Текст книги "Приземленный Ад, или Вам привет от Сатаны"

Автор книги: Б Липов

Соавторы: С Ящук
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 20 страниц)

Изредка до перекошенного сознания доходили слова и тонули в бушующем потоке мегаватт.

– Бэби!! Май литл вумен… Ай крейзи мен… Ю-ю-ю! Ю-ю-ю! Ви а зе бест бенд… Ы-ы-ы! Ой-е-ей!

Неизвестно, до каких уголков Яшиного подсознания докатились волны этой истерии, но то, что черт стал вытворять в дальнейшем, понемногу привело Владимира Ивановича в себя.

– И-го-го, – зычно заржал Яков и ретиво забил копытом. Наступила минутная пауза, но черт, по запарке кроша землю, продолжал окапываться.

Тишина царила недолго: свист и овации заполнили вакуум.

Яков зарылся по пояс и, окончательно выложившись, перестал ржать, ошампуренно заводил по сторонам мордой.

Владимир Иванович тоже шугануто озирался, не понимая, где находится и что с ним произошло.

Прямо перед фантастом, за гривастыми, гребнястыми головами соседей находилась сцена с подиумом, загроможденная многоэтажной аппаратурой.

– Яшенька, родной, уж не в секту ли трясунов угораздили? – Обретя голос склонился Владимир Иванович к черту. И, в тот же момент почувствовал тягучую боль в нижней половине туловища, сходную, разве что, с катанием на «эскалаторе».

– Но-но! Ты, плешивый, полегче! Выбирай выражения, а то живо лишишься привилегии… – Стоявший слева от Ахенэева хромированный и анодированный волосатик довольно выразительно потрясывал на ошипованной ладони велосипедную цепь. В другой руке извивался чей-то хвост.

Правый сосед – обладатель высокого гребня на полубритой голове, вступился за Владимира Ивановича. Вероятно, Ахенэев чем-то ему импонировал.

– Закрой хлеборезку, ты, вторчермет ходячий!

Недобритого украшали предметы портняжно-парикмахерского инструментария. Выдернув из щеки огромную английскую булавку, он протянул ее фантасту, а сам, вооружившись двумя опасными бритвами, стал подбираться к спасовавшему обладателю цепи. И неизвестно, чем бы закончился конфликт, не разгрузись аппаратура тоннами звуков.

Яков, не долго думая, нырнул обратно в окоп и, вцепившись в штанину Ахенэева, попытался втянуть его к себе. Но, внезапно, штанина освободилась и черт лихорадочно принялся ощупывать тело в темноте ямы.

Владимир Иванович, проигнорировав приглашение Якова, настороженно следил за происходящим вокруг.

Сначала ему показалось, что один за другим взорвались усилители, но потом стало ясно, что это обычный пиротехнический трюк.

Затем на сцену стреканула четверка грешников, похотливо накинулась на инструменты, заставляя их реветь от стыда и ужаса.

Откуда-то голенасто прокосолапил голый от пояса и голый по пояс мужик с туповато-злым выражением лица и, в такт ударнику, начал гнуть железные болванки – делать мускулатуру. А отбросив искореженный металл, переменил позу, и с исступленной жуткой решимостью заводил по мордасам зажженным факелом. Мужик бешено вращал глазами и предельно свирепо вглядывался в публику.

– Сейчас кого-нибудь начнет бить! – С замиранием сердца подумал Ахенэев и потянулся к уже ставшему привычным аппарату. Но неожиданно вновь нахлынула тягуче-дергающая боль ниже поясницы и Владимир Иванович попятился к окопу, досадуя на не ко времени скрутивший радикулит.

Фантаст краем глаза взглянул на черта и прикусил губу. Даже сквозь рев музыки он услышал как безудержно горько рыдает Яков.

– Какое восприимчивое сердце! Как тонко проник в какофонию звуков! – Подумал Ахенэев, на время забыв о неприятных собственных ощущениях, и опустился на колени перед чертом.

– Успокойся, милый! – Владимир Иванович понимающе гладил по холке вздрагивающего помощника.

– Издеваешься, да? – Яков мусолил обшлаг костюма. – Попутал с тобою Антихрист и – посыпалось: то рог отшибут, то чуть не в лепешку…, то сожрать зарятся… А теперь, – черт пуще прежнего залился слезами, – достукался: мамкой данного хвоста лишился!!

Ахенэев удивленно заглянул в яму.

– Не понял? Где же он?

– Где, где… А у тебя сзади, что болтается? Веревка, что ли?

Владимир Иванович задержал дыхание и несмело запустил руку за спину. Так и есть, он самый… Но управлять функциями столь необычной конечности фантаст, понятно, не умел, а потому, протянув его между ног, с неприкрытым отвращением помял в пальцах.

– Яша, а это действительно твой хвост? – Ахенэев попробовал отделить от тела чью-то, не совсем удачную, «шутку» и только, в который раз почувствовал знакомую, рвущую задницу боль, осознал, наконец, что хвост-то прирос намертво! Вот тебе и радикулит…

– Ты что из меня дурака делаешь? Иль самому понравился, так решил мозги покомпоссировать? – Лютая ненависть внезапно послышалась в Яшином голосе, но тут же надломилась, сварьировала на гундосый щенячий визг.

– Мой хвост, мой!! Можешь проверить – у самой кисточки пролысинка, след ожога.

– Что ты мелешь!? – Владимир Иванович не знал, что и делать. – Да мне эта прилада, как собаке пятая нога!

Фантасту стало дурно.

– Как быть, Яшенька? Как я на Земле покажусь-то? Да и у тебя, не в обиду сказано, без хвоста, видок ущербный… И вообще, где мы находимся и что это все означает?

Черт прекратил рыдания, правильно рассудив, что слезами горю не поможешь. Тихо ответил:

– Мы находимся как раз там, куда и планировали попасть: в Богеме, в пятом круге. А вот каким макаром оказались в этом бедламе, убей – не знаю! Но, клянусь памятью покойного дедушки Люцифера – разберусь. И не завидую тому гаду, кто сотворил подобное…

Что сделает Яков с гадом, Владимир Иванович лишь смутно догадывался, но тон, каким черт произнес эти слова, не оставлял сомнения, что сатисфакция неминуема.

– Надо отсюда побыстрее выбираться, босс, да с Эдиком на связь выходить. На него одного надежда…

Ахенэев не меньше черта был удручен случившимся. Бесхвостых грешников в аду – пруд пруди, а вот хвостатый писатель, пусть и фантаст – это катастрофа! На признание, а тем более, популярность, можно рассчитывать, разве что, в качестве живого экспоната.

Яков адаптировался, переборол депрессию и даже постарался подбодрить Владимира Ивановича.

– Выше голову, босс! На хвосте свет клином не сошелся. Не мытьем, так катаньем, а восстановим все в лучшем виде. Ампутируем хвостишко, глазом моргнуть не успеешь. Отрезать – не пришить. А вот мне-то каково?… Так что, потерпи с хвостом. До шестого круга. Там по этой части мастаков, как на собаке – блох. У тебя отхватят, а мне – жилка к жилке, сосудик к сосудику, подгонят…

Судя по тому, что взрывы на эстраде участились, ожидался сногсшибательный номер. Слушатели радостно загалдели, придвинулись к эстраде.

– Босс! Ну-ка протри очки! Узнаешь, кто там мочит капканы? – Яков взахлеб ликовал. – Во, отчебучивает!

Опутанный проводами, на сцене загуливал Тьмовский!

Выхватив у одного из длинноволосых гитару, он охаживал налево и направо как конферансов, так и музыкантов.

Для окружающих появление очередного исполнителя со столь экспрессивной манерой поведения, метавшегося в бликах прожекторов и наседавшего на рокеров, воспринималось как оригинальный стиль самовыражения, как своеобразный запев. Толпе была неведома истинная причина его появления на подмостках.

Эдику же было не до музицирования: Тьмовский замотался вдрызг, разыскивая пропавших без вести Ахенэева с чертом. И, в случайно подвернувшемся под лапу микрофоне, он осененно углядел как раз тот случай, когда от ниточки разматывается клубок…

– Я-а-ш-а-а! Где-е ты! Отзо-вись!

Колонки и усилители преобразовали и без того не слабый бас Эдика в стодецибельный шквал.

* * *

Яков мигом выскочил из окопа и во всю силу легких завопил:

– Э-эдик! Мы – ря-адом!

Ахенэев поддержал крик.

Однако, пробраться сквозь спрессованную толпу грешников оказалось непросто. И скитальцы, ради воссоединения, предприняли единственный верный ход.

Яков нырнул обратно в окоп и, мощно заработав копытами, продлил его в тоннель. Владимиру Ивановичу ничего другого не оставалось, как, восхитясь в душе находчивостью черта, утрамбовывать тоннель животом, проползя по всей его длине.

…Только со сцены Владимиру Ивановичу открылись истинные масштабы окружавшего их сумасшествия. Площадь в несколько сотен квадратных километров была заселена требующими продолжения концерта, стоящими вплотную друг к другу фанатами.

– Пойдемте, друзья, пусть лабают[38]38
  Лабают – играют (муз. жарг.)


[Закрыть] без нас, – предложил Тьмовский. Они зашли за кулисы, а со сцены прозвучало:

– Любители металла! Вас приветствует группа «Тупик»!

Заработал паровой молот и сбившийся с неведомого маршрута скорый поезд полетел под откос.

* * *

– Хочешь верь, хочешь нет, но когда я с ребятами ворвался в кабинет, вами там и не пахло! – Расхристанной походкой Эдик прохаживался перед чертом и Ахенэевым. – Куда, спрашиваю, вурдалаки, друзей подевали? Ответствуйте?!

А ректор мычит что-то членораздельное и кивает на глушенного дипломата.

Я учтиво к ангелу. А сам, как потерянный, мыслю: заглотил, поганец, а теперь – ишь, переваривает… После разгрома в Тоске, волей-неволей, прямо патологическая боязнь оказаться съеденным выработалась. Комплекс! Надо к психоаналитику записаться…

Растрясли симпатягу, сообща. Кстати, кто его так аккуратненько выхлестнул?

Яков указал на Владимира Ивановича. Тьмовский округлил глаза и продолжил:

– Оттаял, субчик. Выставил волосатые ладони и ну плести плетень! Тискает разную муру про Альдебарана, консула для красного словца упомянул, а о вас ни гу-гу. Молчок! Тогда, моргнул я необученным в дип. корпусах мальчикам, и они, в момент, этому пижону крылья в пропеллер переделали.

Откуда у него прыть взялась, за милую душу сообщил, что в пятый круг вас нультранспортировал и вновь синтезировал. И до того упрел от моей обходительности, что умудрился предложить взятку. А на кой она мне, если я на законном основании порадел о дипломате: конфисковал, и даже с наваром. Во, вишь, какая штука?

Эдик протянул Якову прибор, антеннами напоминающий веник. Множество кнопок на ручке, датчики, рычажки…

Тьмовский пожал руку Ахенэева.

– От лица 777 подразделения благодарю за содействие! – И весело подытожил. – Не иначе, вожжа под хвост попала…

– Погоди, погоди… – Черт так и эдак вертел в лапах прибор. – А не кажется ли тебе, Эд, что принцип-то передрали у Бабы-Яги?

– Об этом пока не будем… – Тьмовский отобрал веник у Якова.

– Вы лучше дальше послушайте. Конфисковал я у дипломата сверток, вскрыл при свидетелях, а в нем – геннзнаки! Оказывается, святой ангелочек-то, за определенную мзду, к себе на Альде, радиактивного протащить вознамерился!

И наш зомби-грызун еще тем жуком обернулся. Половину Мафии, с пылу с жару, в свой кулачок заграбастал. Даром что ли, – слуга всех господ!.. Вот что значит земная квалификация! Сейчас там вся бригада Урки навалилась кагалом. Скоро в Тоску пополнение покатит…

Яков вновь потянулся за прибором, но Тьмовский убрал метлу в карман.

– Извини, камрад, но тебе, как соратнику, открою секрет. В обмен на эту хреновину пришлось дипломата отпустить восвояси. Да ты его должен знать: он во втором круге куратором отирался. Ну и заворовался, свалил на Барана.

– Так вот где я эту рожу видел! – Черт разлохматил брови. – Эдик, он же, окаянный, одного с нами роду-племени, и – ангел?!

Тьмовский со смаком провел скребницей по гриве.

– Эх, Яшка, Яшка!.. Который век уже живешь, а дураком остался… Это у нас по старинке: родился чертом, так им и будь. А у них, при дефиците рабочих лап, и волка в овечью шкуру оденут. Да и блат – сам соображать должен…

Черт насуплено выбирал слова, взвешивая «за» и «против».

– А веник, Яков, и в аду не раз пригодится. Техника – современнейшая!

Черт дернулся, словно от удара.

– Техника, говоришь? Современнейшая? А на это что ответишь? Коль упомянул про вожжу и хвост…

Яков развернул Ахенэева спиной и для полного обзора показал Эдику свой куцый зад.

– Так кто из нас черт, хотелось бы знать?

– А это, Яшенька, как понимать! Может ты, а может и он… – Эдик едва сдерживался, чтобы не рассмеяться.

– Идиот! Тебе все хихоньки да хаханьки, а каково мне?

– Попросил бы без оскорблений, – мгновенно надулся Тьмовский. – Я сказал правду: из песни слова не выкинешь.

– Ах, так! Ну тогда продемонстрируй, способна ли импортная швабра вернуть хозяину его законное достояние.

– Вот это другой разговор. – Эдик достал небольшую брошюрку и стал ее изучать.

– Ясно, – буркнул он, дочитав инструкцию до конца и взглянув на черта, – Яков, а ты уверен, что только хвост к нему перекочевал?

Черт побелел как стена и лихорадочно провел ревизию от рогов до копыт. Лишь после того, как молния джинсов прикрыла прореху, раздался облегченный вздох.

– Вроде бы все мое. Хвоста не хватает… Ну и перепугал же ты меня, Тьмовский!!

– Тогда, друг, не переживай. Сейчас мигом устроим… Переделать вас – раз плюнуть, пара пустяков. Садитесь рядышком и не дергайтесь. Начинаю. Глаза закройте, будет щекотно.

Эдик включил прибор, задвигал рычажками и Владимир Иванович, ощутив приятное покалывание во всем теле, провалился во мрак, а через мгновение вернулся на стул.

– Ну как? Удачно? Проверьте. – Довольный проведенным экспериментом Тьмовский чуть ли не подпрыгивал на месте, в ожидании утешительных вестей.

Ахенэев прислушался к собственным ощущениям. Кажется – свершилось! Он ощупал низ спины – хвоста не было и в помине! Пришло время открывать глаза.

Перед Владимиром Ивановичем сидел – Владимир Иванович!!! Ахенэев протер глаза: двойник не исчезал, а, будто передразнивая фантаста, тоже тер зенки.

– Ну как? – Повторил Тьмовский. – Что вы пялитесь друг на друга, словно белены объелись.

Он подошел к Владимиру Ивановичу и хлопнул его по плечу.

– Вот видишь, Яша, а ты меня идиотом обозвал…

– Какой я тебе Яша! – Заревел голосом Владимира Ивановича двойник. – Ты что, гад, сделал. Нет, ты только посмотри, в какую ты меня требуху загнал…

Тут и до Владимира Ивановича дошло. Он схватился за голову и нащупал рога! Причем, один на присоске. Красотой римского профиля Ахенэеву не приходилось гордиться: нос – картошка. Но то, что прощупывалось на лице сейчас, да и губищи!!

– Срочно выключай свою метлу, демон, – у Владимира Ивановича сперло дыхание, – уж лучше с хвостом, да без рыла!

Тьмовский забился в угол от наседавших на него с угрозами и руганью двойников, непрерывно повторяя:

– Первый блин – комом, первый блин – комом…

Затем принял позу оскорбленного ваятеля.

– Наука требует жертв. Зря кипишуете. Ты, Яша, оч-чень даже импозантно смотришься. Да и вам, камрад, облик явно к лицу…

– Босс, я его сейчас разорву, как грелку!.. Забыл о финальном выступлении каратистов?…

И хотя черт в телесах Ахенэева навряд ли смог бы сделать элементарный блок, угроза на Эдика подействовала.

Он перестал покусывать словами, а взял прибор в руки.

– Инструкцию читай повнимательнее, – наставлял Тьмовского Яков-Владимир Иванович, – а то опять чего-нибудь напортачишь.

– Ладно-ладно, не учи, обойдусь без сопливых. Ты лучше подскажи, как переводится с английского «Дак сайд»?… Не могли на эсперанто[39]39
  Эсперанто – искусственный язык.


[Закрыть] отпечатать.

– Ну, как есть, скотина! А еще, чертово семя, бахвалится: хоть хинди вызубрю… «Дак сайд», это обратная сторона. – Яков с интересом повел шеей. – Кстати, что там про обратную сторону написано? Вслух, пожалуйста. Очень нужный пункт для глубокого познания.

– Я же говорю, обойдусь без сопливых. Садитесь. Начинаю.

На этот раз эксперимент прошел без сучка и задоринки. Черт разделся донага, исследуя каждую выемочку своего тела. Ахенэев тоже остался доволен.

– Смотри-и, какая полезная штуковина! – Яков забыл о только что перенесенных горестных эмоциях и откровенно радовался приобретению Тьмовского.

– Умеют же делать со знаком качества, – он ткнул когтем в выгравированное на ручке «Маде ин Баран». – Не то что у нас… Слушай, а может, махнем, не глядя? У меня тоже кое-что имеется.

Эдик, тыкнув, протянул черту какой-то блестящий предмет.

– Это что? – Яков крутил загадочный подарок в лапах, не зная как его применять.

– Это, невежа, машинка для закатывания губ… Дайте ему, видите ли, прибор. Раскатал губищи!.. Рад бы выручить, да не могу – оприходовано. Казенное имущество.

19

– Все, камрады, пора отчаливать. Итак подзадержался… Хотя, чего не сделаешь ради дружбы. – У Тьмовского задрожал подбородок, запульсировала жилка на лбу, но пересилив минутный порыв, он смущенно улыбнулся. – Отбываю в загранкомандировку. Туда. С эмигрантщиной разобраться. Обратно их, конечно, не затащишь, а вот показания пригодиться могут. Врать не буду – могут слопать. Ихний президент ба-альшой любитель подобных «развлечений».

– Куда это туда? – Яков вновь почувствовал авантюрный зуд в благополучно возвращенной конечности. – И почему слопать? – Добавил, пытаясь успокоить приятеля. – Ты же сам сказал – закомплексован…

Улыбка слетела с губ Тьмовского.

– Да недалеко. А если учесть способ передвижения – не сходя с места. На Альдебаран. – Эдик дернул ноздрей. – Что до комплексов – кому жаловаться? Служба! Но – это детали… Да, – Тьмовский впился в Якова и Владимира Ивановича взглядом и вкрадчиво предложил. – Впрочем, если желаете, можете составить компанию! Геннзнаков приволочем кучу, будет на что в валютных кабаках погарцевать…

– А-а-а! Вот ты куда намылился! К Веселому Адаму в гости. Действительно, могут схрямзать, коль не ко двору придешься. Тут не до комплексов. – Черт почесал левую ладонь. – Эдик, в принципе, я не против. – Он покосился на Ахенэева и прожевал. – Но Вольдемара впутывать в эту историю не имею плана.

По несколько затянувшейся паузе чувствовалось, что ждут решающего слова Ахенэева.

Владимир Иванович, как и любой современный человек, в детстве мечтал о космических путешествиях, бредил в своих произведениях далекими мирами и по сей день. Но, то была фантастика, а здесь – суровая проза действительности. И вот, возможность представляется! Ахенэев закаменел лицом, резко обозначились скулы. Тыльной стороной ладони провел по лбу.

– Огромное спасибо, Эдуард, за чистосердечное приглашение. – На душе Владимира Ивановича скребли кошки. Припоминалась уютная квартирка, заваленный рукописями рабочий стол. И Ахенэев с сожалением покачал головой. – Как-нибудь, в другой раз… Мы тебя будем ждать. Прилетай скорее…

Владимир Иванович изворачивался в словах, говорил дежурные, ни к чему не обязывающие фразы, пока Яков не оборвал.

– Хорош рассусоливать… Ладно, Эд! Пойдем, на прощание прошвырнемся по богемской природе. Да, если, не дай бог, что случится, сразу цинкуй. Телепатический код тот же. В доску расшибусь, а весь шестой круг выверну наизнанку, вторую метлу сварганю, на выручку примчусь…

Аллеи Богемы благоухали не хуже райских кущ. Прогуливались парочки, в зарослях кизила и терний трещали цикады.

Неожиданно навстречу троице, из-за облепленного цветом розового куста вышла золотоволосая блондинка, ведущая на поводке небольшого дракончика.

Тьмовский обморочно шарахнулся в сторону. Яков вцепился в Эдика, как репей, непонимающе взглянул на друга.

– Что с тобой?

Тьмовский успокоил заекавшую, как от долгого бега, селезенку, шумно выдохнул.

– Я же говорил, комплекс!..

А обаятельная блондинка, радостно вскрикнув и отбросив поводок на землю, обвила шею Владимира Ивановича наманикюренными руками. Сон оборачивался явью. Пухлые губы Эльвирочки превратили лицо Ахенэева в расцвеченную сиреневыми мазками палитру.

Симпатяга кобелек-дракончик тоже не терял времени даром, а, прихватив прорезавшимися зубками брючину полуобморочного Тьмовского, предлагал поиграть с ним. И, отчаявшись обрести в лице демона компаньона, выразил свое разочарование тонкой струйкой, мгновенно превратившей модные Эдиковы брюки в дырявую, пахнущую концентрированной кислотой, тряпку.

Такого надругательства над личностью Тьмовский вынести не мог. Комплекс отступил на второй план и, отчаянно завизжавшая тварь, со злостью поддетая копытом, нарушила идиллию Эльвирочки и Владимира Ивановича.

Золотоволосая красавица разжала объятия и пошла на обидчика несчастного животного.

– Эдик! Вали отсюда, пока цел… С этой гюрзой только рогов лишишься! – Завопил Яков и попытался прикрыть Тьмовского грудью.

Эльвирочка кошачьей походкой кралась к жертве.

Но Эдиков комплекс распространялся только на рептилий – хищников. В очаровательной блондинке он не усматривал противника. Это было ниже его достоинства.

– Иди, малышка, иди. Продолжай лизаться с камрадом…

И Эдик совершил роковую ошибку, отвернувшись от приблизившейся красотки.

Загорелая, идеально выточенная ножка со свистом рассекла воздух и завершила порчу Эдикова туалета. Брюки, туго обтягивающие зад демона, лопнули по всем швам и хвост Тьмовского закачался между роз.

Эльвирочка полюбовалась делом ног своих.

– Икебана[40]40
  Икебана – искусство составления букетов (японск.)


[Закрыть]! – Она весело расхохоталась и, подхватив на руки подскочившего дракончика, тут же забыла о неприятном инциденте.

– Милый! – Эльвирочка была – сама женственность. – Я же просила тебя прилетать без этого комолого кретина. – Она стрельнула глазом в сторону Якова, капризно надула губки и прижалась к Владимиру Ивановичу. – Ну, да бог с ним… Как я рада, что вижу тебя! Мы чудно проведем время. – Эльвирочка перебрала, словно четки, пальцы Ахенэева, мило выговаривая. – Я сейчас свободна от выступлений, устроилась на другое место… Ой, как ты, милый, изменился. Похудел, постройнел. Да и цвет лица лучше стал. – И с детской беззастенчивостью вопросила. – Надеюсь, ты мне не изменял? Я тебе – нет!

Эльвирочка прихорашивалась, и как любая другая женщина, строила планы.

– Ну, зачем ты с ним так? – Ахенэев прервал Эльвирочки щебет.

– А-а… Не обращай внимания. Не надо Пушка трогать, – она вновь подхватила дракончика на руки. – У ти, мой маленький, – щекотала дракончика по алому брюшку. – Обидел такую лапулю, дылда! Ну, иди, иди, погуляй…

Дракончик соскочил на траву и, заприметив торчащее из куста обуглившееся копыто Эдика, которое тот по неосторожности оставил на виду, не упустил возможности окончательно доконать демона и резво прострочил зубчиками.

– Надо помочь камраду выпутаться из этих колючек, – обратился Владимир Иванович к Якову.

Черт согласился и, намотав хвост Тьмовского на лапу, как на лебедку, вытащил его из куста.

– Занеси меня обратно, подальше от этой стервы! – Эдик извивался голым задом и выдергивал из пятака впившиеся шипы. – Я ее… – Он со знанием темы и предмета охарактеризовал, кого Ахенэев пригрел у сердца.

Черт опять согласился. Тут уж не выдержал фантаст, оскорбленный в лучших чувствах. Он и не подозревал, что может выдать такой букет сквернословия. Всплыли в памяти выражения, без которых и пивбар не пивбар, а диетическая столовка.

Его поддержала Эльвирочка.

– Ты, мерин гортоповский, не вздумай выползти из укрытия. Останешься вообще, в чем мать родила. Как Сидорову козу гонять буду! Мне не привыкать…

– Ей не привыкать, Тьмовский! – В унисон поддакнул Владимир Иванович. – Извинись, тогда выходи.

– Ей не привыкать, Эдик. – Яков потрогал уцелевший рог.

– Да вы кто? Мужики или нет? – Возмущенно протрубил Тьмовский. – Глаза бы мои не глядели… В Бога вашу мать… – и растаял в воздухе.

– Куда это он сгинул? – Эльвирочка распахнула ресницы во всю ширь, просвечивая розовый куст ультрамариновыми глазищами.

– И-эх, – Яков с досады ковырнул кубометр земли копытом. – На Альдебаран подался! И-ух, – Копыто срезало пятиметровый в диаметре ствол эвкалипта. – Обрыдла мужику эта эмансипация.

Эльвирочка прилипла к Ахенэеву и глядела на разгонявшего тоску по другу черта.

– Нехорошо получилось… И у Якова, да и у Эдика черные пояса по каратэ, а ты им: кретин комолый, мерин гортоповский… – Попенял Эльвирочке Владимир Иванович. – Я понимаю, милая, здесь трудно быть ангелом, но будь человеком.

– Извини, родной, постараюсь, хотя бы ради тебя. И перед Яшей – извинюсь. Действительно, слишком вжилась в образ амазонки.

* * *

Густой бой курантов, вызванивающих какую-то жутковатую мелодию, схлестнулся с зычным ревом фанфар и прекратил буйство Якова.

Черт, словно подкошенный, пал ниц, поводя красными, как у альбиноса, глазами, затем, ни с того ни с сего – взвился и – рванул с места в карьер. Проскакав метров сто, он немного опомнился и, суча копытом, запрядал ушами, вздрагивая при каждом такте варварской музыки.

– Очумел он, что ли? – Поинтересовался Ахенэев у Эльвирочки. – Будто перцу под хвост сыпанули!

Та недоуменно пожала плечами.

Прогремел последний аккорд и Яков, вялой заплетающейся походкой отработал назад. Выглядел он – хуже некуда: шерсть на загривке вздыбилась, рыло расслюнявилось, как после хорошей головомойки.

Эльвирочка сменила гнев на милость и заботливо потрогала мокрый лоб черта.

– Температура вроде нормальная, – поставила она диагноз, – но колотится, словно холодильник «Юрюзань».

– 3-заколотишся… – Яков опробовал голосовые связки. – Им – с жиру беситься, а здесь – черта лысого, а не День Ангела… Надо же, как угораздить, в одно и то же время! Сплошная невезуха… Не меньше, чем на неделю шабаш закатят! Вакханалию им подавай, супостаты…

Черт обреченно опустил голову.

– Не будь рядом тебя, босс, я бы к своей бабушке утек… А теперь – все! Попался на жужжалку, хана… Раз услышал дудки и медяшки, значит – считай, заякорился. Хоть лбом бейся о стенку, а на сходняк явись! Безусловный рефлекс! Врожденный. Все мы тут одним миром мазаны…

– Яшенька, ну что для тебя стенка! – Эльвирочка решила подбодрить черта шуткой. Но, видя, что слова не действуют, раскрыла сумочку. – Если нет другого выхода от этой паранойи, то могу выручить. Вот, держи. – Она протянула пакетик с берушами. – Постоянно с собой таскаю. Профессиональная привычка. Иначе, от одного электронного барабана после концерта, как глухая тетеря мыкаешься. А с ними – терпимо. Раз в десять ослабляют шум.

Яков признательно улыбнулся и поспешил запихнуть в свои уши пробки. И – вовремя. Снова раздался призывный рев фанфар, крепко сдобренный мелодией колоколов и мимо них промчалось со скоростью болидов несколько, почти не уловимых простым глазом, чертей.

В дремучей экзотической роще, буквально в течение минуты, прорезалась, словно по теодолиту отбитая просека.

– Осторожней! – Закричал Владимир Иванович, услышав нарастающий шум.

Огромный баобаб, судорожно взмахнув вершиной, трупно ударился о газон в пяти метрах от друзей.

Вторая, третья, четвертая просеки – и перед взорами Якова и Владимира Ивановича с Эльвирочкой открылась панорама на монументальное сооружение.

Эльвирочкины беруши сослужили добрую службу – удержали свихнувшегося было черта на месте, не позволив плясать под чужую дудку.

– И часто в Богеме так трезвонят, табуняться? – Полюбопытствовал Ахенэев.

– Да, почитай, каждый год. – Яков рискнул раскупориться, но пробки не убирал, держал наготове. – Хоть и не принято сор из избы выносить, но тебе, босс, откроюсь: есть поговорка – на дармовщинку и уксус сладкий. Вот и нафаршировываются. А походя, набранятся-натешатся и – разбежались. Это в общих чертах.

Раньше, все без исключения собирались на Лысой горе. Шабашили единым чертовым семейством. И пусть ты без роду без племени, но – черт: присаживайся, гуляй, рванина…

А теперь там место для избранных, как у Христа за пазухой. – Яков указал на сооружение, напоминающее огромный прозрачный муравейник, – выделили другую площадь, на виду, в Богеме. Перенесли бесовы игрища. И ритуал, соответственно, изменили… Как начнут кота за хвост тянуть, права качать, да делить пальму первенства: не бог весть какой, но – приз, так блевать тянет… И это изо дня в день, пока официально о закрытии шабаша указание не поступит. И не вздумай раньше свалить: враз охомутают, пришьют антишабашизм. Эдик, как нутром чувствовал, умотал на Альдебаран.

– Дела!.. – Ахенэев покачал головой и решил показать свою осведомленность. – А я то думал, что шабаш – праздник!

– Правильно, босс, думал. Официально, так оно и пишется. Жратвы от пуза, хоть заройся, дым – коромыслом… А на деле, половодье бумаг да камни: сразу не сообразишь, в чей огород пуляют… Потом, задним умом доезжаешь, когда начинает кого-то корежить… Не народные гулянья, а муть фиолетовая, скулы от зевоты сводит. Но это, сам понимаешь, строго между нами…

По сути, наш шабаш – дань веку. Жалкая пародия на земные съезды и конгрессы. Но намечаются перемены. К лучшему… Одним словом – ну их в болото, пусть без нас Ваньку валяют. Причем, в «Прейзподнеш пресс», коль приспичит.

Эльвирочка прервала разглагольствования Якова, затетешкала в мягких лапках локти двух голодных мужиков.

– Ой, мальчики, и правда, пойдемте отсюда. Посидим где-нибудь за укромным столиком, да и Яшенькин день рождения справим.

Черт расплылся в довольной улыбке.

– Умничка. – Он цвел. – Мои мысли читаешь. Целиком и полностью – за! Босс, предложение такой обворожительной, наикрасивейшей девушки нельзя не поддержать. Пошли!?

– Бам-м! Бум-м! – Поплыло над Богемой, но Яков моментально впихнул беруши на место, оградился от бесовских козней.

Фигу с маком мне хотите? Другим устраивайте козью морду, черти!

20

Широченная аллея, которую без ошибки можно было бы назвать и проспектом, и бульваром – до такой степени необычным казалось переплетение скульптурно-растительных композиций – вела к Мегаполису[41]41
  Мегаполис – город-дом.


[Закрыть]. Впрочем, и сам Мегаполис являл собой нечто среднее между ухищренно-абстрактным зодчеством и архитектурной свалкой. Какое-то хаотичное нагромождение стилей и эпох. Но, приглядевшись, Владимир Иванович и в этом строительном трюкачестве усмотрел определенную систему…

Эльвирочка висла на окаменевших бицепсах Ахенэева и черта и, раздавая все чаще встречающимся личностям в шляпах с повязками и мегафонами пленительные улыбки, без устали чирикала.

Одна из шляп торкнулась к Эльвирочке и спросила:

– Вы тоже участвуете в демонстрации?

– Я в ней каждый вечер участвую. Можете прийти посмотреть. Хотя, – Эльвирочка окинула критическим взглядом затрапезно одетую личность, – навряд ли что из моделей этого сезона Вам подойдет.

– Шутите, Эльвира! Издеваетесь над общественными проблемами? А ведь Ваше место в первых рядах манифестантов! Вся Богема ахнула, узнав, как с Вами несправедливо обошлись, к чему склоняли дельцы от шоу-бизнеса! Вы можете стать символом, знамением, хоругвью, а не отступать от борьбы за справедливость, не демонстрировать вкупе с другими стриптизетками тряпки, в угоду интуристам и прочим боровам. Прошу и призываю – возьмите транспарант и возглавьте демонстрацию! Вдохновите своим примером служителей искусства.

Эльвирочка скептически улыбнулась, вздохнула и, безразличная к призывам шляпы, повела под руку спутников дальше по аллее, навстречу вывернувшейся из-за угла, алчущей скандала толпе.

– Не пойму, о какой несправедливости толковал этот бестактный фразер? – Владимир Иванович попытался заглянуть в глаза замкнувшейся в себе и готовой заплакать девушке. Но она молчала. Яков же не мог ничего объяснить толком по той простой причине, что в мыслях витал в доме чертовой бабушки. Да и резкая перемена в их дружеских отношениях с Ахенэевым: сменить верного, преданного, самоотверженного черта на барышню…