Крокодильчики» во время учёбы в Оксфорде. В отличие от других подобных клубов, этот предпочитал не громить рестораны, а изучать магию под руководством бывшего коллеги Найтингейла по имени Джеффри Уиткрофт. Тем самым он нарушил закон и, что ещё важнее, неписанные правила Безумства. Ему невероятно повезло умереть в своей постели до того, как Найтингейл об этом узнал.

У нас было несколько списков имён в работе. Первый – с подтверждёнными членами начала 1980-х, предоставленный леди Тай, которая в то время получала свой диплом с отличием. Второй – с подозреваемыми в членстве с конца 1950-х и позже, собранный из разных надёжных источников. А еще – люди, которые могли быть членами или были близкими или знакомыми тех, кого мы знали как членов. Как вы понимаете, последний список был огромным и охватывал практически всех, кто учился в Оксфорде после Второй мировой войны. Неудивительно, что Мартин Чорли и Альберт Прайс были в этом списке: Прайс учился в старом колледже Магдалины, где преподавал Уиткрофт, а Чорли был в Ориеле. Одно критическое пересечение было во время учёбы Чорли с Робертом Вайлем, который сейчас отбывал пожизненное за убийство неопознанной женщины. Его поймали, когда он сбрасывал тело в лесу возле Кроули. Мы были уверены, что он связан с «Крокодильчиками», так же как и в том, что он не убивал эту женщину, но доказать ни того, ни другого не могли.

А «Крокодильчики» породили Альберта Вудвилла-Генри, также известного как Первый Безликий, который творил неописуемые вещи с людьми в Сохо в 1960-х, а затем помог другому человеку, который тоже скрывал своё лицо. Я встречался с этим новым парнем пару раз, и он чуть не убил меня оба раза. А Найтингейл, который, как я точно знал, выходил один на один против пары «Тигров», не был уверен о том, кто из них выйдет победителем в честном бою.

Не то чтобы мы собирались доводить дело до честного боя, мы всё-таки полицейские.

Связи пока были довольно шаткими – отцы жертвы и её лучшей подруги оба учились в престижном университете. «Алло, редакция? У нас сенсация!» И кому-то придётся всерьёз зарыться в данные, чтобы выяснить, есть ли там что-то поглубже. Догадайтесь с трёх раз, кому. Но только не сегодня.

– Вы уверены, что у меня есть на это время? – спросил я у Найтингейла.

– Я заверил твою мать, что если ты не появишься, это будет не моя вина, – ответил он.

– Вы говорили с моей мамой?

Найтингейл усмехнулся – у него удивительно озорная усмешка.

– Как твой... – он сделал паузу, как всегда в этом месте. – Как ответственный за твоё ученичество, я обязан держать твоих родителей в курсе твоих успехов.

Он заметил выражение моего лица.

– Только в самых общих чертах, – быстро добавил он. – Для успокоения.

– Вы и с моим отцом говорили?

– Да, я говорил с твоим отцом, – сказал Найтингейл.

– И?

– Я и не знал, что Табби Хейз был ещё и виртуозом на вибрафоне. На самом деле, он однажды играл с Чарльзом Мингусом именно в этом качестве.

Я почувствовал облегчение, по крайней мере, мой отец неизменно не интересовался моей карьерой.

– Постойте, – сказал я. – А о чём именно вы говорили с моей мамой?

– Она проявила большой интерес к семье Темз, – сказал Найтингейл.

Я подавил желание свернуться клубком и спрятаться под столом Стефанопулос.

– Я так понимаю, об внезапной переработке не может быть и речи? – спросил я.

– И поссориться с твоей матерью? – сказал Найтингейл. – Ну уж нет!

***

Если живёшь у реки, говорит Беверли, то тебя обязательно затопит – это издержки ведения дел, цена, которую платишь за благословение вод. Значительная часть лондонского боро Барнс расположена внутри северной петли Темзы, протянувшейся от моста Патни до места, где железная дорога пересекает реку. Однажды, говорит Беверли, они с мамой собираются отрезать эту петлю у основания и сделать один большой остров. Я спросил, когда она думает, что это произойдёт, а она только пожала плечами.

– Рано или поздно, – сказала она.

Ничто так не заставляет почувствовать себя ничтожным, как когда твоя девушка рассуждает в геологических масштабах.

«Бычья голова» стоит в безопасности над искусственной насыпью на южном берегу реки, на расстоянии ширины дороги от воды. Сразу за углом от дома, где Холст сочинял «Планеты», – я знаю это, потому что на доме есть синяя табличка, а Бев однажды заставила меня полчаса ждать, пока она проверяла каких-то троллей поблизости.

Сам паб – это особняк начала викторианской эпохи с французскими окнами и коваными балконами, чтобы создать тот самый сексуальный новоорлеанский стиль. Несмотря на то что его зажали более поздние постройки, он сохранил внутренний двор и каретный сарай сзади – там теперь и играют джаз. Коулмен Хокинс играл в «Голове», как и многогранный Табби Хейз, любимый моим отцом и Найтингейлом, пока в начале 1970-х не отправился на тот свет. Среди других великих гостей были Шорти Роджерс, Бад Шэнк и Бен Уэбстер. А во время джазового возрождения нулевых восходящие звёзды вроде Джейми Каллума и Саймона Спиллетта сделали «Бычью голову» модным местом, чувак. Мой отец играл здесь в прошлом, а теперь это было начало его четвёртой попытки стать джазовой звездой – насколько бы далеко это ни зашло. Это был также дебют его новых зубов, оплаченных мной с помощью кампании на «Кикстартере» и того, что осталось от моих сбережений.

Я был там, когда он проверял свою новую амбушюру, смотрел, как он поднёс трубу к губам, нервно облизнул их языком и выдул одну чистую ноту. Я видел, как он остановился и с недоверием посмотрел на свою трубу, потом на мою мать, которая зажала переносицу, чтобы скрыть слёзы. Затем он улыбнулся мне – и в этот момент, только в этот момент, я простил ему всё, всё – потому что теперь я знал, как выглядит настоящая радость, и я был частью этого.

Это чувство быстро прошло в последующие дни, но музыка осталась, и моя мать была счастлива.

Меня меньше радовало количество внимания, которое выступления моего отца привлекали в деми-монде, но, как заметил Найтингейл, это была моя собственная вина.

– Ты ведь настоял на том открытом дне в Кастер-брук, – сказал он. – Выступление твоего отца явно произвело впечатление.

Вот в чём беда с полицейской работой в любом сообществе – люди, как ни странно, начинают ждать, что ты станешь частью этого сообщества. К счастью, соул-джаз моего отца был недостаточно готичен для самых диких берегов деми-монда, так что я ожидал довольно высокий коэффициент обычного к странному.

Уже стемнело, когда я припарковался на набережной, холодный ветер дул вверх по руслу Темзы, угрожая дождем. Начинался прилив, я чувствовал, как Темза гонит воду вверх по течению и плещется набегая на гальку. Я приехал достаточно рано, Беверли всё ещё была в главном баре.

Я заметил её у окна – она махала мне. На ней был фиолетовый вязаный топ с вырезом настолько широким, что соскальзывал с плеча, дреды она стянула назад фиолетовым шерстяным шарфом в тон. На спинке стула висела куртка цвета бычьей крови. Ей удалось занять столик, несмотря на толпу, и даже оставить для меня свободное место. Как только я сел рядом с ней, незнакомец поставил передо мной полпинты лагера и ушёл.

– Ты хоть платишь за это? – спросил я.

Она наклонилась и прошептала мне на ухо:

– Так близко к приливу я не уверена, что смогла бы их остановить.

Потом она поцеловала меня в губы и представила остальным за столом. Она привела пару своих белых подруг из Куин Мэри, где она начала изучать... слушать курс экологии. Она продала это матери соусом того, что хоть это и не юриспруденция или медицина, но немного похоже на инженерное дело – если прищуриться. И даже Леди Тай не могла придраться к Куин Мэри с точки зрения университетского снобизма. Среди друзей Бев были Дуглас – он был бы ходячим клише хипстера, если бы смог отрастить бороду – и Мелани, из тех круглолицых энергичных людей, которые производят впечатление, что лишь усилием воли удерживаются от того, чтобы не запрыгать по комнате. Однажды я спросил Беверли, говорила ли она им, что она богиня не самой маленькой реки Южного Лондона? Она ответила, конечно же да.

– И? – спросил я.

– Они думают, что я какая-то нью-эйдж чудачка, – сказала она. – Дреды помогают.

Беверли говорила, что люди цепляют первый более-менее подходящий ярлык – неважно, подходит он или нет.

– Слишком много сил объяснять им обратное, разве нет? – сказала она. – К тому же тогда придётся объяснять всякое... А разве мы не должны держаться тише воды?

Потом она выдала фразу в стиле Найтингейла, «Я соблюдаю соглашения и стараюсь не пугать лошадей».

У Беверли было полно друзей в университете, но только эти двое интересовались джазом. Не настолько, чтобы знать моего отца без Википедии, но всё же интересовались.

– И это ради благого дела! – сказала Мелани. Для меня это было новостью, поэтому я посмотрел на Беверли.

– Помощь пострадавшим от лихорадки Эбола! – сказала она.

Помощь маминой родне, подумал я. Но поскольку та составляла как минимум четверть населения Сьерра-Леоне, то считай, всё так и было. И, кстати, было странно – для женщины из народа фула у неё было подозрительно много родственников среди темне и сусу.

Мелани сказала, она всегда хотела работать где-нибудь вроде Сьерра-Леоне после получения диплома – там она могла бы действительно изменить мир к лучшему, что я думаю?

– Пляжи во Фритауне потрясающие! – сказал я. Это вызвало у неё непонимающий взгляд.

Но долго подшучивать над белыми людьми нельзя, вселенная обязательно тебя накажет – в моём случае это случилось, когда моя мать вошла в главный бар, заметила меня и помахала рукой.

Она была одета как с фотографии из прошлого, чёрный свитер с высоким воротом и серые брюки. На шее висели несколько толстых золотых цепей. Я был поражён тем, что они пережили тяжёлые времена семьи, а ещё у неё был качественный парик в стиле восьмидесятых. Не хватало только берета.

Когда я подошёл к ней, она чмокнула меня в обе щёки по-континентальному – это было просто странно.

– Питер кам я а ван ток ту ю (Питер, иди сюда, я хочу поговорить с тобой), – сказала она.

Я вздохнул и позволил увести себя в тихий угол. Когда я был младше, она переходила на крио только когда злилась или хотела, чтобы я что-то сделал – принёс чаю или сходил в магазин. Теперь это знак того, что она собирается обсуждать то, о чём я говорить не хочу.

– Ю эн Беверли дон бин фо лэй даун виз ич азра? (Ты и Беверли уже спите вместе?) – спросила она.

– Маааам! – проныл я.

– А хоп сай ю дэ юз протекшн оо. (Я надеюсь, вы предохраняетесь.)

– Конечно, мы предохраняемся, – сказал я. – И это не твоё дело.

– Ю гет фо тэйк тим эн би кеэфул! (Вы должны быть осторожны и внимательны.)

– Мы всегда осторожны!

Моя мама вдруг посмотрела разочарованно.

– Со ю ван тел ми сей э го тэй бифо а си ми гран пекин дем? (То есть ты хочешь сказать, что пройдёт немало времени, прежде чем я увижу своих внуков?) – спросила она.

– Не уверен, что мы уже на той стадии...

– Бат Анти Кади эн борбор гет ту пекин дем олрэди. (Но у тёти Кади и её парня уже двое.) – сказала мама.

– Знаю! Ты заставила меня пойти на крестины! Помнишь?

– Эн ю биг фо рам. (А ты уже большой.)

– А у него больше свободного времени, – сказал я.

– Э беттэ фо борн пекин уэй ю янг! (Лучше рожать детей, когда ты молод.) – сказала мама. – Это научно доказано.

– Да, мам.

– Ай го лук афта дем. (Я бы за ними присматривала), – сказала она.

– Что?

– Ю борн нау а го менд дэм. (Если вы родите сейчас, я буду с ними нянчиться), – сказала мама. – Так вы оба сможете заниматься своими делами.

Я вдруг задумался, умеет ли моя мама плавать и решусь ли я рассказать Беверли об этом предложении. Не-не-не, подумал я, сейчас это не очень хорошая идея.

К счастью, пришло время выходить через боковую дверь и следовать за чёрной стрелкой, нарисованной на белых кирпичных стенах с надписью «Джазовая комната». По словам моего отца, помещение только что отремонтировали, и акустика стала намного лучше, хотя он скучал по прежнему роялю.

– Джо Харриотт был бы в восторге, – сказал он.

Несмотря на свою роль в истории джаза, это было небольшое пространство с собственным баром и треугольной сценой в углу напротив входа. Бев позаботилась о том, чтобы оказаться в первом ряду, а её друзья нервно держались позади. Она оглянулась на меня через плечо, глаза у неё были тёмные, лукавые, а уголки красивого широкого рта приподнялись в усмешке. Но я хотел остаться у двери – так я мог следить за тем, кто входит.

Волшебники из Безумства или Общества Мудрых, как их называли в те времена, когда над ними нельзя было посмеяться в «Твиттере», так и не научились по-настоящему понимать деми-монд – странное сообщество людей и существ, связанных с магическим миром. Следуя типичной для XVII–XVIII веков мании всё классифицировать, они много рассуждали о пропорциях человеческой и благой или неблагой крови фейри и придумывали названия для всего этого. Большая часть этих теорий была столь же полезна, как учение о светоносном эфире, но это объясняло, почему в некоторых лондонских пабах назвать кого-то гоблином – верный способ получить по лицу. И всё же после двух с лишним лет в Безумстве я обычно узнавал их с первого взгляда.

Этого я узнал сразу, как только он вошёл. Невысокий молодой белый мужчина с острым подбородком и рыжими волосами, зачёсанными назад с гелем. На нём был твидовый пиджак поверх чёрной футболки, штаны в стиле «зомби-хантер» и походные ботинки. Не «Мартинсы», отметил я, а что-то швейцарское, армейское. Я сразу понял, что он хотя бы частично фейри и не из благих. Отчасти благодаря опыту полицейского, отчасти из-за выражения невинного блаженства на его лице, но в основном потому, что в последний раз я видел его, когда он пытался клеить мою тринадцатилетнюю кузину, после чего я провёл по нему полную проверку.

Его звали Рейнард Фоссман, и он был неприятно рад меня видеть.

Он вскинул свою трость в приветствии, я заметил, что она из гикори, а набалдашник – отполированный узел корней. Я подумал было задержать его за ношение оружия, ведь оно не обязательно должно быть таковым по сути – важен же умысел.

– Мистер Фоссман, – сказал я.

– Отлично, – сказал Рейнард и одарил меня лисьей улыбкой. – Вы меня помните.

– Да, помню.

– А как ваша очаровательная кузина? – спросил он. – Надеюсь, всё так же прекрасна?

– Что вам нужно? – спросил я.

– О, мне нужно многое, – сказал Рейнард. – Но в данном случае у меня послание для вашего наставника.

Людям не нравится, когда вы не реагируете на подобное дерьмо. Они могут разозлиться и выйти из зоны комфорта – иногда это приносит полезную информацию или даёт повод арестовать их за нападение на полицейского. Я изобразил самое безразличное выражение лица, но он только склонил голову и посмотрел на меня оценивающе. У него была репутация хитреца – и не только хитреца.

– Передайте ему, – сказал Рейнард, – что я могу свести его с одним человеком, у которого есть вещь, которую он, возможно, захочет купить.

– Что за вещь?

– Последний гроссбух Джонатана Уайлда, – сказал он.

– И что? – спросил я.

– Вы ведь знаете, кто такой Джонатан Уайлд? – спросил Рейнард.

Джонатан Уайлд – самопровозглашённый Генерал ловцов воров. Он прославился тем, что устранил посредников в криминальной цепочке, организовав кражу вашего имущества, его сбыт и последующий возврат вам же. Это была гениальная схема: если вы хотели вернуть своё добро, вам приходилось иметь дело с ним. А если вы были вором и не хотели сотрудничать – вас ждала долгая прогулка к короткой верёвке виселицы Тайберн. Конечно, дело было в XVIII веке, когда джентльмен мог хорошо поужинать, провести время в компании профессиональных дам, а на оставшуюся сдачу с пяти фунтов подкупить судью Высокого суда.