Текст книги "Эротические истории пенджабских вдов"

Автор книги: Бали Джасвал

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 19 страниц)

На лице Грейс отразилось понимание.

– Ты сказала то, что должна была сказать, моя дорогая. Не нужно ничего объяснять.

– Прости, что сорвалась из-за пульта, – пробормотала Никки.

– Все в порядке. Не знаю, почему эта передача на меня так влияет, но слезы текут сами собой, и я просто не могу остановиться. Ты же видела.

– Да.

– Муж говорит: «Это чисто женское. Такой у вас химический состав. Вы не способны контролировать переполняющие вас эмоции». Но ведь на грустные фильмы и даже на эти жуткие новости я так не реагирую. На днях в новостях показывали одну малышку, у которой обнаружили редкую разновидность рака; я нахмурилась, сказала: «Какой кошмар» и тут же выкинула это из головы. Но тот бедняга впахивает на двух работах, чтобы платить за уроки акробатики для своей сестрички, которая, может быть, когда-нибудь выступит в телешоу… – Грейс осеклась.

Похоже, в данный момент «Британия ищет таланты» угрожала окончательно погубить «О’Райлис». Никки сочувственно потрепала Грейс по плечу и переключила канал, попав на мрачную сцену: сначала показали полицейских, прочесывавших густые заросли, затем сержанта, вещавшего на телекамеру. «Идеально», – решила девушка. Клиенты вежливо избегали Никки, оставив ее бездельничать у стойки. Она еще раз проверила время на телефоне и оглядела паб. Джейсона не было. Вот и всё. Никки нашла его в списке контактов, глубоко вздохнула и удалила номер, не желая поддаваться искушению позвонить.

Стив в своем углу наклонился, что-то шепнул Ноле, та вскочила с места и в бешенстве выбежала из паба. Ухмылка Стива испарилась. Он кинулся за рыжеволосой. Грейс бросилась к выходу, преграждая парню путь.

– Сначала заплати по счету, – напомнила она ему. Затем сказала что-то еще, но Никки не расслышала. Надувшись, Стив вытащил бумажник, швырнул Грейс несколько купюр и вышел. Официантка взяла деньги и протянула их Никки. – Случайно оставил чаевые. Вот твоя доля.

– О нет, Грейс. Сегодня его обслуживала ты.

– Ты терпишь его уже не первый год, – возразила та. – И заслужила премию. Я сказала этому уроду, что Сэм его вышвырнет, если он вздумает вернуться. Ему здесь больше не рады, поскольку он беспокоит наших сотрудников и клиентов.

И она сунула купюры в руку Никки.

Жест Грейс что-то всколыхнул в девушке. Она внезапно осознала, как ей не хватает мамы – мамы, которая вот так же настойчиво сунула ей в руку деньги, когда она впервые после переезда заглянула в родительский дом на обед.

Телефон по-прежнему был зажат у нее в руке. Она нашла мамин номер и стала набирать сообщение, но нужные слова никак не находились. Тогда Никки просто позвонила. После нескольких гудков у девушки возникло искушение дать отбой, но тут мама ответила.

– Никки?

– Привет, мам. Как ты?

– Как раз думала о тебе.

Эти простые слова согрели сердце Никки.

– Я тоже думала о тебе, мама.

– Знаешь, мне нужна твоя помощь, – в голосе матери слышалась легкая паника. – Завтра придет Гита, а у меня нет индийских сластей. Магазин в Энфилде, в который я обычно хожу, временно закрыт – говорят, у них в семье кто-то скончался, а в других местах нет такого разнообразия. Можешь съездить в Саутолл и купить там гулаб джамун, ладу,^[29] барфи, джалеби – все, что у них есть, – и привезти мне? А еще нужен кардамон для чая. В «Уэйтроуз» он слишком дорогой.

Никки подумала, что наконец-то у них появилась возможность чуточку сблизиться. Завтра она совершенно свободна.

– Конечно, мам!

Девушка прекрасно знала, что лучше не спрашивать мать, зачем та до сих пор общается с тетушкой Гитой, в глазах которой скудость чайного стола наверняка является символом женской несостоятельности.

– Почему там так шумно?

– Э, я в кино.

– На новой работе все хорошо?

– Ага.

– Тебе нравится преподавать? Может, в этом направлении и надо двигаться?

– Не знаю, мам, – ответила Никки, желая поскорее закончить разговор. – Мне пора. Увидимся завтра днем.

Мама попрощалась, и Никки сунула телефон в карман. Девушка не могла понять, какое ощущение оставил у нее разговор: то ли разочарование, то ли облегчение, то ли радость. Будь рядом Джейсон, они бы вместе посмеялись над этим.

К Никки опасливо приблизился посетитель и поинтересовался, действует ли еще скидка.

– Конечно, – ответила Никки, хотя «счастливый час» закончился пятнадцать минут назад, и налила ему лагера. Несмотря на все усилия выкинуть Джейсона из головы, она беспрестанно поглядывала на дверь, мечтая, чтобы он просто вошел сейчас в паб и извинился за опоздание.

В кармане пискнул телефон. Это оказалось сообщение от мамы: «Еще одно. Пжлста, будь осторожна в Саутолле. Сейчас по Четвертому каналу показывают, что случилось с Кариной Каур: не езди туда вечером!!!»

Никки взглянула на телеэкран. В нижнем углу светился логотип Четвертого канала. Из-за шума, царившего в пабе, голос ведущего был едва различим, и Никки включила субтитры.

«8 апреля 2003 года была объявлена пропавшей без вести девочка, не вернувшаяся из школы домой».

«Ученице двенадцатого класса Саутолльской средней школы Карине Каур до выпускных экзаменов оставалось всего несколько недель».

«Поиски пропавшей школьницы начались через 48 часов».

Две молодые женщины махнули Никки из-за столика.

– «Счастливый час» еще продолжается? – осведомилась один из них.

Никки отрицательно помотала головой. Женщина покосилась на клиента, потягивающего лагер.

– Вы уверены? – уточнила она.

Никки приняла их заказ, не сводя взгляд с экрана. Следующая порция субтитров сопровождала картинку с изображением сотен мерцающих огоньков. Затем камера наехала и показала толпу старшеклассников в форме, со свечами в руках.

«После обнаружения тела Карины Каур возле ее школы было организован митинг памяти».

– По-моему, я велела тебе уйти пораньше. Давай. Тебе надо отдохнуть, – сказала Грейс, ставя поднос на стойку.

Никки рассеянно кивнула официантке, но не смогла оторвать взгляд от экрана. Его заполняла фигура молодой пенджабки, стоявшей у высоких железных ворот школы и державшей в руках зажженную свечу. Ногти ее были покрыты ярко-розовым лаком с золотыми блестками. Пламя свечи освещало струйки слез на лице и золотой кулончик в виде буквы «Г» на шее.

* * *

Торговец за прилавком «Сладкой жизни», вероятно, думал, что делает Никки комплимент.

– Этот гулаб джамун стоит своих калорий, – сказал он, оглядывая покупательницу с ног до головы. – Но вам ведь нечего волноваться, а? Во всяком случае, пока, – мужчина усмехнулся. – До замужества моя жена тоже была тощая, как палка…

– Было бы здорово, если бы вы просто упаковали их в коробку, – быстро перебила его Никки.

– Нет проблем, дорогуша. У вас намечается вечеринка? Я приглашен? – ухмыльнулся торговец, наклоняясь к ней.

Еще секунда – и Никки швырнула бы дурацкий гулаб джамун этому типу в физиономию, но тут из подсобки появилась его жена. Он немедленно занялся поисками упаковочной коробки. Женщина злобно покосилась на Никки. Девушка поспешила расплатиться и ретировалась.

Она проверила время на телефоне. Ехать к маме еще слишком рано: посыплются вопросы о преподавательской деятельности, на которые у Никки не найдется ответа. И девушка стала прогуливаться по Бродвею, тротуары которого были заставлены вешалками с дешевой одеждой и ящиками с овощами и фруктами. К киоску сотовой связи, где продавали телефонные карточки для звонков за рубеж, выстроилась извилистая вереница мужчин. Над магазинами громоздились разнообразные фирмы; перекрывающие друг друга вывески выходили за пределы зданий, точно «пузыри» для текста в комиксах: «Панкадж Мадхур. Бухгалтерский учет», «Гостевой дом „Гималаи“», «Системы видеонаблюдения РЖП лтд». Никки пробиралась сквозь толпу с коробкой сластей под мышкой, с удивлением понимая: то, что раньше казалось ей хаосом, теперь стало чем-то родным. Наконец она добралась до перекрестка, перешла улицу и оказалась у входа в «Банк Барода».

Войдя, Никки сразу заметила Шину, которая сидела за стойкой и занималась с клиентом.

– Следующий, – крикнула ей женщина в соседнем окне.

– Нет, спасибо, – ответила Никки. – Я к Шине.

Шина подняла глаза. Она отпустила клиента, после чего вышла к Никки и поздоровалась. Ее строгий, официальный вид противоречил растерянному выражению лица.

– Келли, у меня обеденный перерыв, – крикнула она.

Как только они вышли на улицу, улыбка сбежала с лица Шины.

– Что ты здесь делаешь? – спросила она.

– Мы можем поговорить?

– Ох, Никки, я понимаю, что должна была спросить у тебя разрешения, прежде чем распространять истории. Ты расстроилась, верно? Послушай, женщины, которые придут на следующий урок, заслуживают доверия. Сегодня вечером мы обсудим, что говорить «Братьям», если они станут интересоваться.

– Я не по этому поводу. Меня интересует Карина Каур.

Беспокойство исчезло с лица Шины.

– Ты помешала, у меня сейчас обеденный перерыв, – ответила она.

– Я не могу разговаривать с тобой об этом в храме, там слишком много лишних ушей. Мне пришлось приехать сюда.

– С чего ты взяла, будто я что-то знаю?

Никки описала телекадры школьного митинга памяти со свечами.

– Я почти уверена, что видела тебя.

– Это невозможно. Я уже не училась в школе. Незадолго до гибели Карины я вышла замуж.

– Тогда это был кто-то очень похожий на тебя. С розово-золотым маникюром.

– В Саутолле многие женщины такой носят, – возразила Шина.

– Это была ты. Мы обе это знаем. На той девушке была цепочка с кулоном в виде буквы «Г».

Шина вздрогнула, словно Никки толкнула ее. Она пришла в себя только после того, как поправила воротник блузки, спрятав от посторонних глаз тонкую золотую цепочку.

– Зачем, Никки? Зачем тебе это знать? Если тебя мучает простое любопытство, я не собираюсь его удовлетворять. Речь идет о серьезных проблемах нашей общины.

– Я спрашиваю не ради любопытства.

– А ради чего тогда? – настаивала Шина.

– Я тоже принадлежу к этой общине, – ответила Никки. – Пускай я здесь не живу, но теперь я ее часть. За всю свою жизнь я никогда не чувствовала себя такой разочарованной, взволнованной, любимой и растерянной, как в эти последние два месяца. Но тут, кажется, происходит много событий, подоплеку которых мне не позволяют узнать, – она вздохнула и посмотрела Шине в глаза. – Я не настолько наивна, чтобы думать, что могу помочь, однако мне хочется быть в курсе.

Лицо Шины смягчилось. Сквозь тучи пробился тоненький солнечный лучик и окрасил ее крашенные хной волосы в оранжевый цвет. Никки не желала опускать взгляд, даже когда Шина посмотрела сквозь нее, глубоко задумавшись.

– Давай прокатимся, – предложила она наконец. Никки последовала за ней на стоянку, где они сели в маленький красный «фиат». Шина вставила ключ в замок зажигания. Из динамиков полилась мелодия бхангры. По дороге, проезжая мимо домиков цвета слоновой кости, женщины не разговаривали друг с другом. После поворота домики сменил парк. Шина притормозила на грунтовке, ведущей к небольшому озерцу. На поверхности воды играли солнечные блики.

– У девушки, о которой рассказывали в передаче, была родственница, ее звали Гульшан Каур. Это одна из моих близких подруг, – сказала Шина. – Ее сбила машина неподалеку отсюда. Водитель скрылся и до сих пор не найден.

– Мне очень жаль, – проговорила Никки.

– После смерти Гульшан ее мать подарила мне ее цепочку с кулоном. Сначала я отказывалась, но потом изменила свое мнение. Считается, что хранить золотые вещи умершей женщины в ее доме – плохая примета. Большинство людей продают или переделывают такие украшения, но мать Гульшан настояла, чтобы цепочка перешла ко мне. Я никогда ее не снимаю.

– Иногда ты ее трогаешь. Будто вспоминаешь свою подругу.

– Останься Гульшан в живых, мы виделись бы каждый день, – сказала Шина. – Наша дружба была бы прежней, хотя после того, как Арджун заболел раком, многие мои приятельницы отвернулись от меня и стали считать невезучей. Гульшан волновала правда. Это ее и сгубило.

– Что ты имеешь в виду?

Шина судорожно вздохнула.

– Карина и Гульшан – двоюродные сестры. Мы с Гульшан были несколькими годами старше, поэтому я считала Карину просто бойкой девчонкой, младшей кузиной моей подруги. Она была строптивица. Однажды ее отстранили от уроков за то, что она продавала сигареты младшеклассникам. А еще Карина тайком встречалась с мальчиками. Гульшан частенько наставляла ее. Отец Карины пользовался большим уважением в общине, и когда она выкидывала очередной фортель, окружающие ворчали: «Что за беда с этой девицей? Она из такой хорошей семьи. Какое безобразие». Но Гульшан знала правду. Отец ее кузины сильно пил. Он делал это за закрытыми дверями, подальше от чужих глаз. Несколько раз Карина показывала Гульшан синяки от побоев.

– А что мать Карины? – спросила Никки.

– Матери нет. Отчасти потому отец Карины был так строг: он понятия не имел, как воспитывать дочь. Наказывал за каждую мелочь и из-за ерунды поднимал на нее руку. Вынуждал бросить школу и выйти замуж в Индию, за старика. Однажды Карина позвонила Гульшан с таксофона и сообщила, что сбежала со своим парнем и позвонит снова, как только будет в безопасности. Гульшан попыталась отговорить Карину, но та сказала: «Если я сейчас вернусь домой, отец меня убьет». Гульшан никому не говорила про тот звонок, но через несколько дней Карину все-таки кто-то разыскал.

– Очевидно, наемный охотник за головами, – предположила Никки.

– Да. Таксист, позарившийся на легкие деньги. Он нашел ее за много миль отсюда, в Дерби. Вообрази, Никки: она уехала так далеко, а общине все равно удалось ее выследить, – Шина осеклась.

– Ее вернули домой? – тихо спросила Никки. Шина кивнула. Потом достала из сумочки салфетку и промокнула уголки глаз.

– Но Гульшан не получала от Карины никаких известий. Родители предупреждали ее, чтобы она не вмешивалась, но однажды Гульшан не выдержала и сказала: «Шина, с кузиной происходит что-то ужасное. Она погибнет». Поначалу даже я с трудом в это верила. Отец Карины вел благотворительную кампанию в поддержку вновь прибывающих в страну. Он пришел на выручку и нашей семье, когда мы только переехали в Англию. Оказывал помощь в заполнении бумаг, налоговых бланков, трудоустройстве и прочем. Я напомнила Гульшан, что мы, девушки, готовы на ровном месте вырастить из мухи слона, потому что была уверена: отец Карины никогда не решится на убийство родной дочери. Мне думалось, строптивую кузину, скорее всего, отправили в Индию и выдали замуж, чтобы спасти честь семьи. А потом как-то вечером я включила новости. Полиция объявила Карину в розыск как без вести пропавшую. О ее исчезновении сообщил отец. И тогда я все поняла, – Шина замолчала. В тишине стало слышно, как по грунтовке к озерцу спускается еще одна машина. Она остановилась рядом, из нее вышли супруги с двумя детьми и направились на луг. Шина посмотрела им вслед и продолжила рассказ: – Раз отец Карины сообщил полиции, что девушка исчезла, следовательно, он знал, что дочь не вернется. Через несколько дней ее тело нашли в лесистой местности неподалеку от Герберт-парка. Для общины настали зловещие времена. Все заперли своих дочерей дома, убежденные, что убийца разгуливает на свободе.

– Но Гульшан подозревала в убийстве кузины ее отца, – прошептала Никки. Ее начал охватывать страх.

– Да, – подтвердила Шина. – Она не знала этого наверняка. Но после того как закончилась шумиха и исчезли репортеры, стала задавать собственные вопросы. Разве не странно, что отец Карины немедленно заявил в полицию об исчезновении девушки, хотя после первого побега помалкивал? Почему же он не нанял другого охотника за головами? Видимо, знал, что дочь мертва. И вот однажды Гульшан позвонила мне. Она была вне себя от волнения. «Шина, теперь у меня есть доказательство». Она отправилась с родителями в дом Карины, чтобы присутствовать на заупокойной молитве. Ей удалось тайком пробраться в комнату кузины, обыскать ее и найти дневник. Карина поделилась с дневником своими худшими опасениями: она подозревала, что отец может убить ее, чтобы спасти свою репутацию. Гульшан не могла незаметно забрать дневник из дома, поэтому положила его на место. Она решила, что будет безопаснее позвонить в полицию и попросить их обыскать комнату. Но затем… – Шина прикусила губу.

– Несчастный случай, – закончила за нее Никки, – Гульшан погибла, не успев связаться с полицией, – и закрыла глаза, словно временное отключение от мира могло умалить несправедливость, которую проявила жизнь к Карине и Гульшан.

– По-видимому, кто-то доложил отцу Карины о расспросах Гульшан, о том, что она видела дневник, – сказала Шина. – Его так и не нашли.

– Кому Гульшан рассказала про дневник?

– Мне, – тихо ответила Шина. – А я свекрови. Я тогда только что вышла замуж, и мы с ней очень сблизились. Я не заботилась об осторожности. Свекровь тоже не усмотрела ничего плохого в том, чтобы поделиться с своей подругой, а та – со своей… – Шина покачала головой, снова запнувшись на полуслове. – Кто-то из чувства долга счел необходимым остановить Гульшан, пока она не скомпрометировала общину. Не выставила нас варварами, убивающими собственных дочерей.

– О, Шина. Мне очень жаль.

– Мне тоже, – прошептала Шина.

Тайна Шины неподъемной тяжестью нависла над обеими женщинами. Они смотрели прямо перед собой, наблюдая за поверхностью озерца, мерцающей, словно драгоценный камень. По парку пронесся легкий ветерок, приподнимая травинки и выставляя напоказ их темную изнанку.

– Ты часто тут бываешь? – спросила Никки.

Шина уставилась в окно.

– Да. Гульшан жила неподалеку и трижды в неделю совершала здесь пробежки. Выслушивала нелестные комментарии: ну, знаешь, вроде «пенджабская девушка, а бегает с голыми ногами».

– Выходит, водитель той машины знал, где ее искать.

– Вот именно. После смерти Гульшан я побывала на месте аварии и осмотрела его. Шоссе там делает крутой поворот. Возникает «слепая зона». После аварии муниципалы ходатайствовали об установке предупреждающего знака для пешеходов. Возможно, Гульшан была в наушниках и не посмотрела как следует по сторонам. Я пытаюсь убедить себя, что это, возможно, все-таки несчастный случай, что самое простое объяснение – самое вероятное.

– Может, так оно и есть. Несчастный случай.

Но странное совпадение не давало Никки покоя. Она с трудом представляла себе, какую борьбу предположений пришлось выдержать Шине.

– Я никогда не буду знать наверняка, – сказала Шина. – Но к несчастным случаям в нашем землячестве отношусь с подозрением. Несколько лет спустя отец Карины попал в больницу с циррозом печени. Я слышала от наших людей, что его мучили невыносимые боли, и думала: поделом ему. Он перестал скрывать свое пристрастие к алкоголю. Окружающие оправдывали его пьянство гибелью дочери. Называли его сломленным человеком, скорбящим отцом. У меня же не было ни капли сочувствия к нему. На его похороны я впервые надела цепочку Гульшан. Люди косились на меня, но ничего не говорили. Все всё понимали.

Никки практически чувствовала эти прожигающие насквозь взгляды.

– Тебе для этого понадобилась большая смелость, – заявила она.

Шина, теребившая кулон большим и указательным пальцами, пожала плечами.

– Это был всего лишь небольшой жест. Уверена, никто его и не запомнил.

– А я не сомневаюсь, что запомнили.

– Нет, – отрезала Шина. Ее упрямый тон поразил девушку. Быть может, Шина считала, что ответственность за смерть Гульшан в первую очередь лежит на ней. Поэтому Никки не стала возражать старшей подруге, ожидая, когда спадет напряжение.

– Пора возвращаться, – сказала Шина. Она повернула ключ в замке зажигания и задом стала выезжать из парка. Вместе с мотором включилось радио, и салон заполнили звуки старой индийской любовной баллады. По мере того как машина удалялась от пустынного парка, Шина постепенно успокаивалась. И даже принялась подпевать балладе.

– Знаешь эту песню? – спросила она, когда певец дошел до припева.

– Мама наверняка знает.

– О, несомненно. Это классика, – Шина прибавила звук. – В его голосе слышится неподдельная печаль.

Негромким голосом певец повествовал о тяжести, лежащей на его сердце, и обуревающем его томлении. Никки невольно призналась себе, что мелодия хватает за душу. Показались улицы Саутолла. Баллада превратилась в музыкальное сопровождение к кадрам проплывавших мимо ювелирных лавок и киосков с джалеби. Несмотря на зловещую историю, только что поведанную Шиной, Никки понимала, что для многих людей это место – родной дом и они помыслить не могут уехать отсюда.

Они уже въезжали на парковку банка, когда Шина пробормотала:

– Черт! – ее взгляд был устремлен на чью-то фигуру в отдалении.

– Это Рахул? – спросила Никки, прищурившись. Шина кивнула. Она припарковалась в самом дальнем от въезда месте и заглушила двигатель, но не сделала ни малейшего поползновения выйти из машины. – Подожду, пока он зайдет внутрь.

– Когда вы перестанете избегать друг друга на людях? – поинтересовалась Никки.

– В данный момент мы избегаем друг друга и наедине.

– Почему? Что случилось?

Шина повернула ключ в замке зажигания. Двигатель снова заурчал, из динамиков полилась мелодия.

– Мы стали близки физически.

– И что?

– Все происходит слишком быстро. Муж ухаживал за мной несколько месяцев, прежде чем мы посмели взяться за руки. С Рахулом же я спустя два свидания перешла от поцелуев в щеку к интимным отношениям.

– По-моему, между вами все так стремительно развивается, потому что вы увлечены друг другом и испытываете новые переживания. Кроме того, у тебя уже есть опыт. Нельзя сравнивать роман на этом этапе жизни с первым браком, который начался четырнадцать лет назад.

– Я понимаю, – вздохнула Шина. – Но мне недостает волнения, сильных чувств.

– Попробуй обсудить это с Рахулом.

– Разговоры не помогут. Я могу рассказать все это тебе, но не ему.

– И все-таки попробуй.

Шина снова вздохнула.

– Вчера вечером я сказала Рахулу, что нам нужна передышка. Ему все утро удавалось держаться от меня подальше. Я не хочу пересекаться с ним сейчас, иначе он подумает, что это какая-то дурацкая игра в труднодоступность.

Шина вдруг ахнула и пригнулась. Ее движение напугало Никки.

– Он идет сюда, – прошипела Шина. И действительно, к машине приближался Рахул. Внезапно Шина развила бурную деятельность. Покрутила настройку радио, перегнулась через Никки, чтобы открыть бардачок, и стала рыться в ворохе старых штрафов за парковку. Мужчина постучал в окно.

Шина опустила стекло.

– Ой, привет, – беззаботно прощебетала она.

– Здравствуй, – сказал Рахул. – Все в порядке?

– М-м… О, да. Мы сейчас разговариваем, так что извини…

– Конечно. Я заметил, что у твоей машины включены фары, и решил проверить, есть ли кто-нибудь внутри. Опасался, что у тебя сядет аккумулятор.

– Спасибо. У нас все хорошо.

Побагровевшие щеки Шины свидетельствовали, что у нее отнюдь не все хорошо.

– Ладно, – сказал Рахул и направился к зданию.

Они посмотрели ему вслед, а когда он вошел в банк, Шина тяжело вздохнула.

– Как думаешь, хорошо я изображала самообладание?

– Не знаю.

– Боюсь, он меня раскусил, – она похлопала ладонями по щекам. – А теперь я опоздаю на работу, потому что не могу вернуться туда такая разгоряченная.

– Извини, что отняла у тебя много времени, – сказала Никки, взглянув на часы на приборной панели. – Не знаю, с чего я взяла, перед тем как войти в банк, что мы просто поболтаем у стойки.

Шина взмахнула рукой возле лица, словно отгоняя извинения Никки.

– Ты же не знала, что история окажется такой запутанной. Никто не знал. Если убивают девушку, нормальному человеку и в голову не придет, что к этому приложили руку самые близкие ее люди. Никто не примет в расчет подобную возможность, пока не поймет, что происходит в общине.

– Я думала, что хорошо понимаю, – задумчиво произнесла Никки. – Когда Тарампал рассказала мне о самоубийстве Майи, я была потрясена, но потом вспомнила, какое значение у нас придается чести. Я не думала, что здесь кроется нечто большее…

Тут голос Никки затих. Самоубийство Майи. Эти слова, прозвучавшие в замкнутом, тесном пространстве, резанули слух. В ее мозгу начал зреть ужасный вопрос. Очевидно, Шина это заметила. Она мгновенно перестала приводить в порядок свое раскрасневшееся лицо и опустила руки на колени. В повисшей тишине Никки набралась смелости и задала тот самый вопрос:

– Майя действительно покончила с собой?

Ответ Шины был неожиданно скорым:

– Думаешь, она была способна на такое?

– Я ее не знала.

Шина вздохнула с явной досадой.

– Ну же, Никки. Современная девушка оставляет предсмертную записку с признанием в своих «грехах» и «порушенной чести семьи»? Майя была слишком европеизирована для таких понятий.

Тарампал о записке не упоминала. По ее версии, события развивались стихийно: Джагги пригрозил разводом, и Майя сразу ударилась в панику.

– Кто же тогда написал записку? – спросила Никки.

– Вероятно, тот, кто ее убил.

– Ты же не думаешь… – от потрясения у девушки мороз по коже побежал. – Джагги? Из-за ее романа?

– Может, конечно, роман и был, кто знает? – возразила Шина. – Джагги жуткий ревнивец. А Тарампал его подзуживала: шпионила за Майей и вообще считала, что каждая улыбка, адресованная ею мужчине, доказательство того, что она с ним спит. Она внесла свою лепту в разлад.

– А полицейского расследования разве не было? Как это возможно?

Шина пожала плечами.

– Я знаю, что Кулвиндер однажды пыталась поговорить с полицейскими, но те считали, что свидетельств преступного умысла нет.

– То есть они просто закрыли дело?

– У них были показания: жёны нескольких друзей Джагги заявили, что Майя с некоторых пор подумывала о самоубийстве. Они говорили так, будто были очень близки с ней – одна компания, клуб жен и все такое, – но я могу заверить тебя, что Майя с ними практически не общалась. У нее имелись свои подруги.

– И где же они были, эти подруги? – воскликнула Никки. – Почему не сказали свое слово?

– По-видимому, из страха. Люди побоялись встать на защиту Майи. Риск слишком велик, при том что никто точно не знает, действительно ли дело тут нечисто. Даже Кулвиндер теперь избегает полиции. Иногда я вижу, как она возвращается с рынка кружным путем, чтобы не проходить мимо участка. Наверное, кто-то предостерег ее, чтобы не раскачивала лодку.

По спине у Никки пробежал холодок. Она бездумно заявилась в дом, где, возможно, произошло убийство – умышленное убийство.

– Тарампал там не было, когда это случилось, верно?

– Да. Помню, что видела ее в тот вечер на мероприятии в храме. Но Кулвиндер так и не простила Тарампал. Та заявила полиции, что за день до смерти Майя угрожала сжечь дом, – Шина закатила глаза. – Если Майя что-то подобное и говорила, то наверняка это было вырвано из контекста. А Тарампал выставила ее этакой обезумевшей женой из индийского фильма.

«Она была очень неуравновешенная», – твердила Тарампал.

– После таких показаний самоубийство выглядело еще более правдоподобным.

– Да, – подтвердила Шина. – Тарампал рабски предана этому парню.

Сын, о котором Тарампал всегда мечтала. Никки покачала головой.

– Как же всё…

– Извращено? Запутано? – подсказала Шина. – Теперь понимаешь, почему я советовала тебе не совать нос в чужие дела? Это опасно.

Никки это понимала, но отступаться все равно не желала.

– А как насчет записки? Она была написана почерком Майи?

– Во всяком случае, похожим. Полицейские не усомнились, что это предсмертная записка. Они сказали Кулвиндер, что строчки были смазаны, словно Майя плакала.

– Прекрасная деталь, – сухо бросила Никки. – Похоже, они цеплялись за любые мелочи, указывающие на самоубийство. Тут тебе ни головоломных расследований, ни лишней нервотрепки. Бедная Кулвиндер.

– Да уж. У Кулвиндер не было ни малейшего шанса проникнуть в дом Тарампал, не говоря уже о том, чтобы обыскать его в поисках образца почерка Майи.

Никки уронила голову на руки.

– Какая мерзость, Шина. Мы сидим тут, почти уверенные в том, что невинная молодая женщина была зверски убита.

– Но доказательств нет и не будет, – возразила Шина. – Запомни это, Никки. И не пытайся геройствовать. Не выйдет.

Прежде чем выйти из машины, Шина не забыла поправить воротничок, чтобы прикрыть кулон.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Гита жестикулировала так ожесточенно, что ее сильно начесанные крашенные хной волосы дрожали и покачивались над головой.

– Тогда ему сказали, что в грязных ботинках въезд в их страну запрещен. Можешь себе представить? Какое счастье, что Никки и Минди не нужно мотаться по командировкам. Эти таможенники такие придирчивые.

– Я думала, австралийские таможенники следят за грязной обувью, чтобы частицы чужой почвы не попадали на их родную землю, – заметила Харприт, пропустив мимо ушей шпильку в адрес своих дочерей, которые не имели выгодной работы и не разъезжали по заграничным командировкам.

– Что? Чужая почва? С чего это британская почва им чужая? Нет, говорю тебе, эти ничтожества над ним издевались, потому что приняли его за мусульманина.

Напросившаяся к Харприт на чай Гита была счастлива представившейся возможности излить все свои жалобы и недовольства. Ее отличало пристрастие к беззастенчивому хвастовству. За последние десять минут она не меньше четырех раз упомянула о поездке сына в Сидней. Харприт пожалела, что не пошла вчера в храм. Она избегала этого, потому что знала, что Гита – завсегдатай всех мероприятий энфилдской гурдвары, проводившихся по будним дням, но все-таки столкнулась с ней на парковке «Сейнсбери». Женщина покосилась на часы. До возвращения Минди со смены в больнице оставалось не меньше часа.

– Суреш сказал, что Сидней очень похож на Лондон, – снова закинула удочку Гита.

– Чем он там занимался? – спросила Харприт.

– Компания отправила его на совещание. Оплатили все расходы. Даже летел в бизнес-классе. Сказал: «Мама-джи, бизнес-классом путешествует только начальство. Я думал, какая-то ошибка. Сейчас сплошные урезания бюджета, даже генеральные директора летают экономом. Но они сказали: нет, нет, никакой ошибки. Бонус от компании».

– Замечательно, – проговорила Харприт. У нее не было свежих поводов хвастаться дочерьми. Старшая до сих пор не замужем, а младшая… младшая с самого начала не распространялась о своей саутолльской работе. Сегодня Никки принесла коробку со сластями и поспешила уйти, заявив, что у нее назначена встреча, как раз когда Харприт опять собиралась спросить, как дела у нее в кружке и что она планирует делать дальше. У женщины возникло смутное ощущение, что Никки не желает обсуждать эту тему, а значит, скорее всего, бросила преподавание, как до этого бросила университет.

Гита ответила на молчание Харприт участливым взглядом.

– Дети всегда своевольничают, – великодушно заметила она.