Текст книги "Эротические истории пенджабских вдов"

Автор книги: Бали Джасвал

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 19 страниц)

Молодая белокурая женщина, сообщив, что ее зовут мисс Тил, присела на корточки, чтобы заглянуть Майе в глаза.

– Доброе утро, – с улыбкой произнесла она, и Майя робко улыбнулась в ответ. – Как тебя зовут?

– Майя Каур, – ответила девочка.

– Ой, ты, должно быть, кузина Чаранприт Каур. Мы тебя ждали, – воскликнула мисс Тил.

Кулвиндер ощутила знакомое напряжение. Обычное заблуждение – думать, что все женщины с фамилией Каур – родственницы; как правило, она умела растолковать, что к чему, но сегодня все английские слова выветрились из головы. Женщина была ошеломлена этим новым миром, на пороге которого стояла Майя.

– Объясни ей, – велела Кулвиндер дочери по-пенджабски, – не то она решит, что я отвечаю за всех здешних пенджабских детей.

В ее воображении возникла ужасная картина: она высаживает из машины Майю, а домой возвращается с целым выводком ребятишек.

– Чаранприт мне не кузина, – сказала Майя, со вздохом подчинившись матери. – В нашей религии все девочки носят фамилию Каур, а мальчики – Сингх.

– Одна большая семья, божьи дети, – добавила Кулвиндер. – Сикхская религия.

И она зачем-то продемонстрировала учительнице большой палец, точно рекомендовала марку моющего средства.

– Надо же, интересно, – заметила мисс Тил. – Майя, пойдем познакомимся с мисс Карни? Это наша вторая учительница.

Подошла мисс Карни.

– Что за чудесные глазки! – проворковала она.

Кулвиндер выпустила руку Майи. Это хорошие люди, они позаботятся о ее дочери. Вот уже несколько недель женщина переживала, как Майя пойдет в школу. Вдруг другие ученики будут дразнить девочку из-за акцента? Вдруг случится ЧП и Кулвиндер позвонят из школы, а она не сумеет понять?

Мисс Карни протянула ей папку с бланками документов, которые необходимо было заполнить. Кулвиндер вытащила из сумки стопку бумаг.

– Уже готово, – объяснила она. Сараб заполнил бумаги вчера вечером. Он владел английским лучше жены, но у него все равно ушло много времени. Наблюдая, как муж при чтении тычет пальцем в каждое слово, Кулвиндер ощутила, какими жалкими они выглядят в этой чужой стране, где им, словно детям, приходится начинать с азов. «Скоро нам будет переводить Майя», – заметил Сараб. Лучше бы он этого не говорил. Дети не должны понимать больше, чем их родители.

– Вы прекрасно подготовились, – сказала мисс Тил. Кулвиндер была довольна, что произвела впечатление на учительницу. Мисс Тил стала бегло пролистывать документы, затем остановилась. – Вот тут вы забыли указать номер домашнего телефона. Просто продиктуйте его сейчас.

Кулвиндер выучила английские цифры, так что при необходимости могла повторить эту комбинацию слов.

– Восемь… Девять… Шесть… – женщина умолкла и поморщилась. Живот у нее скрутило от волнения. Она начала снова: – Восемь… Девять… Шесть… Пять…

Кулвиндер осеклась. С самого утра у нее в горле клокотал ачар.

– Восемь-девять-шесть-восемь-девять-шесть-пять? – переспросила мисс Тил.

– Нет, – Кулвиндер помахала рукой, словно для того, чтобы стереть номер из памяти собеседницы. Еще раз. В глотке стоял горячий ком. – Восемь-девять-шесть-восемь-пять-пять-пять-пять-пять-пять.

Пятерок на самом деле было меньше, но Кулвиндер, сосредоточившись на борьбе с подступающей отрыжкой, повторяла их, как заезженная пластинка.

Мисс Тил нахмурилась.

– Многовато цифр.

– Еще раз, – выдавила из себя Кулвиндер. И не успела она назвать первые три цифры, как изо рта у нее с трубным воем вырвалась оглушительная отрыжка. В воздухе распространилось зловоние и (по крайней мере, так запомнилось сконфуженной Кулвиндер) поплыли бугорчатые бурые пузыри.

После того как ее легкие снова наполнились воздухом, бедняжка скороговоркой отбарабанила оставшиеся цифры. Учительницы выпучили глаза от еле сдерживаемого смеха (на сей раз действительно, а не в воображении Кулвиндер).

– Спасибо, – проговорила мисс Тил. Она наморщила нос и слегка откинула голову назад. – На этом все.

Униженная Кулвиндер торопливо отошла. Она хотела было взять Майю за руку, но оказалось, что та уже далеко: сидит на качелях, а какая-то девочка с вьющимися рыжими волосами, заплетенными в косички, осторожно раскачивает ее.

Несколько лет спустя, когда Кулвиндер объявила дочери, что они переезжают в Саутолл, Майя стала протестовать.

– А как же все мои подружки? – заныла она, имея в виду троих: рыженькую, блондинку и девочку, которая носила комбинезоны и сама стригла себе волосы («Какой кошмар, правда?» – говорила ее мать с таким обожанием в голосе, что в ее устах эти слова приобретали совершенно противоположный смысл).

– На новом месте у тебя заведутся подружки получше, – возразила Кулвиндер. – Они будут больше похожи на нас.

Кулвиндер ограничила потребление ачара, чтобы держать отрыжку под контролем. Ее английский стал чуть лучше, хотя в Саутолле он не требовался. Недавно Кулвиндер назначили заведующей отделом по развитию местного самоуправления Сикхского землячества и выделили отдельный кабинет в центре досуга – ужасно пыльный, заваленный старыми папками, которые женщина поначалу хотела выбросить, но передумала, потому что надписи на картоне, например «Строительные нормы и правила» или «Протоколы заседаний (копии)», придавали помещению солидный официальный вид. Важно создать подобную видимость для случайных посетителей вроде председателя Сикхского землячества господина Гуртаджа Сингха, который стоял сейчас в ее кабинете и расспрашивал про объявления.

– Где вы их повесили?

– На стенде в храме.

– И что это за занятия?

– По письму, – ответила Кулвиндер. – Для женщин.

Она напоминала себе, что следует быть терпеливой. На последнем совещании по бюджету Гуртадж Сингх отклонил просьбу Кулвиндер о дополнительном финансировании.

– У нас в бюджете средства на это не предусмотрены, – отрезал он. Не в обычае Кулвиндер было затевать споры в присутствии такого множества уважаемых мужчин, но Гуртаджу Сингху явно нравилось ей отказывать. Женщина была вынуждена напомнить председателю, что центр досуга Сикхского землячества находится на территории, принадлежащей храму, и лгать здесь – все равно что лгать в храме. Если на то пошло, его голова покрыта тюрбаном, а ее – дупаттой, а это означает священное присутствие Бога. Гуртаджу Сингху пришлось уступить. Он поводил ручкой по своим записям, пробормотал какие-то цифры, и Кулвиндер подумала, что найти деньги для женщин не так уж и трудно.

Однако председатель не преминул явиться сюда и начал сыпать вопросами, будто впервые слышал про кружок. Он не ожидал, что Кулвиндер сразу возьмет быка за рога и подаст объявление о поиске преподавательницы. Женщина показала ему листовку. Первым делом Гуртадж надел очки и откашлялся. Читая, он искоса поглядывал на собеседницу, отчего напоминал жулика из старого индийского фильма.

– Кандидаты уже есть?

– Я назначила одно собеседование. Она скоро придет, – ответила Кулвиндер. Вчера ей позвонила девушка по имени Никки. Она должна была приехать пятнадцать минут назад. Будь у Кулвиндер другие соискательницы, она бы не волновалась, но с того дня, как было повешено объявление, миновала уже неделя, и откликнулась на него только эта самая Никки.

Гуртадж снова пробежал глазами листок. Кулвиндер надеялась, он не спросит, что означают все эти слова. Она скопировала текст с объявления, которое увидела в центре досуга на Куин-Мэри-роуд. На вид оно было вполне профессиональное, поэтому женщина сняла его со стенда, приписала внизу от руки одну строчку и отнесла в копировальную мастерскую, где работал сын Мунны Каур. «Сделай мне несколько штук», – велела Кулвиндер прыщавому подростку. Она намеревалась было попросить его перевести кое-какие непонятные фразы, но если он пошел в эту меркантильную Мунну, то не будет стараться за спасибо. А кроме того, текст не столь уж важен; Кулвиндер стремилась поскорее открыть кружок – какой угодно.

– А на занятия кто-нибудь уже записался? – поинтересовался председатель.

– Да, – ответила Кулвиндер. Она лично обошла знакомых женщин, извещая об организации нового кружка: бесплатные занятия два раза в неделю, приглашаются все желающие. Выбирала в основном пожилых вдов, которым представлялась возможность более достойного, чем пересуды в лангаре, времяпрепровождения. Вдовы, скорее всего, явятся на занятия, и тогда можно будет счесть начинание успешным. А Кулвиндер со спокойной душой возьмется за другие дела.

– Надеюсь, со временем мы сможем предложить женщинам гораздо больше, – не удержалась она.

Гуртадж Сингх положил объявление на стол. Это был невысокий мужчина, подтягивавший брюки цвета хаки под самую грудь, словно короткие штанины каким-то образом компенсировали недостаток роста.

– Кулвиндер, все переживают за тебя из-за несчастья с Майей, – произнес он.

Женщина ощутила укол боли, от которого перехватило дыхание. Она быстро взяла себя в руки и устремила на собеседника тяжелый взгляд. «Никто не знает, что произошло на самом деле. Никто не поможет мне это выяснить». Интересно, как он отреагирует, если Кулвиндер произнесет это вслух?

– Я ценю это, – промолвила она. – Но моя дочь тут ни при чем. Наши женщины хотят учиться, и, как единственная женщина в правлении землячества, я обязана представлять их интересы. – Кулвиндер начала складывать бумаги на столе. – Простите, но у меня сегодня очень много дел.

Гуртадж Сингх понял намек и удалился. Его кабинет, как и кабинеты других должностных лиц, находился в недавно отремонтированном флигеле храма. Там были паркетные полы и большие окна, выходившие на садики окружающих домов. Кулвиндер была единственным членом правления, до сих пор работавшим в этом старом двухэтажном здании; прислушиваясь к удаляющимся шагам председателя, она задавалась вопросом, зачем мужчинам нужен весь этот простор, если на любой вопрос они всегда отвечают «нет».

В разбитое окно влетел сквозняк и разметал бумаги на столе. Порывшись в верхнем ящике стола в поисках пресс-папье, Кулвиндер наткнулась на свой старый подарочный ежедневник из банка «Барклэйз». В разделе «Заметки» она записывала имена и телефоны: местного полицейского участка, адвокатов, даже частного детектива, которому так и не позвонила. Прошло почти десять месяцев с того момента, как ей сообщили, что ее дочери больше нет в живых, но на нее до сих пор временами накатывали приступы такого же беспросветного отчаяния, как тогда. Кулвиндер захлопнула ежедневник и обхватила руками чашку с чаем. По ладоням разлился нестерпимый жар, но женщина не разжала пальцы. Ожог проникал сквозь слои кожи вглубь. «Майя!»

– Сат шри акал.^[11] Простите за опоздание.

Кулвиндер опрокинула чашку на стол. Темная струя чая хлынула по столу и намочила документы. На пороге стояла молодая девушка.

– Вы говорили, что придете в два, – бросила Кулвиндер, спасая бумаги.

– Я собиралась приехать вовремя, но электричка опоздала, – девушка достала из сумки салфетку и помогла Кулвиндер вытереть разлитый чай. Кулвиндер отступила на шаг и принялась разглядывать незнакомку. Хотя у нее не было сына, она, по обычаю, быстро прикинула, годится ли эта девушка в жены. Волосы до плеч, собранные в хвост и открывающие широкий лоб. Лицо с крючковатым носом по-своему притягательно, но без макияжа девице определенно не обойтись. Ногти обкусаны (отвратительная привычка!), а на бедре болтается большая квадратная сумка, явно позаимствованная у почтальона.

Никки поймала взгляд хозяйки кабинета. Кулвиндер повелительно откашлялась и начала отбирать и складывать не пострадавшие бумаги на дальнем конце стола. Она ожидала, что Никки будет наблюдать за ней, однако та бросила презрительный взгляд на переполненные полки и треснувшее окно.

– У вас есть резюме? – спросила Кулвиндер.

Никки достала из своей почтальонской сумки листок.

Кулвиндер пробежала его глазами. Она не может позволить себе привередничать: если соискательница хорошо знает английский, она получит это место. Но колкость во взгляде девушки не исчезла, и благодушия у Кулвиндер поубавилось.

– У вас имеется навык преподавания? – спросила она по-пенджабски.

Девушка ответила на беглом английском:

– Признаюсь, у меня небольшой педагогический опыт, но мне действительно интересно…

Кулвиндер подняла руку, останавливая собеседницу.

– Прошу, ответьте по-пенджабски, – попросила она. – Вы когда-нибудь преподавали?

– Нет.

– Почему же тогда вы хотите преподавать в этом кружке?

– У меня… Э-э-э… Как бы сказать? Страстное стремление помогать женщинам, – сказала Никки.

Кулвиндер сдержанно хмыкнула. Самый пространный раздел резюме был озаглавлен «Общественная деятельность». Сборщица подписей под петициями «Гринписа», волонтер центра помощи женщинам, пострадавшим от домашнего насилия, волонтер объединения «Британские воительницы». Кулвиндер не знала, что все это значит, но последнее название было ей знакомо. Майя как-то раз притащила домой магнитик с логотипом этой организации, имеющей, как смутно догадывалась Кулвиндер, некое отношение к отстаиванию прав женщин. «Вот уж повезло мне», – озабоченно подумала она. Одно дело бодаться из-за финансирования с людьми вроде Гуртаджа Сингха. Но эти молодые англичанки индийского происхождения, на каждом углу вопящие о правах женщин, просто своенравные соплячки. Неужто они не понимают, что со своей упертостью и несговорчивостью прямо-таки напрашиваются на неприятности? Кулвиндер ощутила вспышку гнева на Майю и тут же – приступ ошеломляющего горя, на мгновение отключившего остальные чувства. Когда она вернулась к реальности, Никки все еще говорила. Пенджабским она владела не очень уверенно и пересыпала речь английскими словами.

– …И по моему глубокому убеждению, каждому есть что рассказать. Это будет ценнейший опыт – помочь пенджабским женщинам создать свои истории и собрать их в одной книге.

Теперь девушка тараторила так быстро, что Кулвиндер оставалось лишь кивать в ответ, потому что она практически ничего не понимала.

– Вы хотите написать книгу? – опасливо переспросила она.

– Я о женских рассказах, которые войдут в сборник, – ответила Никки. – У меня небольшой литературный опыт, но я люблю писать и вдобавок запоем читаю. Думаю, я смогу помочь женщинам развить творческие способности. Я, конечно, буду направлять процесс, а потом, возможно, слегка подредактирую истории.

До Кулвиндер наконец дошло, что причина недопонимания коренится в тексте объявления, и она еще раз заглянула в него. «Сборник», «литературные приемы»… Что бы ни значили эти слова, похоже, Никки клюнула именно на них. Порывшись в ящике стола, Кулвиндер достала список записавшихся в кружок и, просматривая его, подумала, что должна предупредить девушку. Она взглянула на Никки и сообщила:

– Ваши будущие ученицы пишут не очень хорошо.

– Я понимаю! – заверила ее Никки. – Само собой разумеется. Я буду им помогать.

Ее покровительственный тон свел на нет расположение Кулвиндер. Эта девушка еще совсем ребенок. Никки улыбнулась, но при этом сощурила глаза, будто оценивая Кулвиндер и ее авторитет. Но каковы шансы, что руководство кружком заинтересует женщину с более традиционными устоями, а не только эту нахальную девицу в джинсах и с плохим пенджабским, которая вполне может сойти за гори?^[12] Это маловероятно. Неважно, что там собирается преподавать эта Никки, занятия должны начаться незамедлительно, иначе Гуртадж Сингх вычеркнет их из своего реестра, а вместе с ними и перспективы Кулвиндер иметь право голоса в правлении землячества.

– Первый урок в четверг.

– На этой неделе?

– Да, в четверг вечером, – подтвердила Кулвиндер.

– Хорошо, – ответила Никки. – В котором часу начало?

– В любое удобное для вас время, – выговорила женщина на самом чистом английском, на какой только была способна, и когда Никки удивленно вскинула голову; Кулвиндер притворилась, что не заметила этого.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Над дорожкой, ведущей к дому в Энфилде, где прошло детство Никки, витали пряные ароматы. Вдыхая знакомый запах, девушка добралась до двери и открыла ее своим ключом. Мама и Минди возились на кухне, переговариваясь друг с другом, в гостиной по телевизору шла какая-то телеигра. Папа в ожидании ужина всегда смотрел новости. Теперь на его стуле лежало стеганое покрывало; столик, на который он обычно ставил стакан с виски, куда-то исчез. Перемены, сами по себе мелкие и незначительные, прямо-таки кричали, что отца больше нет. Никки переключила телевизор на канал Би-би-си. Из двери кухни тут же высунулись головы мамы и Минди.

– Вообще-то мы слушали, – заметила мама.

– Извините, – ответила Никки, но ей не хотелось переключать обратно на игру. Голос диктора будто вернул ее в прошлое: ей снова одиннадцать и она смотрит с папой новости перед ужином. «Что ты об этом думаешь? – спрашивал отец. – По-твоему, это справедливо? Как думаешь, что означает это слово?» Порой мама звала Никки помочь накрыть на стол, и тогда папа подмигивал дочери и громко отвечал: «Она сейчас занята».

– Вам чем-нибудь помочь? – спросила Никки у матери.

– Можешь разогреть дал.^[13] Он в холодильнике, – ответила та.

В холодильнике обнаружилась лишь стопка пластиковых контейнеров из-под мороженого с выцветшими этикетками.

– В коробке из-под ванильного с орехом пекан, – уточнила Минди.

Никки взяла коробку, поставила ее в микроволновку. И с ужасом увидела через стекло, как пластмассовые стенки оплавляются и стекают в дал.

– С далом придется подождать, – заметила она, открывая дверцу и вынимая коробку. По кухне распространился отвратительный запах горелого пластика.

– Ах ты дурища! – воскликнула мама. – Почему не переложила в контейнер для микроволновки?

– А почему ты сразу так не сделала? Прежде чем убрать дал в холодильник, – парировала Никки. – Коробки из-под мороженого сбивают с толку.

В этом возгласе выплеснулись все разбитые надежды Никки, годами шарившей в холодильнике в поисках десерта, а находившей лишь штабеля контейнеров с замороженным карри.

– Меня устраивают и коробки, – заявила мама. – Они бесплатно достаются.

Ни дал, ни коробку спасти не удалось, поэтому Никки выбросила и то и другое, после чего отошла в уголок. Она вспомнила, как задержалась здесь вечером после папиных похорон. Мама страшно устала (переправка тела отца в Лондон превратилась в бюрократический и логистический кошмар), но от помощи отказалась и велела дочери не мешаться под ногами. Никки принялась расспрашивать маму о последних часах жизни папы. Он продолжал сердиться на нее или думал о другом? Ей важно было это узнать.

– Отец ничего не сказал. Он спал, – отрезала мама.

– Но до того, как заснул? Может, в его последних словах был какой-то намек на прощение?

– Не помню, – пробормотала мама. Щеки у нее запылали.

– Мама, ну попытайся…

– Не задавай мне больше этот вопрос! – оборвала ее мама.

Похоже, жить с неизбывным чувством вины предстояло долго. Вздохнув, Никки вернулась в свою комнату и продолжила собирать вещи.

– Ты ведь передумала уходить, правда? – спросила Минди, стоя в дверях.

Никки окинула взглядом коробки, торчавшие из-под кровати. Стопки книг, распиханные по большим текстильным сумкам из супермаркета. Свою куртку с капюшоном, снятую с вешалки за дверью и свернутую перед укладкой в чемодан.

– Я не могу здесь оставаться. Как только мама узнает, что я работаю в пабе, житья мне не будет. Она меня заклюет. Я еще как-то терпела папино пренебрежение. Но если и мама намерена меня третировать, ноги моей тут не будет.

– Ты ведешь себя как эгоистичная дура.

– Я просто реалистка.

Минди вздохнула.

– Представь, каково сейчас маме. Иногда стоит подумать, как лучше для всех, а не только для тебя.

После этих слов Никки осталась еще на неделю. Но однажды мать ушла по делам, а когда вернулась, обнаружила, что комната младшей дочери опустела и на кровати лежит записка: «Мама, прости. Я вынуждена переехать». Ниже был указан новый адрес. Никки надеялась, что все остальное маме объяснит Минди. Две недели спустя девушка наконец решилась позвонить матери, и, к ее удивлению, та ответила. Говорила сквозь зубы, отделывалась односложными ответами («Как дела, мама?» – «Жива»), но хорошо было уже то, что мама вообще взяла трубку. Во время следующего телефонного разговора с дочерью ее все же прорвало.

– Ты себялюбивая, безмозглая сумасбродка! – всхлипывала мама. – У тебя нет сердца!

Каждое слово заставляло девушку вздрагивать, ей хотелось оправдаться, но разве мама не права? Никки выбрала для ухода самое неподходящее время. Себялюбивая, безмозглая, бессердечная. Папа никогда ее так не называл. В конце концов, выплеснув свой гнев, мама вернулась к нормальному способу общения.

В кухне теперь стоял густой, пряный дух. Ужин был готов. Никки помогла донести до стола блюдо, до краев наполненное карри из нута со шпинатом.

– Итак, – сказала Минди, когда все расселись, – расскажи нам про эту новую работу.

– Я буду вести литературный кружок для женщин. Занятия два раза в неделю. В конце семестра у нас получится сборник рассказов.

– Вести литературный кружок? То есть учить их писать? – спросила Минди.

Никки помотала головой.

– Не столько учить, сколько помогать.

Мама явно была озадачена.

– Значит, там есть еще один преподаватель, которому ты будешь помогать?

– Нет, – ответила Никки. В ее тоне послышалось нетерпение. – Найти свой голос – это не то, чему можно научить, по крайней мере в общепринятом смысле. Люди будут писать, а я их направлять, – девушка подняла глаза и увидела, что мама и Минди насмешливо переглянулись. – Это непростая работа, – добавила она.

– Ладно, ладно, – проворчала мама. Она свернула роти и стала водить им по тарелке, подбирая карри.

– Это отличная возможность, – не унималась Никки. – А еще я смогу отредактировать тексты и потом укажу это в своем резюме.

– Так кем же ты хочешь быть: преподавателем или редактором? – спросила Минди.

Никки пожала плечами.

– В моем представлении, – продолжала Минди, – учитель и сотрудник издательства – это совершенно разные профессии. Писать тебе тоже нравится. Ты собираешься что-нибудь написать для этого сборника?

– Разве обязательно сразу определяться? – возразила Никки. – Я не знаю, кем хочу быть, но пытаюсь это выяснить. Устраивает тебя такое?

Минди примирительно вскинула руки:

– Вполне. Я лишь пытаюсь побольше узнать о твоей работе, и всё. Не нужно так горячиться.

– Моя работа будет состоять в том, чтобы вдохновлять женщин.

При этих словах мама подняла голову и обменялась с Минди встревоженным взглядом.

– Я все видела, – сказала Никки. – В чем дело?

– Разве большинство твоих учениц не прихожанки храма? – спросила Минди.

– И что же?

– Осторожнее. Речь про кружок для начинающих писательниц, но если ты вообразила, что сможешь изменить их жизнь, после того как залезешь к ним в душу… – сестра покачала головой.

– Твоя проблема в том, Минди… – начала Никки.

– Хватит, – перебила ее мама. Суровым взглядом она пресекла дальнейшие возражения дочери. – Ты почти никогда не приходишь к нам ужинать, если приходишь, то всякий раз затеваешь ссору. Раз тебе по душе эта работа, то и мы довольны. По крайней мере, это означает, что тебе больше не придется работать на дискотеке.

– В пабе, – поправила Никки, но больше ничего не сказала. Она не стала упоминать о том, что продолжит работать в «О’Райлисе». Плата за вдохновление женщин на писательство ее не прокормит.

– Просто позаботься о своей безопасности. Занятия будут проходить в вечернее время? В котором часу они заканчиваются?

– Мама, со мной все будет в порядке. Это же Саутолл!

– А что, в Саутолле нет преступности? Видимо, я единственная, кто помнит историю Карины Каур. Видела анонс передачи «Нераскрытые убийства Британии»? – Никки вздохнула. С мамы станется: чтобы доказать свою правоту, она способна вытащить на свет божий убийство четырнадцатилетней давности. – Преступника так и не нашли, – продолжала мама. – Может, он еще на свободе и охотится на молодых пенджабок, одиноко разгуливающих по вечерам.

Даже Минди закатила глаза, услышав эти выспренние рассуждения.

– Ты слегка драматизируешь, – сообщила она матери.

– Да, мам, – сказала Никки. – В Лондоне убивают разных женщин, не только пенджабских.

– Это не смешно, – возразила мама. – Я веду речь о брошенных детьми родителях, которые терзаются беспокойством.

После ужина Минди и Никки принялись за мытье посуды на кухне, а мама удалилась в гостиную смотреть телевизор. Сестры молча скребли кастрюли и миски; наконец Минди не выдержала:

– В общем, тетушка Гита порекомендовала несколько подходящих холостяков. Выбрала трех лучших и дала мне их электронные адреса.

– Угу, – выдавила из себя Никки в ответ на упоминание о маминой подруге, жившей по соседству и любившей нагрянуть в гости без предупреждения. У тетушки Гиты беспрестанно шевелились брови – вероятно, от распиравших ее чужих секретов и тайн. «Я не сплетничаю, просто делюсь», – обязательно объявляла она, прежде чем выставить чью-нибудь личную жизнь на всеобщее обозрение.

– Я обменялась парой писем с одним; кажется, он ничего, – продолжала Минди.

– Чудесно. Глядишь, через годик ты будешь мыть посуду на его кухне, а не на маминой.

– Заткнись!

Поколебавшись, Минди сообщила:

– Его зовут Правин. Как по-твоему, неплохое имя?

– По-моему, обычное.

– Работает в финансовой сфере. Мы с ним немного поболтали по телефону.

– Выходит, пока я тратила свое время и вешала твою анкету на доске объявлений, ты наняла в свахи тетушку Гиту?

– Я не получила никаких откликов на анкету в храме, – заявила Минди. – Ты уверена, что разместила ее на стенде с брачными объявлениями?

– Да.

Минди пристально взглянула на сестру.

– Врушка!

– Я сделала все, как ты просила, – настаивала Никки.

– А именно?

– Повесила анкету на доске брачных объявлений. Наверное, текст не самый выдающийся. Там много подобных объявлений и…

– Всё как всегда, – проворчала Минди.

– Что?

– Ясное дело, ты не станешь лезть из кожи вон, чтобы помочь мне.

– Я добралась до храма в Саутолле. Это само по себе немало, – парировала Никки.

– Однако ты устроилась на работу, а следовательно, будешь ездить туда постоянно. Нормально, да? Ты за милую душу готова кататься в Саутолл, если тебе это нужно.

– Дело не только во мне. Я буду помогать женщинам.

Минди фыркнула.

– Помогать? Никки, вечно ты пытаешься найти… – она замахала руками, словно вылавливая нужные слова из воздуха, – смысл.

– А что плохого в смысле? – воскликнула Никки. – Мне хочется помочь женщинам рассказать свои истории. Это гораздо более достойное времяпрепровождение, чем искать мужа, подавая брачные объявления.

– Вот видишь! Ты поддаешься своей так называемой увлеченности, нисколько не думая об окружающих.

Опять все то же обвинение! Лучше быть преследуемой преступницей, чем индийской девушкой, вызывающей недовольство близких. За преступление вам впаяют конкретный тюремный срок, отбыв который вы получите свободу, а от нескончаемых попреков и укоров вы не избавитесь никогда.

– Каким образом мой уход из университета ущемил окружающих? Это решение касается лишь меня. Конечно, папа больше не мог рассказывать своим индийским родственникам, что я стану юристом. Велика беда! Не стоило страдать только из-за того, что не удается похвастаться.

– Речь не о хвастовстве! Речь о долге.

– Ты стала рассуждать, как индийская мать семейства.

– У тебя был долг перед папой. Он так преданно поддерживал тебя на всех школьных дебатах и ораторских конкурсах. Вовлекал в политические разговоры со своими друзьями и не запрещал спорить с мамой, если считал, что ты права. Папа в тебя так верил!

В голосе старшей сестры послышалась обида. Перед выпускными экзаменами ее тоже возили в Индию; папа и мама провели ее через все духовные этапы, чтобы удостовериться, что дочери действительно надо поступать на медицинский факультет. Когда в результате выяснилось, что Минди лучше остановить выбор на медучилище, отец был явно разочарован и с новым энтузиазмом переключил внимание на Никки.

– Ты же знаешь, тобой он тоже гордился, – заметила Никки. – Папа хотел, чтобы я была более практичной, как ты.

Отец всю жизнь выслушивал речи о достоинствах собственного брата, поэтому старался не сравнивать между собой дочерей и не хвалить одну в ущерб другой. Но когда Никки бросила университет, стал вести себя иначе. «Посмотри на сестру! Минди трудится не покладая рук. Она мечтает о благополучном будущем. Почему ты не возьмешь с нее пример?» – вопрошал папа.

Никки ощутила внезапный прилив раздражения.

– Знаешь, папа постоянно сам себе противоречил. Он говорил: «Следуй за мечтой, именно для этого мы и приехали в Англию» и тут же диктовал, чем я должна заниматься. Он полагал, что я мечтаю о том, о чем и он.

– Папа видел, что ты способна сделать юридическую карьеру. У тебя были шансы преуспеть. А сейчас?

– Я рассматриваю разные варианты, – ответила Никки.

– Ты могла бы уже получать неплохую зарплату, – напомнила ей сестра.

– Я не так озабочена достатком и материальными благами, как ты, Минди. Ведь именно ради них ты и заварила всю эту кашу с браком по договоренности, верно? По-твоему, в пабе познакомиться с преуспевающим специалистом вряд ли удастся, а вот методично отсматривая брачные объявления индийских врачей и инженеров, можно отфильтровать «богатых и знаменитых» и сосредоточиться на них.

Минди закрыла кран и сердито уставилась на сестру.

– Не выставляй меня охотницей за богатым мужем только из-за того, что я хочу поддержать маму! У нас полно расходов, на которые не закроешь глаза. Но ты ведь ушла, откуда тебе знать?

– Я по-прежнему живу в Лондоне. И едва ли можно сказать, что я бросила родных на произвол судьбы. Все молодые британки так поступают! Рано или поздно мы съезжаем от родителей. И начинаем жить самостоятельной жизнью. У нас так принято.

– Думаешь, маму не беспокоят расходы? Думаешь, ей не хочется пораньше оставить работу в совете, уйти на пенсию и наслаждаться жизнью? Я единственная, кто материально поддерживает ее. Приходится ремонтировать сломанные вещи, оплачивать непредвиденные счета, да и машине давно пора на техобслуживание. Вспомни об этом в следующий раз, когда возьмешься разглагольствовать о самостоятельной жизни.

Никки стало совестно.

– Я думала, у папы есть сбережения.

– Да, но он частично вложил их в акции своей фирмы, которая так и не оправилась после финансового кризиса. Кроме того, отец брал кредит на ремонт гостевой ванной, помнишь? Мама была вынуждена задержать платежи, и теперь проценты почти удвоились. В результате пришлось отложить запланированные покупки. Шторы, встроенный шкаф для обуви, кухонные столешницы. Маму начинает тревожить, не потеряем ли мы лицо. Как будет выглядеть наш дом в глазах родных моего будущего мужа? И представь, что они скажут, если маме окажется не по карману приданое или пышная свадьба.