Текст книги "Приземленный Ад, или Вам привет от Сатаны"

Автор книги: Б Липов

Соавторы: С Ящук
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 20 страниц)

Глава Чертоломов приумолк, на мгновение задумался, затем пессимистично добавил:

– Что ж, как в той песне: было, было, было – но прошло… Однако, пока Гавриил поправляет заблудшую… обговорим детали. Как, вообще-то, на первый взгляд, Тоска?

Владимир Иванович смежил веки.

– Если со слов архангела, то – полный ажур. Тишь, гладь, да божья благодать! А чисто интуитивно – тоскливо…

– Вот то-то и оно, что тоскливо! – Вызверился Главный. – Сплошная показуха! А копни поглубже – мрак да гниль. Весь Гумос погряз в коррупции. Осветлители во главе с Наитемнейшим превратили третий круг в идеологически замаскированное личное предприятие по извлечению доходов. О мелких поделках, ширпотребе грешников я и не говорю… Невольно вспоминается прошлое… Осветлитель! Это звание присваивали избранным, достойным. Рыцарь на земле, осветлитель – в аду! А нынче что творится? Ритуал посвящений – профанация! И когда… На 31 тысячелетии существования Тоски, по старому стилю… Нужна срочная чистка кадров!

Ахенэев заворожено внимал речам начальника Чертоломного отдела, нежданно-негаданно оказавшимся если не единомышленником, то здравомыслящим демоном.

Тьмовский оборвал излияния, взглянул на часы.

– Сейчас состоится сеанс спиритической связи с Вашим референтом. Вот действительно, пример для подражания! Молодой, перспективный, из хорошей семьи…

Главный Круторог поднял на уровень глаз старинный канделябр, энергично задышал, встряхнул увесистым медным шандалом и, с залихватским – э-э-э-х! – обрушил на оплавленные стеариновые языки весь воздух легких.

– Повернутый, – приготовил оценку действий главного Ахенэев, но в это мгновение свечи – самовозгорелись!

Тьмовский задернул тяжеленные гардины и кабинет заиграл бликами.

Вдруг над канделябром возникло гало, ореол, в котором, как на позитиве, проявился Яков.

– Докладывай. – Распорядился демон.

Яков радостно раскрыл пасть, подмигнул Владимиру Ивановичу, и тут же, стерев с лица улыбку, серьезно произнес:

– Нахожусь в районе загона Чертомольного отдела. За конфликт с осветлителем изолирован в 339 выгребную яму. По словам доверенного баландера, бывший агент урки пущен в расход. Баландер же сообщил, что стойла грешников загона до крайности осквернены, завалены смердящими отходами. В данной ситуации длительный сеанс связи проводить затруднительно. Поэтому высылаю по телекинетическому каналу кассету с видеозаписью. Не исключена возможность легализации. У меня все…

Яков хотел было пропасть, но передумал и, обращаясь к Тьмовскому, добавил.

– Эдик! Ты там с моим боссом будь пообходительнее. Он мужик свой – в доску. Усек?

– Усек, Яша! Ты о себе позаботься… Не давай повода слопать, как того…

Свечи зачадили и погасли. Главный Чертолом включил настольную лампу и подошел к видеомагнитофону. На столе, с хлопком, появилась кассета. Тьмовский заправил аппарат, намереваясь прокрутить свежую информацию, как раздался настойчивый стук в дверь.

Главный неохотно отодвинул запор, кинул Владимиру Ивановичу, – мол, успеем, посмотрим, – и, отстранился: из приемного покоя, как ошпаренный, выскочил архангел.

– Слава те, Господи… Насилу осветлил. – Гавриил являл собой образ утомленного изнурительной греблей галерного раба. Он плюхнулся на диван и, словно сбросив с плеч тяжкий груз, распрямил стан и, гулко ударив кулаком в грудь, хвастливо заявил.

– Все-таки сподобил Всевышний силушкой. – Лицо святого прояснилось: он оживал на глазах. И, окончательно самоутвердившись. – Разреши, Главный, фотоаппарат. Надо для отчетности снимок сделать, да и стенд обновить… Ох, и крепко же в ней грех сидел. Только с пятой попытки удалось изгнать…

Тьмовский протянул архангелу «Полароид».

Гавриил поставил затвор на «автоспуск» и вновь скрылся за дверьми.

Владимир Иванович с симпатией взглянул на резидента УРКИ. После краткосрочного спиритического свидания с Яковом он взбодрился и повеселел.

– Верно говорят: первое впечатление обманчиво, – Ахенэева неожиданно потянуло на сантименты. – Что Тьмовскому не хватает?… Казалось бы, живи, как все… Ан нет! Не пожелал быть олухом царя небесного. Да, а… боец невидимого фронта – о таких на Земле баллады слагают, а здесь… Но – борются! Право, молодцы! И Яков – умница… А какой от меня прок?… Так! Наблюдатель! Очевидец.

Главный Круторог элементарно вычислив настрой Ахенэева, дружелюбно, без нажима, произнес:

– Камрад! Достаточно Вашего свидетельства об увиденном на экране и разъяснения истинного положения дел в третьем круге Сатане, как – я в этом убежден, – вопрос кадров будет решен без промедления. Включаю запись…

Но просмотреть кассету и в этот раз не удалось. В коридоре раздались надрывные базлания и дробный топот. С треском распахнулась дверь и уже знакомый Владимиру Ивановичу Председатель Сучки бухнулся перед Тьмовским на колени.

– Начальничек, спаси!

Сбесившийся подполз к ногам Главного Круторога и присосался к копыту.

Главный, как кутенка, пинком отбросил заляпанного нечистотами Дадовца, гневно прорычал:

– В чем дело? Почему без стука?… Сбесившийся поперхнулся.

– Вот! – Он указал на Владимира Ивановича. – Инспектор-свидетель. Архангел Гавриил умышленно лишил меня заслуженной регалии – хвоста. Превратил в рядового грешника. И, как и следовало ожидать, посыпались: мордобой, надругательства, хула… – Председатель Сучки перевел дух и только теперь смикитил, что явился не вовремя. Но назад хода не было и он попер дуриком. – Начальник, умоляю, выдай другой хвост, попушистей. Для острастки…

Тьмовский с ненавистью взглянул на фискала, но пересилил приступ ярости, раскрыл стенной шкаф и швырнул зачумленному не хвост, а топорщащуюся иглами шкуру дикобраза.

– Пристегивай. И чеши отсюда. Да учти – иглы ядовитые…

Дадовец аж заурчал от радости.

– Ой, начальник… До конца тьмы буду на Вас молиться… – и прошипел продирающим до мозгов шепотом. – Ну, изморозь, держись. Вспомню и захребетника, и хлюста, и гребня… Разблатовались, фраера…

И чертоломный выкормыш поспешил убраться.

Не успел председатель Сучки сдуться, как из других дверей словно в насмешку над Ахенэевым и резидентом выступил Архангел.

– Еще одна сбесилась! – Довольно объявил он. Гавриил полюбовался просыхающими в дланях фотографиями, бросил одну из них на валяющееся в кресле «Дело». Потом, о чем-то вспомнив, раскрыл папку и сличив, торчащее из бумажного карманчика фото со своей продукций, невесело прорезюмировал.

– Подурнела. Помнится, прошлый раз, на-амного аппетитнее, прости, Господи, богобоязненней смотрелась…

Главный Круторог небрежно сличил снимки и захлопнул дело.

– Время, святой отец, да и косметика. Веди ее сюда…

Гавриил слинял за порталы и до Ахенэева донеслись женские вздохи и увещевающий голос архангела.

Тьмовский усадил Владимира Ивановича рядом с собой, направил свет лампы на диван.

– Прошу извинения, но работа есть работа… Запись просмотрим на досуге. А пока – вот, полюбуйтесь. Опять отфутболили из ЧМО. Что с ней делать, ума не приложу. Штучка – уникальная. Хотя, все бабы – дуры и эта не исключение. Пошла по второму замесу.

Ахенэев взглянул на раскрытую папку.

– Пузырева?

– Точно…

Владимир Иванович заинтересованно придвинул дело и привычно пробежал глазами по тексту.

ХАРАКТЕРИСТИКА.

Пузырева. Она же Аннета, она же Джулия, она же Жанна, она же Белла, она же Анька-мартышка… Обладает необходимыми для работы по конспиративному профилю качествами. Внедрена на Землю после курса омоложения в летаргическом пансионате и прохождения программы усовершенствования. Была ориентирована на внедрении новинки, разработки АдНИИ-СПИДа, а так же по гонорейному циклу.

– Да! – Вымолвил Ахенэев. – Действительно, штучка! Ну, а сейчас-то, что ее сюда привело.

– Одну минутку терпения. Святой отец, введите вновьсбесившуюся.

Подталкивая под локоть, Гавриил выставил на обозрение отворачивающую лицо, смущенно упирающуюся фифочку.

Главный Круторог сцепил лапы, подпер ими подбородок.

– Кр-расавица!? Дуреха!.. Додуматься надо – провалить такую операцию. И все из-за жадности… – Главный кивком отправил архангела в смежную комнату.

Пузырева опять захныкала и развела сырость.

– Неправда Ваша! Какая жадность. Я его так любила, так любила…

– Молчать, стерва! Вот шалава: любовь после двадцати кожновенерологических диспансеров, видите ли, у нее прорезалась…

Начальник Чертоломного отдела пролистнул досье и, найдя нужную страницу, произнес:

– Кого и что ты любила, нам известно…

– В чем все-таки дело? Объясните, пожалуйста?… – Ахенэев не переносил женских слез еще с Земли.

– В чем? – Тьмовский скрежетнул зубами. – Да хоть бы в том, что из-за этой дряни рухнул обширно задуманный план… На Пузыреву угробили огромные средства, на нее возлагали надежды… Обманула, расчувствовалась, и… Словом, три года назад эту Аннету, Джулию и пр. сбагрили, как ранее судимую, к нам. С диагнозом: «Острое отравление опиатами». Усмотрели в этой шлюхе перспективную единицу. Прикрепили лучших специалистов, поместили в привилегированный летаргический пансионат. А после него заслали назад, на Землю, запрограммировав на внедрение Спида. По контактам с особями магометанского, индуистского и буддистского вероисповеданий. Спрашивается? Чем не жизнь? Сопи в две дырки, да внедряй потихоньку новинку. Так нет! Мало показалось наших отчислений, умудрилась схлестнуться с каким-то шейхом – мультимиллионером, на должность первой жены напросилась. Выбила визу. Поехала к нему. Ладно! Мы и на такой компромисс согласились, лишь бы дело не пострадало. А эта мартышка, вместо того, чтобы благодарно трудиться на уготовленной в аду ниве, начала беситься с жиру. В Европы ее, видите ли потянуло. Дюзнула у благоверного коллекцию брюликов и мешок героина. Сказалась, что в Париж за тряпками летит, а сама прямым ходом не в Париж – к приятельницам, а в Лас-Вегас. Ну и само собой разумеется: дым – коромыслом, шампанское – рекой, альфонсы – батальонами. Рулеточкой увлеклась. И – попала. На приятеля своего мужа. Продула все, что имела, а чтобы не платить, сдала его полиции. Но здесь она просчиталась. Шейхов приятель тоже оказался из состоятельных, героиновый магнат. Откупился и в долгу не остался – выловил стерву. Упаковал в контейнер, да первым рейсом на «Боинг» и – к супругу. А шейх – юморист, но человек бережливый. Прикинул, к чему дармовому мясу пропадать? Взял и скормил Пузыреву любимым кошечкам – пумам. И вот – итог! Опять ненаглядная у нас. Только теперь летаргический пансионат отменяется… Реставрации для Земли не подлежит… И так уйму денег затратили впустую. Ну, что стоишь, идиотка? Ступай в коридор. Жди…

Пузырева, боясь навлечь на себя лишний гнев Главного Круторога, во время монолога сдерживалась из последних сил, не давая волю слезам, но, услышав последнюю фразу Тьмовского, безудержно разрыдалась и, едва переставляя ноги, двинулась прочь. Но выйти из кабинета не успела. В дверной проем вломился затянутый в черную с золотыми галунами и позументами форму, статный усатый черт. Не проявляя должной галантности, он небрежно оттолкнул «даму» и, задев янтарными рогами дверной косяк, ступил в комнату.

Пузырева, оборвав рыдания, истерически взвизгнула и пробкой вылетела в коридор.

Борцовского телосложения черт щипанул лапой густой ус и вальяжно промычал:

– М-мое Вам… – и, выделив Владимира Ивановича взглядом, раскланялся. – Позвольте представиться. Адъютант Наитемнейшего, старший мракобес Злыднев-Шкуродерский.

Демон прошагал по паркету и, будто случайно, врезался возвышающимися надо лбом украшениями в жалобно зазвеневшую осколками хрустальную люстру. Он ухмыльнулся и, склонившись к уху Ахенэева, произнес мягким баритоном.

– Для друзей можно просто – Алик…

– Послушайте, Злыднев, – взревел спровоцированный на скандал начальник Чертоломов. – Что за бесцеремонность? Врываетесь, хамите, люстру – чуть ли не в дребезги…

– Ха… – адъютант спесиво посмотрел на Тьмовского, перевел вязкий взгляд на архангела Гавриила. – На мне креста нет! Мне – дозволено!..

Старший мракобес выхватил из-за пазухи спецпакет и протянул влипшему в стену святому. – Вот кому надо молиться на крест Господен, а не тешить свое хобби при закрытых дверях… – И под аккомпанемент вновь зазвеневшей люстры добавил. – Потом прочтете. А сейчас собирайтесь. Через десять минут аудиенция у Наитемнейшего. Я сопровожу…

12

Четверка не уступающих статью адъютанту чертей, но с меньшим количеством золота на мундирах – почетный эскорт, взметнув на плечи алебарды, застыла вдоль стен.

– Двое – с тылов, двое – прямо по фронту. Шагом марш! – Уставно скомандовал Алик, и черти, перестроившись в каре, с оружием наперевес, загромыхали копытами. Владимир Иванович, Злыднев-Шкуродерский и Святой отец едва успевали провожать глазами испуганных процессией обитателей Гумоса.

При виде столь грозного шествия, те в страхе ныряли в первые попавшиеся двери или же затравленно жались к панелям.

Наконец коридор закончился и впереди замаячил тупик, испещренный фосфоресцирующими символами. Стена представляла собой единый монолит, но стоило подойти к ней вплотную, раздвинулась, ударила привыкшего к серому миру Ахенэева по глазам всеми оттенками спектра.

Логово Наитемнейшего – сменяющиеся один за другим залы. Украшенные барельефами, скульптурами, картинами – в основном на тему жития местной знати – они привели спешащую на аудиенцию троицу к монументальным дверям. Дверям столь могучим, что более целесообразно было бы назвать их вратами.

Врата бесшумно раскрылись и Владимир Иванович, ощутив внезапно обуявший его ужас, увидел восседающего за огромным письменным столом крупнолобого седовласого черта. Голову беса венчали развесистые серебряные рога со множеством отростков.

Наитемнейший надменно взмахнул лапой и Гавриил с адъютантом исчезли, оставив Ахенэева наедине с предводителем Тоски, главой Гумоса.

– Садись, пришелец! – Бас Наитемнейшего был настолько густ, что, казалось, имел осязаемую плотность к, против воли, впечатал Владимира Ивановича в кресло.

Из-за стола Предводителя Тоски выползло нечто двухголовое, зубастое и когтистое. Подсунув одну из голов на колени хозяину, чудовище блаженно замурлыкало.

«Наверное, один из тех гибридов, что сожрали связного», – с дрожью подумал Ахенэев.

Наитемнейший потрепал мутанта по холке.

– Иди, Тузик, не мешай. На место!

Чудовище раззявило пасти, понятливо задышало и удалилось обратно под стол.

– Медалист. Породистый. – Тщеславно похвастался Глава и повернул беседу в нужное ему русло.

– Рассказывай, коли явился. Что выискиваешь, писака. Может тайны наши вынюхиваешь? А?… – Бас Предводителя Тоски не предвещал ничего хорошего.

«Сейчас траванет зверюгу!» – С какой-то обреченностью понял Владимир Иванович. И, словно в подтверждении догадки фантаста, из-за стола показался шишковатый хвост Тузика, нервно загулял по полу.

Ахенэев окончательно пал духом и, напоследок, помянул добрым словом верного Якова, которому в подобных ситуациях «сам черт не брат»! Яков бы сбил спесь с этого самонадеянного лося…

Дальнейшие события заставили уверовать и в телепатию, и в то, что его славный помощник, как ни крути, а все же – суперчерт! В приемной раздался страшный грохот, треск и в кабинет, чуть ли не верхом на Злыдневе-Шкуродерском, матюгаясь, въехал Яков.

– Зажравшиеся скоты! Всех разгоню, разжалую… Во что превратили Тоску, подлюки! Притусовались, сволочи, насобачились заживо шкуры сдирать… Лиходеи проклятые!

Тузику не понравился поднятый в кабинете Наитемнейшего шум и зверюга, умело маскируясь за замысловатой модерновой мебелью, пополз к горлопану.

Но Владимир Иванович заприметил маневр чудовища и, испытывая вдохновенный душевный подъем, вскочил с ногами на кресло и заблажил.

– Яшенька, родной, сзади обходят…

Яков апперкотом отправил Злыднева в нокаут и сиганул к стене, увешанной старинным оружием.

Черт вовремя сорвал с кронштейнов тяжелый меч-кладенец, рептилия подкралась и приготовилась к прыжку. Двух ударов меча оказалось достаточно, чтобы лишить Наитемнейшего его гордости – породистого медалиста Тузика.

– Яшенька! Не знаю, как тебя и благодарить, – Ахенэев потянулся к появившемуся, словно гром среди ясного неба, черту.

– Потом сочтемся, Босс…

Яков вытер о штору лезвие и подступил к струхнувшему Предводителю Тоски.

– Та-ак… А с тобой что прикажешь делать? Мразь! – Он развернул меч и со всей силой засветил Главе Гумоса эфесом между рогов. – Эх, Кондратий, Кондратий! Разве для этого я всеми правдами-неправдами должность тебе выколачивал? Думал – однокашник, не подведет… А он – во второй раз в морду плюнул… – По лицу помощника и спасителя фантаста пробежала судорога. – Чем вы здесь занимаетесь?! Развели бодягу, фонари лепите, наворачиваете черт-те-чего, прокручиваете иллюзию с отчетами и – лезет! Все под себя подмяли!.. Мракобесы! А остальные? Терпигорцы, пыль придорожная?… Эх, опаскудили Тоску!..

Наитемнейший, потирая ушибленный череп и с опаской поглядывая на взбесившегося черта, не выпускающего из лап кладенец – не собирается ли тот повторно звездануть массивной рукояткой, – плаксиво пронямкал:

– Я-то при чем? Разве не ясно, откуда ветер дует? Ить, который век переходящие мощи вручают. Разве спроста? – И, словно в подтверждении слов, Глава Гумоса кивнул на стоящий на виду гроб. – А хочешь, у Гавриила спроси, он подтвердит…

Наитемнейший перевел дух, примиряюще предложил:

– Яшенька, не серчай! Это все недоброжелатели. Оговорили, на мое место метят…

– Оговорили?! – Гортанный вскрик черта эхом загулял по залам логова Предводителя Тоски. – Мощи переходящие?…

Яков подскочил к гробу и саданул его ногой. Домовина перевернулась и на пол, вперемешку, посыпались кости неизвестного происхождения и бутылки, происхождение которых определялось без труда. По ярким этикеткам.

– Ну, Кондрашка, берегись… Мало того, что лапшу на уши вешал, так удосужился и над святыней поизголяться!.. Да знаешь ли ты, козел вонючий, что я почти двое суток в шкуре грешника пробыл? А впечатлений – на всю оставшуюся черную жизнь! Говоришь – мощи переходящие? Ходящие мощи – вот во что ты превратил вверенный судимый контингент! Или ты по натуре во мне рядового черта увидел? На мульку берешь? Так я на слюнтявку не клюю… Лет сто назад вырыгал…

Яков зло вонзил мешающий разговору меч в половицу.

– Кто тебе позволил применять в Тоске практику пекла, ЧМО? Кто разрешил похерить «принцип Катарсиса»?… Только за подобные деяния тебя, Кондратий, первого в террариум к любимым пресмыкающимся отправлять надо…

Барабанная дробь двух пар копыт возвестила о том, что Злыднев приволок на подмогу Наитемнейшему Старшего Чертопляса. Прилизанный, аккуратный черт подобострастно вытянулся и, вздернув подбородок, поедал глазами руководство.

– По Вашему приказанию прибыл! – Лаконично отрапорторовал начальник Идеологического отдела и, переменив стойку «смирно» на «вольно», грациозно вильнул хвостом. Ноги старшего Чертопляса гуттаперчево загуляли и, словно готовясь выписать неповторимое антраша, мягко донесли пластичного подчиненного до стола Наитемнейшего.

– Прекрати вихляться, балаболка! – Выплюнул Предводитель. – Объясни лучше, – он учтиво указал на Якова, – истинное положение дел…

Чертопляс как должное проглотил обиду и понимающе, забрав в грудь воздуха, разлился соловьем.

То, как он говорил и показывал на плакатах и диаграммах, можно было бы назвать маленьким спектаклем. В сущности, это и был спектакль, красочно обставленный спец. декорациями. Интерпретированный пересказ того, что Владимир Иванович успел услышать от святого.

Ахенэев, после всех перепитий, устал до одури и, подойдя к Якову, что-то нашептал.

– Хватит! – Оборвал солиста черт. – Антракт! Вернее – занавес.

Яков, натянуто взвешивая каждое слов, процедил:

– Собрать бы всех вас в кучу – и сжечь! А Наитемнейшего – паровозом пустить…

– Что ты жути гонишь? – Попытался отбрехнуться Кондратий, но на полуслове оборвал речь и остекленел глазами.

Всегда добродушно-лукавый черт подобрался, резко изменился внешне. Из горла Якова с клекотом посыпались непонятные слова-заклинания.

– Марана-парана! Кацуля-бабуля! Ухм-эхма! Бомби-Ломби-Зомби!!!

Глава Гумоса уронил на глаза веки и, безвольно отвесив тяжелый подбородок, захрапел.

– Не хотел по хорошему, так я вам привью лихоманку… – Яков радостно потер ладони и властно распорядился, словно отбрил, – Вон отсюда, псы шелудивые!

Злыднев и Старший Чертопляс, озираясь и униженно кивая, попятились, и с гримасами раболепия скрылись с глаз.

А из врат, будто в ожидании этого момента, вошел Тьмовский, неся небольшой магнитофон.

– Ну, как дела, Яшенька?

– Все путем, Эдик. Как задумано. Начинаем. Тьмовский нажал кнопку магнитофона.

– Навага-салага! – Произнес черт. Кондратий не прореагировал – Плюха-бормотуха!!

Магические слова, как удар в подбородок, вскинули голову Наитемнейшего и Кондратий бесцветным, механическим голосом заговорил.

– Докладываю. За последнюю пятилетку в Гумос Тоски на мое имя получено 28383 сверхспециальных распоряжений. Общее содержание: 1. Усилить и разрекламировать официальную линию работы Тоски, по сравнению с другими кругами, в сатанинской прессе. Одновременно, сугубо для третьего круга, всячески нагнетать атмосферу террора во всех ее регионах, командировках. 2. Обязать Чертомольный отдел сдирать семь шкур с грешников, ради выполнения завышенных производственных показателей. 3. Чертоломному отделу, совместно с Чертоплясами загонов, всеми доступными способами унижать достоинство грешников, наказывать за малейший косой взгляд, бытовые отклонения от норм проживания, сглаживая мизерными подачками – как высшим благом, шероховатости взаимоотношений между грешниками. 5. Всячески поощрять Дадовцев, членов Сучки, сбесившихся – тем самым реализуя возможность стычек, бунтов; при необходимости таковых, в целях особо оговариваемых…

Наконец Кондратий выдохся, информация иссякла и он опять захрапел.

– Все, Эдик! – Яков облегченно пошевелил затекшей шеей. – Задание выполнено. Представляешь, как взовьется шеф, заполучив эту пленочку! А Сам?! Нет, по этому поводу не грех и по маленькой… Бухнем? – Он подмигнул засыпающему Ахенэеву. – Не куксись, Босс, скоро отдохнем. Нам бы только отсюда дать стрекача, вырваться поскорее, а то, чует мое сердце, скоро Злыднев-Шкуродерский с гвардией нагрянет… Ну, да выпьем коллекционного, и обмозгуем, как дальше действовать.

Яков выбрал пыльную плоскую бутыль, ловко вскрыл и – едва успел отвернуть рыло. Из горлышка посудины попер вонючий дым и бутылка, выскользнув из лап остолбеневшего черта, заскакала по комнате. Замедля движение, она вертикально установилась и из клубов дыма синтезировался противный, чихающий дед. Утершись замызганной парчовой чалмой он, наконец, проперхал:

– Здравствуйте, боляре! Кажись, ослобонился… Надо чего, спасители?

– Приветик! – Яков прикрыл лапой пятак, обошел вокруг обшарпанного старикана. – Ну и срамной запашок от тебя, дедуля!

– Отсиди с мое в одиночке, – сравним, от кого какое амбре исходить будет, мин херц… – Джин пригорюнился. – Почти триста лет без канализации, в собственном соку…

13

Синие, лиловые, зеленые волны света наплывали на лицо плюгавого старикашки, Ахенэева и черта. И, хотя предложенный джином способ передвижения в четвертый круг не шел ни в какое сравнение с НЛО – другого выхода, нежели этот, экстренно сдуться из Тоски, не было – путешественники последовали совету, затарились в бутылку.

…На стеклянном полу ленивым мерином растянулся Яков и, прилепившись взглядом к сидящему в позе «лотос» древнежителю, дотошно выспрашивал:

– Так как же тебя, старая перечница, в эту посудину зафасовали? – Черт щелкнул когтем по просвечивающей стенке субдирижабля.

Джин, пасторально настроенный, с исчезнувшими от свежего воздуха респираторными аномалиями, ровно и с удовольствием произнес:

– Алексашку Меньшикова знаш?

Владимир Иванович, услышав знакомую фамилию, как учуявший валерьянку кот, облизнулся, привстал со стопки старинных фолиантов. Уж кого-кого, а имени соратника и друга Петра Великого здесь, в аду, он, при всем искореженном воображении, никак не ожидал встретить! В голове заблуждала идейка: а почему бы нет?… Сначала – очерк, потом – повесть. А после – и до романа рукой подать! В раскаленном мозгу тут же возникла, оформилась будоражащая кровь картинка: роскошно изданный бестселлер «Бытие Александра Меньшикова в аду».

– Конечно знаю! – В отличие от Ахенэева, Яков удивлен не был.

– Откуда? – Владимир Иванович прикусил губу: поймал черта на слове.

– Во, босс, даешь… Эка невидаль – Меньшиков! Или интересно? – Якова так и подмывало помарьяжить заинтересованного фантаста, но, вспомнив его самоотверженный поступок, от чистого сердца вырвавшийся предупреждающий крик о двуглавой твари, демонюга угомонился и без обычной рисовки произнес.

– Я еще когда учился, на экзамене, за «меньшиковский бунт в Тоске» неуд схлопотал. Перепутал Екатерину I с Екатериной II. Ляпнул, что Алексашка, в прошлом, был фаворитом второй и от ревности перерезал остальных, метивших на это место, кобелей. Правда, потом пришлось пересдавать, но ничего, как с гуся вода, без последствий…

– А ты, дед, знаком, что ли, с ним?

– Эх, мин херц, не то слово… – Задрипаный дедуля горестно собрал морщины на лбу. – Ить это Меньшиков, с сотрапезниками, меня в бутылку загнал.

Замухрышка переменил позу и повел печальный рассказ.

– Я ж, сынки, не всегда таким чахлым и дохлым казался. Пятьсот лет с гаком Наитемнейшим в третьем круге прослужил. Без сучка и задоринки! Ох и золотое времечко поперву было…

Аскет знобливо встряхнулся, но тут же развернул плечи, на щеках выступил юношеский румянец.

– Веяние иное в те годы сквозило. Грешник, ежели и поступал к нам, то – сознательный, богобоязненный. Отмолит на скороту грехи и – в рай. Осветлялись гуртами. А которые из боляр да купцов – это косяки самостоятельные, солидные…

Бывалочи приставится в наш круг купчина, глядь, а у него заместо креста нательного – мошна. Полным-полнехонька! А боляре, так те, все больше в каменьях и мехах дорогих… Изредка и разбойнички, душегубы попадались. Но это – особая статья. Я их при себе держал. Такие бузотеры и тати, что иному черту, фигурально выражаясь, сто очков форы дадут…

Потом повалил тучей грешник времен Иоанна Грозного. Царева опричнина, лиходеи всякие. Эти немного побаламутили, дюже бойкие поперву казались. Но и их скрутил, обернул в свою веру, а чтобы не слишком вольготно чувствовали, к месту приставил. В корень зрил: мастерами всяких дел определились, благо опыта им не занимать…

Экс-Наитемнейший расслабил лоб и весь во власти приятных воспоминаний продолжил.

– Все бы ничего. И штат подобрался, один к одному, черти с понятием. И распорядок дня – строгий… Все чин-чинарем, не бытие – малина! А по утрам, в полдень да в полночь, колокола с Земли, задушевно так: бом – бом, динь – дон… Лепота!

Только кончилось спокойное времечко! Наступила пора Петра-реформатора.

Боляре поступать перестали, по монастырям, как куры, разбежались, попрятались, а оттуда – прямехонько, без пересадки – в рай. Ну, а ежели который случайно и заскакивал, так без былой роскоши, а в кургузом кафтанчишке. Зато с политесом, шибко грамотный – на кривой кобыле не подъедешь. И купчишки туда же, в калашный ряд… Товариществ всяких понавыдумывали, кумпаний наорганизовали. Даже мои на эту мякину клюнули, из подручных да заплечных в акционеры подались. А тут и Алексашка самолично нарисовался.

Я, понятно, сразу к нему подкатил, умаслил. В рай вне конкурса предложил пропихнуть. Другой бы – с радостью… А Алексашка и слушать не хотел. Ну, думаю, не на того напал, я этот «подарок» окольным путем сплавлю… Одному богу известно, сколько я злата и сребра мздоимцам попередавал, а толку-то – ноль! Видно с Земли протекция – не переплюнешь! Ладно. Выход один – поговорить откровенно, как мужик с мужиком. И поговорил – до сих пор корежит… Как сейчас помню… Вызываю Алексашку к себе в апартаменты и прямо так, без предисловий:

– Ну что тебе, Алексашка, неймется? Утихомирься. Чай не молодой. Прекрати со своими воду мутить. Езжай, к богу, в рай. И место давно забронировано, и твой херц ждет не дождется любимого дружка.

А он глазищи вытаращил и ядовито отвечает:

– Я к чужим раям не привычный. Надо будет, и здесь, у тебя, рай организую, небось не привыкать. А будешь встревать, так я этот Чертог, вместе с верными друганами, ко всем чертям собачьим, в порошок сотру.

Про порошок это он для красного словца вставил, припугнул. Ужасный наглец! Никакого почтения к старшим по чину.

Поперву разошлись мирно, на время…

Утром докладают, Меньшиков выдумал ассамблею и приглашает меня к такому-то времени. Отказаться? Пойдут пересуды, сплетни… Явился. С опозданием. А Алексашка лузгает семечки и – молодцам, с амбицией:

– Бочку рому Наитемнейшему, чтобы впредь не нарушал установленный регламент!

Понятно, заулюлюкали, захороводили пустобрехи! Им что, лишь бы поизголяться, а над кем – все равно.

Прикинул я, кранты, хоть и аллергия мучит, а пить надо. Иначе засмеют, заторкают. Вон сколько злорадствующих!

– Опрокинул бочонок – и ничего! Правда, легкое кружение по телу разлилось, но – это от малой дозы… А Алексашка взахлеб хохочет.

– Молодец, – грит, – Наитемнейший!.. Теперь, для полного счастья, партеечку, в подкидного и – по домам.

Сели играть. И здеся меня повело, подкосило. Не иначе че-то подсыпал в вино… Помню, проигрываю, а Алексашка, знай передергивает карты, да на подпись бумажки сует…

– Завтрева, мол, разберемся, расплатимся. Кто кому и кто чего должен…

Помню, перед тем, как совсем вырубиться, подмахнул я шутошную грамотенку, что, мол, в случае проигрыша, обязуюсь влезть в бутылку.

Пошутил Алексашка! Да…

Просыпаюсь на следующий день, башка разламывается, а Меньшиков, съевший не одну собаку в выколачивании долгов, уже в приемной торчит, аудиенции дожидается.

Сел я за стол, гну рога от бешенства.

– Черт лопоухий, – ругаю себя, – размазня. Ить был чист, как стеклышко. А превратился в кого – в мота!

Короче, зову Алексашку. А он не один заходит, с другами. И прямо с порога:

– Ну, что, – грит, – Наитемнейший бог шельму метит! – Напрямик заявляет. – Всыпал бы я тебе по первое число и – краями. Но – не тот случай. Лишка двиганул, руководитель. Поэтому – отменяется!

В глаза смеется, стервец. И на стол – бац, пачку вчерашних векселей. А там – батюшки мои! – готовая удавка.

Оказывается, перед тем, как последнюю ставку сделать, я весь третий круг продул. А Алексашка поторапливает.

– Давай, – грит, – опохмеляйся ромом и полезай в эту же бутылку. Пока до Антихриста не дошло. Он для тебя, ради такого случая, что-нибудь поинтереснее выдумает…