Текст книги "Висельное древо (ЛП)"

Автор книги: Бен Ааронович

Бен Ааронович
Висельное древо

 
По улицам медленно катят колеса,
Нас колокол смерти пугает до слез.
Перчатки надеты, букеты в петлицах —
Так празднично жизнь идет под откос.
Теснятся девицы вдоль каждой дороги,
Во взглядах – сострадание к нашей судьбе.
И все говорят: «Ох, таких бы красавцев
Вести под венец, а не вешать в петле».
Кончено. К «Древу» путь мой закончен,
Судья свой суровый зачитал приговор.
Священник унылый, в мантии черной
О покаянии завел разговор.
За глотку нас туго петля обнимает,
Мы просим толпу: «Молитесь за нас!»
Глаза мешковиной от света скрывают,
Телега отъедет – и пустимся в пляс.
 

Баллада о виселице в Тайберне, записанная Фрэнсисом Плейсом

1. Одна из незначительных работ сэра Роджера

Мне снилось, что я слышу, как мистер Панч радостно смеётся у самого уха, но, проснувшись, я понял, это всего лишь телефон. Номер на экране был мне знаком, поэтому я не удивился, услышав в трубке холодный, аристократичный голос.

– Питер, – сказала Леди Тай, – помнишь наш разговор на Оксфорд-Сёркус?

Я помнил, как она нашла меня после того, как меня засыпало под платформой. Помнил её лицо, склонившееся надо мной, когда меня вытащили, от неё пахло мускатным орехом и шафраном.

– Однажды я попрошу тебя об одолжении. И знаешь, что ты мне ответишь?

– Да, мэм, – сказал я, вспоминая свой тогдашний ответ. – К вашим услугам, мэм, слушаю и повинуюсь, мэм.

Было пять утра, ещё темно. Дождь барабанил по французским окнам в дальнем конце спальни Беверли. Единственный серьёзный источник света – экран телефона. Вторая половина большой кровати пустовала – я был один.

– Одна из подруг моей дочери попала в беду, – сказала Леди Тай. – Я хочу, чтобы ты проследил за тем, чтобы моя дочь не оказалась замешана в последующем расследовании.

«О, чёрт», – подумал я. Вот, значит, какое одолжение.

Она назвала адрес и рассказала всё, что знала о происшествии.

– Ты хочешь, чтобы я доказал непричастность твоей дочери? – уточнил я.

– Ты меня не понял, – ответила Леди Тай. – Мне всё равно, насколько она замешана. Я хочу, чтобы её имя вообще не фигурировало в этом деле.

Она даже не представляла, о чём просит, но я знал, что объяснять бесполезно.

– Понял, – сказал я.

– И ещё, Питер, – добавила Леди Тай. – Найтингейл не должен об этом знать. Это ясно?

– Кристально, – ответил я.

Как только она повесила трубку, я тут же позвонил в Безумство.

– Полагаю, мне всё равно пришлось бы проявить интерес к этому делу, – сказал Найтингейл после моего доклада. – Но я постараюсь изображать неведение до тех пор, пока ты не сочтёшь нужным меня привлечь. – Он сделал паузу и добавил: – И ты дашь мне знать, когда этот момент наступит.

Это был не вопрос.

– Да, сэр, – ответил я и повесил трубку, недоумевая, почему всем необходимо быть такими категоричными в такую рань.

Беверли владеет обеими половинами дома 1920-х годов на Беверли-авеню на юго-западе Лондона. Место странное, полупустое и почти не обжитое. Когда я впервые сюда попал, Беверли сказала, что «вроде как унаследовала» этот дом и пока не решила, что с ним делать. Она спит в комнате на первом этаже с выходом прямо в сад. Там только кровать из «ИКЕЯ» с непроизносимым названием, два разномастных шкафа, старинный комод из красного дерева и персидский ковёр, прикрывающий половину голых половиц.

Я протянул руку и коснулся пустой половины кровати, там ещё сохранился след тепла и едва уловимый запах масла на подушке, Беверли ушла несколько часов назад. Я вздохнул, выбрался из-под тёплого одеяла и поёжился. Французские окна были приоткрыты, в комнату проникал прохладный ветерок и запах дождя. В ванной наверху не было душа, поэтому я быстро ополоснулся из ведра в огромной овальной ванне – по опыту знаю, что в ней легко помещаются двое – и оделся.

Всё, что связано с оперативной работой в столичной полиции, отслеживается. Это значит, нельзя просто открыть терминал ЭВЕЙР и начать искать информацию без веского основания.

Поэтому, пока я наводил блеск на ботинках, я позвонил констеблю Гулид, зная, что она на этой неделе дежурит в выездной группе предварительного расследования.

– Привет, Питер, – сказала она. За её спиной слышался приглушённый шум офиса и деловые разговоры.

Я спросил, не слышала ли она о происшествии в Найтсбридже, подозрительная смерть от наркотиков.

– Зачем тебе это? – спросила Гулид. Я понял, что она уже там.

На заднем плане раздался знакомый громкий голос с манчестерским выговором, кто-то требовал узнать, с кем говорит Гулид. Это был старший инспектор Александр Сивелл. Как старший следователь он вообще не должен был появляться до окончания работы группы предварительного расследования.

– Это Питер, – крикнула Гулид в ответ. – Он интересуется нашей подозрительной смертью.

– Скажи ему, если это не его дело, пусть катится ко всем чёртям! – рявкнул Сивелл.

– У тебя есть интерес к этому делу? – переспросила Гулид.

– Могут быть связанные вопросы, – ответил я. Это было отчасти правдой, ведь речь шла о дочери Тайберн. Я услышал, как Гулид передала это Сивеллу и его недовольное ворчание.

– Скажи ему, пусть тащит сюда свою задницу немедленно! – приказал Сивелл.

– Он хочет, чтобы ты приехал прямо сейчас, – сказала Гулид и назвала адрес.

Перед уходом я выключил телефон и вышел через заднюю дверь в сад. Дождь превратился в мелкую морось, волосы и кожаная куртка тут же покрылись каплями. Сад у Беверли огромный по лондонским меркам, пятьдесят метров до берега реки и он вдвое шире соседских участков. Несмотря на то что световое загрязнение уныло отражалось от низких облаков, я решил не рисковать споткнуться о случайные садовые принадлежности, которыми, я знал, был усеян заросший газон. Я создал верлайт, чтобы осветить себе путь.

Беверли-Брук берёт начало в Уосер-парке на юго-востоке Лондона и течёт через множество парков, спортивных площадок и полей для гольфа, прежде чем встретиться с матерью у Барн-Элмс. Она говорит, что обычно несёт полкубометра воды в секунду, но пару раз бывало и до шести кубометров. И если ей не уделять больше внимания и не дарить иногда бутылочку джина «Джуниперо», она не отвечает за то, куда может пойти этот избыток воды.

Это не угроза, конечно. Но с рекой лучше не шутить, поверьте мне на слово.

В конце сада Беверли есть склон с молодыми побегами ольхи и ясеня, он спускается к реке. Почти везде Брук можно перейти вброд, дно видно сквозь воду. Но здесь есть глубокий омут под плакучей ивой. Поверхность воды была тёмной и холодно отражала мой молочно-голубой светящийся шарик.

– Эй, Бев! Ты здесь?

Кто знает, может быть, она сейчас за километры отсюда, у мамы в Уоппинге или патрулирует Темзу вылавливая бродяг и самоубийц… Или чем там ещё занимаются она и её сёстры?

Но бывало, она выныриваля откликаясь на мой зов, а одныжды даже выпрыгнула, как лосось, – обнажённая и сверкающая – прямо мне объятия, так что всегда стоит попробовать.

На этот раз ответа не было. Только морось да гул Кингстонской объездной дороги за рекой. Я подождал около минуты чтобы потом честно сказать, что ждал пять и пошёл обратно по саду.

Я вышел через боковую калитку мимо «Киа Пиканто» Беверли к своему оранжевому «асбо». Сел за руль, проверил сумку для улик на заднем сиденье и зарядку «Эйрвейв» под приборной панелью, завёл машину и поехал в Найтсбридж.

***

«Уан Гайд-Парк» угнездился рядом с отелем «Мандарин Ориентал», словно стопка офисной мебели, и с тем же изяществом и обаянием, что у внутренностей ксерокса. Пусть даже самого нового, который ещё умеет отправлять факсы и сканировать документы. У меня, как говорит Беверли, есть свои взгляды на архитектуру. Но среди современных зданий встречаются и те, что мне по душе: «Огурец», здание «Ллойдс», даже «Осколок» – несмотря на то, что всякий раз, глядя на него, я жду, что на вершине угнездятся назгулы. Но вот что касается «Уан Гайд-Парк» – тут наш парень сэр Роджер явно просто отрабатывал гонорар. Не то чтобы это было уродливо, просто никакое. Это самый дорогой жилой комплекс в Британии, что лишний раз доказывает, что в недвижимости главное – место, место и ещё раз место.

Само здание состоит из четырёх башен, которые в буклетах именуются «павильонами», и тянется от отеля «Мандарин Ориентал» на востоке до ворот Эдинбург-Гейт в Гайд-парке на западе. Северная и южная стороны выполнены в форме клина, чтобы ловить максимум дневного света. В результате на плане этажа кажется, будто два звёздных разрушителя столкнулись при манёврах. Подъезжая по A4, я заметил, во всём доме не горит ни одно окно, кроме одной квартиры примерно посередине второй башни, так что место преступления искать не пришлось.

С парковкой оказалось сложнее, но секрет того, как избежать штрафа, когда ты полицейский прост – приткнуть свою неприметную машину средней ценовой категории среди клетчатых патрульных машин и фургонов-спринтеров, которые всегда скапливаются у места происшествия. Я нашёл их под странным бетонным навесом у Эдинбург-Гейт. Они перекрыли въезд к лифтам для автомобилей, которые должны спускать дорогие машины жильцов в подземный гараж.

Я читал, что внизу есть частный спортзал, бассейн, корт для сквоша и винные погреба и очень надеялся, что мне туда не придётся спускаться. Не то чтобы я страдал клаустрофобией, просто у меня был практический опыт того, сколько может весить чёртова земля и какой привкус отчаяния остаётся во рту.

Гулид ждала у цилиндрического стеклянного входа в холл. Мы не раз работали вместе, поэтому она набросилась на меня с радостными воплями.

– Неужели ты, блядь, просто не мог взять и свалить? – сказала она.

Я был потрясён.

– Эй! Следи за языком, – сказал я.

– Даже не начинай, – огрызнулась она.

Я заметил, на ней был очень красивый фиолетовый шёлковый хиджаб с серебряной нитью по кайме, жакет в тон и элегантная длинная чёрная юбка. Не похоже, чтобы она собиралась сегодня патрулировать улицы.

– У тебя было свидание? – спросил я.

– Нет. Была на дне рождения.

– Я думал, ты в выездной группе на этой неделе.

– Поменялась. Чтобы попасть на день рождения.

– А-а, – сказал я. – Сочувствую.

– Это будет как с теми «БМВ»? – спросила она.

– Не знаю. Я только что приехал.

Гулид кивнула полицейскому из службы поддержки у входа.

– Внеси его в список, – сказала она ему. И мне, – Тебе тут понравится.

Она провела меня через прозрачную цилиндрическую дверь-шлюз на антресольный балкон и вниз по лестнице в двухсветный холл с кожаными креслами и той самой бессмысленной скульптурой, которую тоннами скупают особо жадные банки. За прозрачными стенами, по слухам пуленепробиваемыми, виднелся небольшой декоративный садик и – за ещё одним слоем защитного стекла – тусклые и опасные улицы Найтсбриджа.

У стойки регистрации стоял подтянутый мужчина с коричневой кожей, чёрными волосами и в добротном костюме из магазина готового платья. Возможно, индонезиец, подумал я. Он умудрялся одновременно выглядеть настороженным и смертельно скучающим, бывший военный или разведчик, что-то в этом духе.

Уровень безопасности показался мне параноидальным, но как говорит мой отец, чем больше у тебя есть, тем больше ты боишься это потерять.

Охранник одарил меня и Гулид кислым взглядом, я ответил дружелюбной улыбкой и бодрым «Доброе утро». Потому что я офицер полиции и если меня не остановят политические соображения или чьи-то связи, моя власть простирается повсюду, даже в цитадели сильных мира сего.

В эту конкретную цитадель мы поднялись в стеклянном лифте по полностью прозрачной шахте, чтобы жильцы могли наслаждаться видом на Гайд-парк, ведь именно за это они выложили по десять миллионов и больше.

Лифт вывел нас в поперечный коридор, где мы исполнили «танец бумажного костюма», торжественность закона сочетается с необходимостью прыгать на одной ноге, пытаясь натянуть дурацкие бумажные штанины на штанины своих брюк. Оказалось, Гулид под юбкой носила легинсы, их вместе с платком она оставила в прозрачном пакете. Когда мы наконец застегнулись в гигиеничных криминалистических костюмах, Гулид повела меня налево, там две двери из красного дерева были подперты портативным штативом для света. За ними оказался короткий коридор с изогнутой дальней стеной и множеством абстрактных картин.

В вопросах интерьера после определённой суммы ты получаешь только рост страховых взносов. Элегантно пропорциональную комнату украсят белёные стены и деревянный пол. Но если форма неудачная, все столики из палисандра с полировкой только добавят уборщицам головной боли. В «Уан Гайд-Парке» я увидел всю базовую архитектурную прелесть обычного муниципального дома – только в увеличенном масштабе. Комнаты были гораздо шире обычных. Но из-за стремления впихнуть в здание как можно больше квартир потолки оказались непропорционально низкими.

За углом мы нашли Сивелла в помещении, которое по плану значилось как «кабинет». Архитекторы спроектировали каждое крыло так, чтобы ловить свет, длинный центральный коридор и боковые комнаты расходились от него наподобие жилок листа. Это означало, стены идут по диагонали, что сильно ограничивает возможности расстановки мебели. Если не хочешь загораживать двери или окна, кровати, шкафы и полки приходится ставить там, где решил архитектор. В кабинете это означало, стол не может быть повёрнут ни к окну ради вида, ни от него ради света. Вместо этого чёрный зеркальный стол на стальных ножках стоял перед такими же стеклянными книжными шкафами. Насколько я мог судить, там хранились несколько бесформенных предметов из стекла и хрома и пара альбомов с мягкой порнографией под видом авангардного ню. Всё ещё в заводской плёнке.

И за этим столом в дорогом кожаном вращающемся кресле развалился Сивелл, его костюм был опасно натянут и делал его похожим на слегка сдувшегося старшего брата Человека-Мишлен.

– Ты заметил, кресло нельзя повернуть до конца? Какая польза от долбанного поворотного кресла, если, блядь, на нём нельзя повернуться? – сказал он. Он заметил, что я пытаюсь прочесть названия книг.

– Не трудись, это всё для вида. Насколько мы можем судить, здесь никто не живёт.

Я посмотрел на фотографию в рамке, молодая белая женщина с собакой.

– Кто владелец? – спросил я.

– Какая-то офшорная компания-однодневка из Джерси, – сказал Сивелл, водя пальцами по нижней части столешницы, видимо, в поисках потайных ящиков. – Мы не сможем это отследить до тех пор, пока ребята из Управления по борьбе с отмыванием денег не вытащат из постели одного из своих экспертов.

Он оставил попытки найти секретный ящик и ткнул пальцем в Гулид.

– Сахра! Звони и дай им пинка!

– С удовольствием! – сказала Гулид и ушла.

– Её брат работает бухгалтером. – сказал Сивелл проводив ее взглядом, – Так что, блядь, ты тут забыл?

Примерно две наносекунды я думал соврать, но у меня не было желания умереть – даже фигурально выражаясь. Конечно, философски говоря, истина – штука скользкая, но всегда надо быть готовым к нюансам.

– Мне поступил сигнал от источника о возможной косвенной причастности «Сокола». – И, поскольку я видел, как Сивелл начал выпрямляться во весь рост, – Леди Сесилия Тайбёрн-Темз считает, её дочь могла быть здесь во время происшествия.

– И она хочет всё замять?

– Да.

– Ты знаешь, что за «происшествие»?

– Передозировка наркотиков.

Сивелл кивнул.

– Значит, ты гадаешь, какого хрена здесь делаю я? – спросил он.

По моей спине пробежала струйка пота.

– Хотели взглянуть на жизнь богатых и бесстыжих? – сказал я.

– Потому что сюда никто не должен был иметь доступ! Ты видел внизу машины ГДО?

Группа дипломатической охраны занимается охраной членов королевской семьи и тех людей, которых правительство Её Величества предпочло бы видеть живыми во время пребывания в Великобритании. Они обычно вооружены и ездят на машинах в красной ливрее, красный цвет означает, они не для того здесь, чтобы разнимать драки, искать вашего потерявшегося ребёнка или сообщать вам время суток.

– Нет, сэр!

– Правда? – сказал Сивелл. – Должно быть, эти ленивые бездельники улизнули за выпивкой.

Он объяснил, что благодаря защищённому входу, пуленепробиваемым стёклам на нижних этажах и полупрофессиональной охране, способной порадовать сердце любого потенциального диктатора, это было как раз то место, где ГДО могли оставить своих особо охраняемых персон.

– Среди них и катарская королевская семья, – добавил Сивелл.

И не беспокоиться о них до тех пор, пока они не решат отправиться за покупками в «Харви Никс», сходить в оперу или разорить какое-нибудь небольшое государство – или чем там ещё занимаются очень, очень богатые люди, когда у них появляется свободное время.

– И вот когда кучка долбанных детишек прошмыгивает в здание, ГДО хотят знать – как. Меня, блядь, будят посреди ночи, – сказал Сивелл. – И приказывают выяснить это под страхом получить нагоняй. Мне? – произнёс он с возмущением. – Нагоняй? И только я подумал, что хуже уже некуда – и тут, блядь, ты.

С кряхтением он поднялся на ноги, отчего кресло ударилось о книжный шкаф за спиной и заставило дребезжать все эти образчики современного искусства.

– Видишь, – сказал он, встав. – Даже откинуться толком нельзя, чтобы немного расслабиться. Хотя, – добавил он, – в соседней комнате есть домашний кинотеатр, который вполне сгодился бы для приватного просмотра.

Должно быть, он заметил, что я потерял нить разговора.

– Как в порномагазинах в старые добрые времена. – медленно произнёс он и покачал головой. – Полагаю, теперь вы получаете свои грязные картинки прямо на телефон.

Я задумался, он так же разговаривает с Гулид? Вряд ли.

Он провёл меня в медиа-комнату – прохладное серо-зелёное помещение, отделанное звукопоглощающим материалом. Там стоял огромный телевизор – шире некоторых экранов в переоборудованных мультиплексах – и элегантный изогнутый диван, который действительно подходил к комнате. Судя по всему, на нём совсем недавно занимались сексом, в центре было V-образное пятно, а декоративные подушки в аметистовых и бирюзовых чехлах были сброшены на пол. В центре журнального столика возвышался остров из винных бутылок, а на полке у блю-рей проигрывателя стояли два бокала, оба белые от дактилоскопического порошка.

– Узри же, – сказал Сивелл. – Дворец дрочки.

– Не думаю, что они тут дрочили, сэр, – сказал я, и Сивелл вздохнул.

– Тебе всегда нужно всё усложнять, да, Питер? – сказал он и изложил детали дела.

В половине первого ночи поступил звонок по номеру 999 от молодого человека с мобильного телефона, он просил прислать скорую помощь и утверждал, что его подруга «Крисси» передознулась и ей нужна помощь. Он был...

– ...истеричен, в отчаянии, – сказал Сивелл, – очевидно не в себе.

Но когда приехала скорая помощь, охрана не пустила их в здание, заявив, что квартира пустует. Бригада скорой сообщила об этом в центр управления, и туда отправили отряд быстрого реагирования. Где он нос к носу столкнулася с парой офицеров ГДО, которые примчались на вызов, потому что местная сигнализация была настроена на прямое оповещение дипохраны. Все набились в лифты, охрана открыла дверь квартиры – и вот она, Кристина Чорли, семнадцати лет, лежит в прихожей посреди припадка.

Её туда притащил её парень Джеймс Мюррей, тоже семнадцати лет. Джеймс сообщил парамедикам и всем присутствующим, «Это были просто "Э", просто "Э"». Он их принимал? Да. Кто ещё был в квартире? Только они двое. О боже, это были просто «Э».

Парочку увезли на скорой, а обе конторы закидывали проблему всё выше по инстанциям, пока она не ударилась в окно спальни главного инспектора Сивелла.

– В переносном смысле, – уточнил Сивелл.

«Прихожая» оказалась той самой широкой клиновидной комнатой с низким потолком и непревзойдённым видом на Гайд-парк. Я уже начал привыкать к количеству денег, выброшенных на мебель, она была расставлена так, словно её выбирали для «Симс». Среди всего этого богатства были и признаки того, что люди развлекались, ещё бутылки, бокалы для вина, пустые целлофановые пакетики, лужа рвоты цвета овсянки в тон шерстяному ковру ручной работы кремового цвета. Явно больше двух человек. Человек шесть-семь, подумал я. Может быть больше, если это были особенно аккуратные подростки.

Но не настолько аккуратные, чтобы не оставить таблетки после того, как они бросились удирать.

– Мы думаем, они ушли сразу после того, как Джеймс Мюррей позвонил 999, – сказал Сивелл. И полиция, и парамедики внесли описание таблеток в базу данных ТИКТАК и получили название – «Волшебные слонята» – а также тревожную информацию о том, что эта марка обычно содержит много ПМА, иначе известного как параметоксиамфетамин или «Доктор Смерть». Не МДМА, то есть – «Экстази», наркотик, который позволяет слушать очень скучную музыку без того, чтобы мозг взорвался от скуки. Серьёзно. ПМА гораздо токсичнее МДМА и действует медленнее, поэтому потребители глотают ещё пару таблеток, думая, что первые не сработали, а потом получают то, что доктор Валид назвал бы «пагубными последствиями».

Учитывая, что Кристина Чорли умерла по дороге в больницу, было важно выяснить, кто ещё принимал «Слонят» на случай, если им понадобится лечение – причём быстро. Прежде чем Джеймс Мюррей сам не отъедет.

Сначала Джеймс пытался утверждать, что он и Кристина были одни в квартире, но пять минут с инспектором Стефанопулос, которая была бесцеремонно вырвана из объятий жены и потому этим утром особенно зла, заставили его тарабанить имена так быстро, что их еле успевали записывать.

– Среди них было имя Оливия Джейн Макаллистер-Темз, – сказал Сивелл. – Теперь у меня есть несколько вопросов, на которые нужно ответить. Как они попали внутрь? Откуда взялись наркотики? И смогу ли я получить результат до того, как это дело превратится в огромную долбанную медийную бурю?

Я присоединился к нему у окна. Светало, густой туман размывал деревья и луга Гайд-парка и город за ним. Сивелл указал вниз на пару статуй во внутреннем садике за комплексом, две бронзовые головы, которые выглядели так, будто их расплющили в гладильном прессе, а потом выскребли мозги.

– Это называется «В ожидании просветления», – сказал Сивелл, глядя на статуи. – Но если хочешь знать моё мнение, это чёртова подделка под «Предгорья Хедлэндс» из «Жёлтой подводной лодки».

Для меня это ничего не значило.

– Господи, как же бездарно тратятся деньги на богачей.

– Вы хотите, чтобы я снял показания с Оливии Макаллистер-Темз? – спросил я.

– Нет, – сказал он. – Я хочу, чтобы это сделала Сахра. – Он небрежно махнул рукой назад, в сторону квартиры. – Ты успел проверить здесь на предмет каких-нибудь ощущений?

Я с достоинством ответил, что провёл предварительную оценку по «Соколу» и не обнаружил ничего, что указывало бы на то , что тут происходило что-то сверхъестественное.

– Слава богу за это, – сказал Сивелл. – В таком случае можешь пойти с Гулид и проследить, чтобы с ней ничего странного не случилось.

Сивелл, как и большинство старших офицеров, осведомлённых о Безумстве, может быть и не любит, когда я использую слово на букву «М», но они не собираются игнорировать то, что может повлиять на ход расследования. Это понятно. Можно не хотеть признавать тот факт, что восемьдесят процентов детоубийств совершают родители, но ты всё равно сделаешь скорбящих маму и папу главными подозреваемыми, пока не докажешь обратное.

– На самом деле, – сказал он, – я назначаю тебя лично ответственным за то, чтобы с ней ничего странного не случилось. Если ты не можешь этого гарантировать, я хочу, чтобы твой босс занялся этим вместо тебя, понятно?

– Да, шеф, – сказал я.

Гулид всегда утверждала, что пошла в полицию на спор. «Моя сестра поспорила со мной, что я не отправлю анкету, – сказала она, когда мы разбирались с делом о призрачных «БМВ», – но я не думала, что меня примут». Когда я спросил про обязательное собеседование, она сказала, что ей просто нечего было делать в тот день. «Что подумали твои родители?» – спросил я. «Они посчитали стартовую зарплату немного низкой». «А твои друзья?» – спросил я, и Гулид сменила тему.

Гулид была одной из немногих избранных Сивелла, одной из его Валькирий. И он был полон решимости продвигать её по карьерной лестнице. Отправить её проводить сложное интервью вроде того с Оливией Макаллистер-Темз было частью испытания, закалки, а частью выражением доверия.

Тайбёрн жила в километре к востоку от «Уан Гайд-Парк», сразу за Шепердс-Маркетом, в пятиэтажном доме эпохи Георгов, чьи элегантные пропорции заставили бы даже самого закоренелого канадского девелопера прослезиться при виде такой красоты – непосредственно перед тем, как выпотрошить здание и заполнить его последним словом из мира безликих интерьеров. Я не мог представить, чтобы Тайбёрн пошла на такое, ей нужна была связь с прошлым, со старыми институтами и традициями города, она считала это своим наследием по праву рождения.

Я позвонил в дверь, и пока мы ждали, мы с Гулид затянули вечное лондонское нытье.

– Посмотри на это место, – сказала Гулид.

– Знаю.

– Сколько по-твоему?

– Восемь миллионов, – сказал я, – Последний раз когда я смотрел.

– Некоторым везёт, – сказала Гулид, на что мой ритуальный ответ был бы «Еще бы!» Но тут входная дверь открылась, и леди Тай посмотрела на нас так, будто мы пришли с яркими буклетами и миссионерским рвением уговорить её сменить поставщика электричества.

Я позволил Гулид вести все разговоры, я хорошо умею работать с коллегами.

Когда леди Тай привела нас на кухню, Оливия сморщила нос и бросила вопросительный взгляд на мать, которая одернула её взглядом исподлобья.

Оливия Макаллистер-Темз была бледной, гораздо светлее меня, с каштановыми волосами, которые спадали естественными локонами, ради которых моя мама пожертвовала бы первенцем. От матери ей достались глаза глубокого коричневого цвета с розоватыми уголками, как у кошки. На ней была огромная янтарная регбийка, доходившая почти до колен, джинсы и фиолетовые шлёпанцы. Рядом с Оливией сидел белый мужчина средних лет, которого леди Тай представила как её адвоката. Он вежливо поднялся, когда мы вошли, и пожал нам руки. Оливия – нет. Мы все сели за кухонный стол.

Вне Лондона современные полицейские предпочитают проводить допросы без стола, так проще считывать язык тела и записывать его на камеру, если между тобой и собеседником нет исцарапанного сигаретами куска ламинированного ДСП. Я задумался, знает ли об этом леди Тай, и поэтому мы не в гостиной, или она просто не хочет, чтобы я рылся в её коллекции блю-рей.

Гулид передала мне бланк для показаний, и мне пришлось рыться в карманах в поисках приличной ручки. Большинство показаний пишутся от руки, поэтому стоит быть придирчивым к пишущим принадлежностям и вырабатывать беглый почерк, я, если что, пользуюсь «Мицубиси Уни-Бол».

Мы начали с «предупреждение плюс два», сначала до смерти пугаем допрашиваемого обычным предостережением – «Вы не обязаны ничего говорить...» – а потом, когда он уже уверен, что его сейчас потащат в камеру, добавляем, «...но вы не под арестом и можете уйти в любой момент». Адвокат важно кивнул, когда Гулид зачитала это, Оливия уставилась в стол, а леди Тай кисло улыбнулась на словах «можете уйти».

Для разминки Гулид спросила, где учится Оливия. В школе Святого Павла – баснословно дорогой частной школе в Хаммерсмите, хотя, поскольку Оливия была приходящей ученицей, это, наверное, стоило всего лишь как годовая зарплата констебля. Она надеялась поступить в Кембридж, но сначала планировался «свободный год», когда она собиралась делать добро где-нибудь в третьем мире.

– Преподавать английский, – сказала она. – Или строить приюты для сирот, я ещё не решила.

– Возможно, в Сомали, – сказала леди Тай. А потом мне: – Или в Сьерра-Леоне.

– Миссис Темз, – сказала Гулид, – я была бы признательна, если бы вы позволили вашей дочери самой отвечать на вопросы.

Я заметил вспышку гнева на лице леди Тай, за которой последовала тень веселья и уважения.

Гулид спросила, где живёт Оливия, единственный ли это её адрес и другие вопросы, ответы на которые она уже знала, но которые позволили ей подобраться к тому, где Оливия была прошлой ночью. Я заметил, адвокат выглядел немного самодовольно, но у него на губах блестел пот. Семейный адвокат, решил я, больше привык к сделкам с недвижимостью и управлению состоянием леди Тай, чем к полицейским допросам.

– Ваша мама была здесь прошлой ночью? – спросила Гулид.

Оливия замялась и бросила взгляд на мать, которая пристально смотрела на Гулид.

– Да, – сказала Оливия. – Насколько я знаю.

– А ваш отец тоже был дома? – спросила Гулид.

– Он за границей, – сказала леди Тай.

Гулид спросила, где он сейчас.

– Это имеет отношение к делу? – спросил адвокат.

– Просто уточняем хронологию событий, – сказала Гулид.

– Он в Дубае, – сказала леди Тай. – По контракту.

– Вот как? – сказала Гулид. – Какого рода контракт?

– Он инженер-строитель, – сказала леди Тай и, глядя прямо на меня, добавила, – Он специализируется на гидрологии, системах управления водными ресурсами и тому подобном. – Она снова повернулась к Гулид. – Он лучший в своей области.

Мы с Гулид всё это знали, не только потому что запросили проверку по базам до приезда, и не только потому что я по привычке веду досье на все Реки, но и потому что Беверли как-то напилась и полночи жаловалась мне на леди Тай и её «идеального чёртова мужа». По словам Бев, в глазах её мамы Джорджа Макаллистера-Темза могли улучшить только две вещи, диплом врача и чуть более тёмный загар.

– А чем вы занимаетесь? – спросила Гулид.

– Детектив? – сказал адвокат, глядя на неё.

– Мне любопытно.

– Разве скворец вам не рассказал? – спросила леди Тай.

– Скворец?

Леди Тай кивнула в мою сторону.

– Ваш коллега.

– Она заседает в куче всяких общественных советов... всяких комитетах, – сказала Оливия, глядя в точку на столе между нами. – И директор примерно миллиона компаний.

– Пяти, – сказала леди Тай. – Я неисполнительный директор пяти фирм.

– То есть вы не Богиня Реки Тайбёрн? – спросила Гулид.

Я поморщился, Оливия закатила глаза, но к счастью леди Тай была в игривом настроении.

– Это не совсем работа, не так ли? – спросила она. – И к делу не относится.

Адвокат открыл рот, чтобы что-то сказать, но Гулид быстро повернулась к Оливии и спросила, сколько людей было в квартире.

– Не знаю, – сказала Оливия.

– Понятно, – сказала Гулид. – Давайте начнём с тех, кого вы знаете.

Оливия поёрзала на стуле как пятилетняя, именно поэтому адвокаты советуют держать рот на замке во время допроса. Она заставила Гулид попотеть, но в конце концов подтвердила, что она вместе с несколькими другими была в квартире. Она не знала погибшую Кристину Чорли и не знала, как компания попала в «Уан Гайд-Парк».