Текст книги "Эротические истории пенджабских вдов"

Автор книги: Бали Джасвал

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 19 страниц)

– Мин, я понятия не имела!

– Я сказала ей, что выйду замуж исключительно за мужчину из состоятельной семьи, и она ответила: «Тогда, возможно, ты не найдешь себе пенджабского жениха». Она, конечно, шутила.

Минди усмехнулась, но во взгляде ее светилась тревога.

– Я могу вам помогать, – сказала Никки.

– Тебе самой надо на что-то жить.

– Новая работа принесет дополнительный доход. Я могу переводить вам деньги раз в две недели… – Никки осеклась, осознав, что она только что натворила. Ведь она собиралась откладывать приработок на случай, если «О’Райлис» вылетит в трубу. Тогда ей понадобятся деньги, чтобы перекантоваться – хотя бы снять квартиру, поскольку возвращаться домой слишком унизительно. – Совсем немного, – прибавила девушка.

Минди явно обрадовалась.

– Главное – готовность. Признаться, я от тебя такого не ожидала. Очень ответственно с твоей стороны. Спасибо.

В соседней комнате мама включила погромче любимый сериал, и по дому разнеслись затейливые пронзительные звуки индийской песни. Минди снова открыла кран. Никки стояла рядом, пока сестра энергично мыла посуду, взметая в воздух клочья мыльной пены. Когда они оседали на столешницу, Никки вытирала их ладонью.

– Возьми полотенце, – велела Минди. – Ты оставляешь следы.

Никки послушалась.

– Так когда ты встречаешься с Правином?

– В пятницу.

– Мама, наверное, рада-радешенька?

Минди пожала плечами. Покосившись на мать через дверь кухни, она понизила голос.

– Да, но вчера вечером я разговаривала с ним по телефону.

– И?..

– Он спросил, хочу ли я работать после замужества.

– Черт побери! – воскликнула Никки, швыряя кухонное полотенце на стол и поворачиваясь к Минди. – И что ты ответила?

– Сказала, что хочу. Похоже, он был не в восторге.

– И ты все равно с ним встретишься?

– Чтобы судить о человеке, надо познакомиться с ним лично, разве не так?

– Я бы и взглядом не удостоила тех чудаков, чьи анкеты видела в храме, – заметила Никки.

– Но это же ты, – возразила Минди. – Ты со своим феминизмом.

И одним небрежным движением кисти она отмахнулась от сестры и ее убеждений.

Чтобы не затевать очередной спор, Никки молча домыла свою порцию посуды. Но только тихонько выскользнув в садик за домом, чтобы выкурить после ужина сигарету, девушка ощутила, что может наконец перевести дух.

* * *

На следующий день Никки приехала в досуговый центр Сикхского землячества пораньше, чтобы подготовить класс. Помещение оказалось столь же скромное, как и кабинет Кулвиндер Каур. Два ряда столов и стульев перед пустой белой доской. Девушка передвинула мебель: Олив сказала, что расстановка мебели в форме подковы помогает создать благоприятные условия для дискуссии. Никки охватило волнение, когда она представила себе аудиторию, полную женщин, пишущих истории своей жизни.

Для первого занятия Никки подготовила вводное задание. Каждая ученица должна будет сочинить законченный эпизод в десяти простых предложениях. Затем к каждому предложению надо будет добавить какую-нибудь деталь, например диалог или описание.

К семи с четвертью Никки успела несколько раз измерить класс шагами, дважды выглянуть в пустой коридор и пять раз вытереть доску. Она уставилась на пустые стулья. Может, это какой-то изощренный розыгрыш?

Когда девушка начала расставлять столы в прежнем порядке, в коридоре послышались чьи-то шаги. От громких, размеренных звуков сердце у нее заколотилось сильнее. Она ведь в этом обшарпанном здании совсем одна. Никки выдвинула перед собой стул, приготовившись воспользоваться им при необходимости.

В класс постучали. Через дверное стекло Никки увидела женщину с шарфом на голове. Просто-напросто заблудившаяся старушка! Никки и в голову не пришло, что это одна из ее учениц, пока та не вошла и не села.

– Вы явились на занятие литературного кружка? – спросила Никки по-пенджабски.

– Да, – кивнула пожилая дама.

Никки решила, что уточнять: «Говорите ли вы по-английски?» – невежливо.

– Похоже, сегодня вы моя единственная ученица, – заметила Никки. – Что ж, начнем.

Она повернулась к доске, но женщина вдруг сказала:

– Нет, остальные скоро придут.

Через двадцать пять минут в класс вошли еще несколько дам преклонного возраста. Одна за другой они заняли места, не извинившись за опоздание. Никки откашлялась.

– Занятия начинаются ровно в семь вечера, – объявила она. Ученицы изумленно воззрились на нее. Никки поняла, что этим солидным женщинам никогда не доводилось выслушивать подобное от молоденькой девицы. Пришлось идти на попятный. – Если это время не совпадает с расписанием автобуса, мы будем начинать в половине восьмого. Если вам удобно, конечно.

Ответом были несколько кивков и общий одобрительный ропот.

– Давайте познакомимся, – сказала Никки. – Начну с себя. Меня зовут Никки. Мне нравится писать, и я с нетерпением предвкушаю возможность научить этому вас.

Она кивнула первой женщине.

– Притам Каур, – представилась та. Она, как и некоторые другие, носила белый шальвар-камиз, что указывало на ее вдовство, волосы спрятала под шарф, окаймленный белыми кружевами, а у ног положила клюку с лавандовыми узорами.

– Для чего вы записались в кружок, Притам? – спросила Никки.

При звуке своего имени Притам поморщилась – остальные приняли удивленный вид – и сухо произнесла:

– Для вас биби Притам, юная леди. Или тетушка. Или Притам-джи.

– Разумеется. Простите, пожалуйста, – смутилась Никки. Ничего не поделаешь: ученицы оказались старше преподавательницы, и обращаться к ним следовало уважительно.

Притам кивнула, принимая извинения.

– Мне нужно научиться писать, – ответила она на вопрос. – Я хочу переписываться по Интернету со своими внуками в Канаде.

Странно. Похоже, эта женщина думает, что программа занятий включает в себя написание писем и обучение пользованию электронной почтой.

Никки кивнула следующей женщине.

– Я Тарампал Каур. Хочу писать, – просто сказала женщина. У нее были маленькие, плотно сжатые губы, точно она вообще не собиралась говорить. Никки невольно задержала взгляд на Тарампал: как и женщины постарше, она носила белые одежды, но на лице ее не было ни единой морщинки. Никки прикинула, что ей чуть за сорок.

Соседка Тарампал, с рыжевато-коричневыми крашеными прядями в волосах и розовой помадой в тон сумочке, тоже выглядела намного моложе остальных. Цветные пятна аксессуаров ярко выделялись на фоне простого кремового камиза. Она представилась по-английски с едва заметным индийским акцентом:

– Меня зовут Шина Каур. Я умею читать и писать по-пенджабски и по-английски, но хочу подтянуть свой уровень. И если ты будешь звать меня биби или тетушка, я повешусь, потому что всего на десять-пятнадцать лет старше тебя.

Никки улыбнулась.

– Очень приятно познакомиться, Шина.

Затем настала очередь пожилой женщины, высокой и худой.

– Арвиндер Каур. Я хочу научиться писать всё. Рассказы, письма – всё.

– Манджит Каур, – не дожидаясь приглашения, сообщила свое имя следующая ученица с выпуклой родинкой на подбородке, из которой торчали тонкие волоски, и приветливо улыбнулась Никки. – Ты будешь учить нас и основам бухгалтерского учета?

– Нет.

– Я хотела бы научиться писать, а также заполнять квитанции. Их так много.

Остальные дружно зашептались: квитанций и впрямь ужасно много!

Никки подняла руку, призывая класс к тишине.

– Я совершенно не разбираюсь в бухгалтерском учете. Моя задача – вести литературный кружок и создать творческое содружество.

Женщины непонимающе уставились на нее.

Девушка откашлялась.

– Насколько я поняла, среди вас есть те, кто владеет английским не настолько хорошо, чтобы уверенно писать на нем. Кто относится к этой категории? Неуверенно владеющих английским.

И она подняла руку, наглядно демонстрируя, что нужно сделать. Руки подняли все вдовы, кроме Шины.

– Ничего страшного, – сказала Никки. – Собственно, если вы предпочитаете писать рассказы на пенджабском, я могу переориентироваться. Все равно кое-что теряется при переводе.

Ученицы продолжали таращиться на девушку, и ей стало не по себе. Наконец руку подняла Арвиндер.

– Извини, Никки, как мы будем писать рассказы?

– Хороший вопрос, – девушка повернулась к своему столу и взяла стопку бумаги. – Сегодня мы потеряли немного времени, давайте же начнем.

Она стала передавать бумагу и объяснять задание. Женщины полезли в сумки и достали ручки и карандаши.

Никки отвернулась к доске, чтобы записать несколько важных пунктов на второе занятие.

– Следующий урок во вторник, с половины восьмого до девяти. Не опаздывайте.

Она написала это не только по-английски, но и по-пенджабски, считая, что проявила достаточную предупредительность и гибкость. А потом обернулась, ожидая увидеть, как ученицы, склонившись над листками, что-то усердно строчат, но те сидели в прежних позах. Манджит и Притам стучали ручками по столу и переглядывались. На лице Тарампал было написано явное раздражение.

– Что такое? – спросила Никки.

Молчание.

– Почему никто не пишет?

Опять молчание. Затем подала голос Тарампал:

– А как мы будем писать?

– Что вы имеете в виду?

– Как мы будем писать, – повторила Тарампал, – если ты нас еще не научила?

– Я пытаюсь вас научить, но ведь надо же с чего-то начинать, правда? Понимаю, это трудно, но хотя я собираюсь помогать вам сочинять ваши рассказы, начать вы должны сами. Всего с нескольких предложений…

Взгляд Никки упал на Притам, и она осеклась. Старушка неловко сжимала в руке карандаш, точно ребенок в детском саду. И в тот момент, когда Арвиндер начала собирать свои вещи, девушку осенило.

* * *

– Вы знали! – воскликнула Никки, как только Кулвиндер взяла трубку. Утруждать себя традиционным «сат шри акал» девушка не стала: она не собиралась выражать этой хитрой тетке свое почтение.

– Знала что? – спросила Кулвиндер.

– Эти женщины не умеют писать!

– Само собой. Вы должны их научить.

– Они. Не умеют. Писать, – Никки не хватало слов, чтобы уничтожить показное спокойствие Кулвиндер. – Вы меня обманули! Я думала, что буду преподавать литературное мастерство, а не грамоту! Ни одна из них не способна вывести даже собственное имя.

– Вы должны их научить, – повторила Кулвиндер. – Вы сами говорили, что хотите учить писать.

– Я имела в виду – сочинять! Писать рассказы. А не буквы!

– Так научите их писать, и тогда они смогут написать какой угодно рассказ.

– Вы хоть представляете, сколько времени это займет?

– Занятия два раза в неделю.

– Тут двумя занятиями в неделю не обойтись. И вы это понимаете.

– Они очень способные ученицы, – заметила Кулвиндер.

– Вы шутите?

– Вы ведь тоже не родились писательницей? Разве вам не пришлось сначала учить алфавит? Что, это очень трудно?

Никки уловила презрение в голосе Кулвиндер.

– Послушайте. Вы пытаетесь доказать свою правоту, я понимаю. Я современный человек и думаю, что могу сделать все, что захочу. Да, могу.

Вообще-то Никки собиралась заявить Кулвиндер, что увольняется, но слова застряли у нее в горле. Она задумалась; живот скрутило от знакомого ощущения тревоги. Уйти с этой работы означает отказать в помощи маме и Минди. Хуже того, они узнают, что Никки сдалась после первого же урока, и окончательно утвердятся во мнении, что она ничего не доводит до конца, поскольку просто-напросто бездельница, избегающая ответственности. Никки вспомнила обветшалый паб и представила, как Сэм, заваленный ворохами счетов, виноватым тоном сообщает ей об увольнении.

– В объявлении о вакансии указана ложная информация. Я могу пожаловаться, – наконец проговорила девушка.

Кулвиндер фыркнула, точно понимая всю несостоятельность угрозы.

– Кому? – с вызовом поинтересовалась она и стала ждать ответа, но не дождалась. Ее посыл был ясен: Никки на ее территории и должна играть по ее правилам.

* * *

Зимой темнеет рано. Вечерние тени и огни светофоров скрадывали контуры улиц. Кулвиндер спешила домой, анализируя прошедший день. Ей было стыдно, что она обманула Никки, но реакция девицы вызывала еще и злость. Поразмышляв над их разговором, Кулвиндер поняла, что ее до глубины души возмущает нахальная привередливость юной особы. «Как вы смели предложить мне обучать этих тупиц?» – будто говорила она.

Двухэтажный кирпичный дом Кулвиндер находился в конце Энселл-роуд. В погожие дни из окна ее спальни была видна золотая вершина великолепного купола гурдвары. Справа жила молодая пара с двумя маленькими детьми – вечерами женщина с малышами, глуповато хихикая, сидела на крыльце, пока не возвращался глава семейства. Дом справа занимали супруги с сыном-подростком, им принадлежала большая собака, которая принималась выть, едва хозяева отправлялись по делам, что случалось каждое утро. Кулвиндер приучила себя мысленно перебирать подробности жизни ближних и дальних соседей: всё что угодно, лишь бы не думать о том доме напротив.

– Я пришла!

Она помолчала, ожидая отклика от Сараба. Заставая мужа над нераскрытой пенджабской газетой, погруженным в глубокое молчание, Кулвиндер испытывала настоящую боль.

– Сараб? – позвала она у подножия лестницы. Муж что-то буркнул в ответ. Кулвиндер положила вещи и отправилась на кухню готовить ужин. По пути она мельком посмотрела, не раздвинул ли Сараб шторы в гостиной. Сегодня утром он предложил распахнуть их пошире, чтобы в комнате стало светлее и ему не нужно было включать свет, чтобы почитать газету. «Не надо, – запротестовала Кулвиндер. – У меня от яркого света голова болит». Нет, не тусклое английское солнце, а маячивший за окном дом номер шестнадцать заставлял ее страдать. И они оба знали это.

Кулвиндер выставила тарелки и миску с далом, достала из холодильника ачар и накрыла на стол. За все годы пребывания в Англии не было для нее большей отрады, чем простота пенджабской трапезы. Сараб занял свое место, и супруги молча поужинали, после чего муж включил телевизор, а жена принялась мыть посуду. Майя обычно помогала матери, но однажды, задержавшись в своей комнате, спросила: «А почему бы папе тоже не подключиться к готовке и уборке?» Подобные вопросы в молодости приходили в голову и самой Кулвиндер, но посмей она предложить отцу или братьям заняться домашним хозяйством, ее бы хорошенько вздули. Поэтому она схватила дочь за руку и потащила на кухню.

Покончив с делами, Кулвиндер прошла в гостиную и села рядом с мужем. Телевизор работал совсем тихо, но это не имело значения: показывали какое-то английское шоу, и то, над чем смеялись британцы, не вызывало смеха у пенджабки.

Она повернулась к Сарабу и попыталась завести разговор.

– Сегодня случилось кое-что странное. Недоразумение с кружком, который я организовала, – Кулвиндер на минуту умолкла. «Кружок, который я организовала». Как приятно произносить это вслух. – Девушка, которую я наняла преподавать, думала, что будет учить женщин писать мемуары, но те, кто пришел в кружок, и грамоты не знают. Я давала объявление о занятиях по писательскому мастерству. И только когда женщины начали интересоваться, поняла, что они не в состоянии написать даже собственное имя, но что мне было делать? Давать им от ворот поворот? Это неправильно. В конце концов, моя задача – помогать сестрам по общине.

Это было правдой лишь отчасти. Кулвиндер толком не объяснила женщинам, чем именно они будут заниматься в кружке. «Писать, читать и все такое», – говорила она, выдавая бланки заявлений.

Сараб кивал, но взгляд его оставался пустым. Потом он уставился на экран. Кулвиндер посмотрела на часы и поняла, что ей, как и в любой другой вечер, предстоит убить еще много часов, прежде чем она решит, что можно ложиться спать. Тем временем дождь прекратился.

– Не хочешь пройтись? – обратилась она к мужу. Прогулки после ужина вошли в привычку еще в Индии. – Это полезно для пищеварения, – Кулвиндер почувствовала себя глупо: с чего ей пришло в голову уговаривать Сараба? Но сегодня ей действительно хотелось побыть с ним. Конфликт с Никки напомнил Кулвиндер перепалки с дочерью.

Даже не взглянув на жену, Сараб проговорил:

– Иди одна.

Кулвиндер прошла по Энселл-роуд и свернула на главную улицу района с кучкой магазинов, освещенных продолговатыми люминесцентными лампами. В «Свадебном бутике Шанти» компания молодых женщин примеряла браслеты, вертя запястьями, чтобы свет играл на полировке. Владелец соседней лавки, где торговали масалой,^[14] терпеливо выпроваживал посетителей – довольную английскую пару, накупившую пузырьков с красными и желтыми порошками. Поодаль тусовались подростки в дутых черных куртках, оглашая воздух выкриками и смешками: «Ага. Ха! Ну ты придурок!»

Кулвиндер несколько раз поздоровалась с проходящими мимо пенджабками, но в основном не смотрела на встречных. До гибели Майи она часто болтала с женщинами на улице, превращая ежедневную прогулку в продолжительное светское мероприятие. Если приятельницы были с мужьями, то мужчины, включая Сараба, образовывали отдельную группу. По дороге домой супруги делились услышанным, и Кулвиндер часто замечала, что мужчины и женщины обсуждают одно и то же: свадьбы, рост цен на продукты и бензин, эпизодические скандалы. Теперь она предпочитала не останавливаться – не было необходимости: люди подходили к ней лишь изредка, чтобы выразить свои соболезнования. Большинство просто отводили глаза. Они с Сарабом стали белыми воронами, подобно вдовам, женщинам в разводе и опозоренным родителям, которыми они так боялись стать.

На светофоре Кулвиндер помедлила, свернула за угол и отыскала скамейку. От торговой тележки неподалеку поднимался сладкий запах жареного джалеби.^[15] Разминая шершавые, как наждак, ступни, женщина стала размышлять о Никки. Очевидно, эта девица не местная, иначе не стала бы вести себя так непочтительно. Ее родители, верно, прибыли из большого города – Дели или Бомбея – и задирали носы перед пенджабцами, нашедшими пристанище в Саутолле. Кулвиндер отлично знала, каково мнение остальных лондонцев о Саутолле, – досыта наслушалась разных комментариев, когда они с Сарабом решили переехать сюда из Кройдона. «Понаехали тут из деревни, провинциалы неотесанные, и устроили в Лондоне еще один Пенджаб». «Лучше мы и придумать не могли», – заявил Сараб, когда они распаковывали последнюю коробку с вещами. Кулвиндер согласилась; удобства их нынешнего местожительства – рынки специй, болливудские кинотеатры, гурдвары, тележки с самосой на Бродвее^[16] – несказанно радовали ее. Майя косилась на все это с подозрением, но ее родители уверяли себя, что мало-помалу дочь привыкнет. Когда-нибудь ей самой захочется растить здесь своих детей.

Слезы навернулись Кулвиндер на глаза и затуманили взгляд; в этот момент перед ней медленно остановился автобус, его передняя дверь распахнулась. Водитель выжидающе посмотрел на женщину. Она помотала головой и махнула рукой, чтобы он ехал дальше. Из горла у нее вырвалось рыдание, но гул двигателя заглушил его. Зачем так терзаться? Иногда Кулвиндер невольно увлекалась, в подробностях представляя себе жизнь Майи такой, какой она могла бы быть, с самыми обыденными вещами вроде оплаты продуктов или замены батареек в телевизионном пульте. Чем незначительнее были эти детали, тем больнее становилось оттого, что Майя никогда уже не сделает этого. Ее история закончилась.

Когда Кулвиндер успокоилась, на улице заметно похолодало. Женщина вытерла глаза и несколько раз глубоко вздохнула. Почувствовав себя достаточно спокойной и здравомыслящей, она встала и побрела к дому. Переходя Куин-Мэри-роуд, Кулвиндер заметила полицейского. И оцепенела. Что же делать? Повернуться и пойти обратно? Или продолжать путь? Она застыла посреди проезжей части, но тут для пешеходов загорелся красный свет и машины принялись сигналить, что было еще хуже, потому что люди стали замедлять шаг и таращиться на нее. Полицейский начал осматриваться в поисках источника беспорядка, и наконец его взгляд остановился на Кулвиндер.

– Никаких проблем, – пробормотала она. Полицейский вышел на дорогу и решительным жестом велел автомобилям оставаться на месте. Затем поманил Кулвиндер к себе.

– Всё в порядке? – осведомился он.

– Да, – ответила женщина. Она держала дистанцию и избегала смотреть стражу порядка в глаза. На тротуаре скопилась небольшая кучка зевак, высыпавших из магазинов, чтобы поглазеть на происшествие. Кулвиндер хотелось разогнать их. «Не лезьте не в свое дело!»

– Вы просто гуляете?

– Да, просто гуляю.

– Полезное занятие.

Кулвиндер кивнула, все еще чувствуя на себе праздные взгляды. Быстро осмотрела зевак, чтобы понять, кто за ней наблюдает. В отличие от Майи, она никогда не считала Саутолл рассадником сплетен. В большинстве своем люди просто делились безобидными наблюдениями. Проблема в том, что Кулвиндер не могла допустить, чтобы ее видели разговаривающей с полицейским. Кто-то может невзначай обмолвиться об этой сцене знакомому или супругу, тот расскажет еще кому-нибудь, и пойдет-поедет…

– Вы уверены, что с вами все в порядке? – спросил полицейский, уставившись на женщину.

– Да-да, всё хорошо, спасибо, – ответила она. Подыскала английское слово: – Великолепно.

– Тогда впредь переходите дорогу осторожнее. Юнцы любят гонять по Бродвею, а иногда сворачивают на большие улицы вроде этой.

– Буду осторожна. Спасибо, – Кулвиндер заметила, что к ним приближается супружеская пара средних лет. С такого расстояния ей было не разглядеть, кто это, но они наверняка увидят, как она разговаривает с полицейским посреди дороги, и если узнают ее, непременно спросят друг друга: «Что она на сей раз натворила?»

– Берегите себя, – крикнул полицейский ей вслед, когда она торопливо направилась домой.

Когда Кулвиндер вернулась, Сараб был наверху. Она тихонько навела порядок среди обуви в маленьком кружке света, который муж оставил для нее включенным в прихожей. Потом проверила, где еще нужно прибраться: разумеется, следует взбить диванные подушки, и Сараб наверняка оставил в раковине стакан. Эти немудреные хлопоты успокаивали Кулвиндер. Закончив приборку, она с грустью подумала, что становится параноиком. Каковы шансы, что ее заметят? Саутолл не настолько мал, даже если порой так кажется. Невозможно предсказать, с кем столкнешься, выйдя из дома. Кулвиндер избегала появляться на другой большой улице, потому что ее засекли там, когда она приходила в юридическое бюро (хотя беспокоиться было не о чем, ведь адвокат тараторил исключительно про гонорар и абсолютное отсутствие гарантий). Если придется менять маршрут всякий раз, как увидишь того, с кем предпочитаешь не встречаться, лучше целыми днями торчать в гостиной с задернутыми шторами.

Но той же ночью – Сараб мирно похрапывал, а Кулвиндер лежала с широко открытыми глазами – ее мобильник вдруг замигал. Звонили с неизвестного номера. На другом конце раздался голос, который был ей хорошо известен:

– Сегодня видели, как ты разговариваешь с полицейским. Еще раз такое случится – тебе несдобровать.

Кулвиндер попыталась оправдаться, но звонивший, как обычно, повесил трубку до того, как она успела раскрыть рот.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

– В Лондоне хороших мужиков не осталось, – заметила Олив. – Ни одного.

Сидя на высоком табурете, она окидывала презрительным взглядом публику, пока Никки вытирала стойку, проклиная про себя компанию шумных парней, которые битый час фальшиво горланили футбольные песни и пьяно подмигивали ей.

– Их полно, – заверила ее Никки.

– Полно всякого отребья, – отрезала Олив. – А может, тебе хочется, чтобы я встречалась со Стивом, у которого дед расист?

– Я предпочту, чтобы ты всю оставшуюся жизнь провела в одиночестве, – призналась Никки. «Стив, у которого дед расист» был завсегдатаем паба и все свои ксенофобские высказывания начинал с слов: «Как сказал бы мой дед…» Он полагал, что подобный способ оправдать собственный расизм гарантирует ему безопасность. «Как сказал бы мой дед, – заявил он как-то Никки, – то ли у тебя от природы такой цвет кожи, то ли ты проржавела. Конечно, я бы никогда так не выразился. Но мой дед называл брюки цвета хаки „штаны паки“, он ведь искренне полагал, будто защитную расцветку так назвали из-за цвета кожи пакистанцев. У меня ужасный дедуля».

– Вон нормальный парень, – сказала Никки, кивнув на высокого мужчину, присоединившегося к компании за столиком в углу. Тот сел и хлопнул одного из своих приятелей по плечу. Олив вытянула шею, чтобы посмотреть.

– Неплох, – одобрила она. – Немного смахивает на Ларса. Помнишь его?

– Ты имеешь в виду Лааша? Он нам раз сто объяснял, как правильно произносить его имя, – ответила Никки. Швед Ларс приехал в Англию по обмену и поселился в семье Олив, когда подружки учились в двенадцатом классе. – В том году я безвылазно торчала у вас – якобы делала вместе с тобой уроки.

Только эта хитрость позволяла выуживать у родителей разрешение чуть не каждый вечер проводить у Олив.

– Наверняка этот красавчик уже занят, с моей-то невезучестью, – проговорила Олив.

– Пойду разведаю, – сказала Никки. И, обойдя несколько столиков, направилась к объекту интереса Олив. – Желаете чего-нибудь? – осведомилась она.

– Конечно, – пока мужчина делал заказ, Никки заметила у него на пальце обручальное кольцо.

– Увы, – сказала она, вернувшись к Олив. Потом налила подруге за счет заведения и, поскольку ее смена закончилась, обогнула барную стойку и устроилась рядом с Олив.

Та вздохнула.

– Может, мне тоже стоит задуматься о браке по договоренности? Как прошло тогда свидание твоей сестрицы?

– Полный провал. Этот тип говорил только о себе, а потом устроил скандал из-за того, что им подали воду без ломтиков лимона. Видимо, пытался продемонстрировать Минди, что привык к обслуживанию по высшему разряду.

– Весьма прискорбно.

– На самом деле оно и к лучшему. Я опасалась, что Минди согласится на первого же подвернувшегося холостого пенджабца, но сестрица сказала, что в конце вечера вежливо и твердо дала ему от ворот поворот.

– Возможно, ты влияешь на Минди гораздо больше, чем она сознает, – заметила Олив.

– Я тоже так подумала, но тетушка Гита, которая и порекомендовала этого прекрасного молодого человека, на другой день облила маму презрением при встрече в магазине. Минди чувствовала себя ужасно и позвонила ей, чтобы извиниться. А тетушка Гита пристыдила ее и заставила записаться на «Пенджабские блиц-свидания». Эта штука совсем не для Минди, но она не посмела отказаться.

– Ой, тут не угадаешь, с кем и где может познакомиться Минди. На блиц-свиданиях у нее отличные шансы. Пятнадцать мужчин за один вечер? Запиши меня тоже. Там есть шанс неплохо повеселиться. А если нет – она в любой момент может встать и уйти. Я так и делаю.

– По мне, так это просто кошмар какой-то. Пятнадцать пенджабцев в поисках подходящих жен! При регистрации Минди должна была сообщить организаторам свою касту, диетические предпочтения и оценить свою религиозность по шкале от одного до десяти.

Олив расхохоталась.

– У меня по любой религии минус три, – заявила она. – Я была бы ужасной кандидаткой.

– Я тоже, – ухмыльнулась Никки. – У сестры баллов шесть или семь, хотя, сдается мне, она, не задумавшись, преувеличит свою религиозность, чтобы угодить подходящему жениху. Но меня беспокоит, что Минди делает это для такой абстрактной тетушки Гиты.

– Ну, сейчас тебе должно быть совсем не до Минди, – возразила Олив. – Ведь завтра ты будешь учить старушек азбуке.

Никки застонала.

– С какого конца мне за это взяться?

– Говорила же, у меня полно учебников по английскому, я тебе одолжу.

– Твои учебники для седьмого класса. А эти женщины начинают с нуля.

– Хочешь сказать, твои ученицы не смогут прочесть даже дорожный указатель? Или заголовок в теленовостях? Как же они умудрились столько лет прожить в Англии?

– Наверно, всегда могли прибегнуть к помощи мужей. А в обычной жизни пользуются только пенджабским.

– Но твоя мама никогда не зависела от твоего папы в такой степени.

– Родители познакомились в университете в Дели, и у мамы есть собственные средства. А эти женщины выросли в деревне. Большинство из них не умеют написать свое имя даже по-пенджабски, что уж говорить об английском.

– Не могу представить, чтобы я прожила так всю жизнь, – проговорила Олив и отпила большой глоток пива.

– Помнишь наши детские тетрадки, в которых мы учились писать печатными и прописными буквами? – спросила Никки.

– Ах, эти, по чистописанию? Прописи?

– Они бы мне очень пригодились.

– Их можно найти в Интернете, – сказала Олив. – У издательств учебной литературы хороший выбор. Я могу посмотреть.

– Да мне нужно уже завтра.

– Тогда загляни в какой-нибудь благотворительный магазин на Кинг-стрит.

Закрыв паб, Никки и Олив продолжали выпивать, а потом, взявшись за руки, точно школьницы, и спотыкаясь, вместе выбрались на сверкающую огнями улицу. Никки достала из кармана телефон и набрала сообщение Минди: «Эй, сестренка! Нашла мужчину своей мечты? Крахмалит ли он свой тюрбан и расчесывает ли усы или это ТВОЯ обязанность?» Она прыснула со смеху и нажала «Отправить».

* * *

Никки проспалась лишь к полудню. В голове после вчерашнего гудело. Она потянулась к телефону. Сообщение от Минди: «Выпиваешь на буднях, Ник? Судя по дурацким эсэмэс, которые приходят от тебя по ночам». Никки протерла глаза и набрала ответ: «Пошла ты в задницу». Минди откликнулась через несколько секунд: «Ты, видно, только очнулась, раз поминаешь задницу. Пора взрослеть, Никки».

Никки бросила телефон в сумку. Голова была такая тяжелая, что девушке потребовалось в два раза больше времени, чем обычно, чтобы просто встать с постели. Скрип душевого смесителя и обжегшая кожу вода заставили ее поморщиться. Одевшись, Никки отправилась в благотворительный магазин «Оксфам». Затхлый запах старых шерстяных пальто щекотал ей нос. Подержанные школьные учебники и рабочие тетради стояли на нижней полке, под рядами популярных романов, которые Никки частенько листала и покупала. Здесь девушка наконец пришла в себя. Привычное уютное спокойствие, исходившее от книг, помогло ей справиться с похмельем.

Обследуя магазин, Никки наткнулась на скрэблл.^[17] Пусть нескольких букв не хватает, все равно пригодится для изучения алфавита. Затем девушка вернулась к книжным полкам – не найдется ли и тут что-нибудь подходящее, – и ее внимание привлекло название на одном из корешков: «Беатрис Поттер. Письма». У нее дома имелся экземпляр этого издания, а вот другой том – «Дневники и наброски Беатрис Поттер» – был библиографической редкостью. Никки видела его в букинистическом магазине в Дели во время предэкзаменационной поездки с родителями, но ее желание приобрести книгу привело к перепалке с отцом. Бросив случайный взгляд на соседнюю полку, девушка отвлеклась от воспоминаний. В глаза ей бросилось еще одно заглавие: «Красный бархат: приятные истории для женщин». Никки взяла книгу, перелистала, выхватив из текста несколько фраз.