Текст книги "Яга на выданье (СИ)"

Автор книги: Азалия Фэйворд

Соавторы: Виола Сказгард
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Глава 22.

Глава 22.

Утро началось не с пения лесных птичек и даже не с привычного возмущённого скрипа моей избушки на курьих ножках, а с невероятно тягучего, заунывного и совершенно мимонотного воя, от которого у меня мгновенно заложило уши.

Я с трудом разлепила сонные глаза, сбросила с себя тёплое лоскутное одеяло и, спотыкаясь о разбросанные по полу магические фолианты, поплелась к мутному слюдяному окошку, искренне надеясь, что это просто стая заблудившихся мартовских волков решила устроить перекличку. Но реальность, представшая моему затуманенному сном взору, оказалась куда более пугающей и сюрреалистичной, чем любые мои самые смелые ведьминские фантазии.

Моя тихая, уединённая Тьмутараканьская поляна за одну короткую ночь превратилась в некое подобие безумного цыганского табора, скрещённого с выставкой достижений народного романтического хозяйства.

Элитная дружина богатырей, ещё вчера намеревавшаяся стереть мою жилплощадь в мелкую древесную стружку, разбила вокруг избы полноценный осадный лагерь, вот только осада эта носила исключительно женихастый характер.

Здоровенные, закованные в сверкающие кольчуги мужики, чьи лица были изборождены суровыми боевыми шрамами и густыми бородами, сейчас напоминали толпу пубертатных подростков, впервые попавших на весеннюю дискотеку. Они суетились, толкались, чистили друг другу заляпанные грязью плащи, а кто-то и вовсе пытался плести венки из сухой пожухлой травы, вплетая в них какие-то чудом найденные бледные цветочки.

Я отошла от окна, а затем направилась к двери, раздражённо распахнула её, собираясь высказать этим незваным гостям всё, что я думаю об их вокальных данных и утреннем распорядке, но слова так и застряли у меня в горле.

Прямо у моего крыльца, переминаясь с ноги на ногу и глупо улыбаясь в густую бороду, стоял огромный детина, которого все называли по имени Путята, а рядом с ним, жалобно поскуливая и прикрывая лапами нос, лежал самый настоящий, живой и невероятно лохматый бурый медведь. Косолапый был аккуратно, но крепко перевязан толстыми пеньковыми верёвками, причём перевязан на манер подарочного свёртка, с нелепым бантом на самой макушке.

– Утречка доброго, о ясноликая повелительница моего трепещущего сердца! – пробасил Путята, густо краснея и указывая огромным пальцем на несчастное животное. – Вот, решил тебе дань принести, так сказать, от всей своей необъятной души! Смотри, какой шикарный коврик приволок! Ты только прикажи, я с него шкуру вмиг спущу, будешь свои прелестные ножки зимними вечерами греть, да меня, раба твоего покорного, добрым словом вспоминать!

Медведь, услышав перспективы стать элементом моего интерьера, затравленно посмотрел на меня своими маленькими глазками, из которых, казалось, вот-вот брызнут настоящие слёзы. Моё сердце защитницы лесной фауны мгновенно дрогнуло, а внутри закипела такая жгучая, первобытная ярость, что вокруг моих пальцев сами собой заплясали зелёные магические искры.

– Ты что же это творишь, ирод кольчужный?! – рявкнула я так, что Путята вздрогнул и инстинктивно втянул голову в плечи. – Какой ещё коврик?! Ты зачем животинку краснокнижную связал, варвар неотёсанный?! Да я в Тьмутаракани ещё ни одного зверя не встречала. А ну живо развязывай Потапыча, пока я из твоей собственной бороды половик не сплела и перед крыльцом не постелила! Я тебе что, браконьерша местная, чтобы такие дары кровавые принимать?!

Богатырь, явно не ожидавший такого сурового отпора своим романтическим порывам, торопливо выхватил из-за пояса кинжал и в два счёта перерезал верёвки, бормоча невнятные извинения.

Медведь, не веря своему счастью, подорвался с места с грацией перепуганного зайца и с невероятной скоростью скрылся в ближайших кустах, лишь сухие ветки хрустнули напоследок.

– Оплошал, виноват, не гневайся, солнце моё ясное! – запричитал Путята, отступая назад и едва не сбивая с ног следующего ухажёра, который уже спешил занять его место у крыльца.

Это был тот самый товарищ, который накануне пытался зачитывать мне стихи, а теперь он притащил откуда-то здоровенные, явно повидавшие виды гусли. Усевшись прямо на трухлявый пень, он запрокинул голову, закатил глаза к затянутому тучами небу и с размаху ударил по струнам своими толстыми, мозолистыми пальцами.

Раздался такой чудовищный, лязгающий скрежет, словно кто-то пытался распилить ржавую рельсу тупой ножовкой, а затем богатырь затянул песню, отчаянно фальшивя на каждой ноте и растягивая гласные так, что у меня свело челюсть.

Я пыталась вежливо, но невероятно настойчиво прогнать их прочь, взывая к их здравому смыслу, богатырской чести и банальному инстинкту самосохранения, но всё было абсолютно тщетно. Они не уходили и продолжали осаждать меня своими нелепыми, а порой и откровенно пугающими ухаживаниями.

Именно в этот момент напряжённого противостояния дверь за моей спиной скрипнула, и на крыльцо вальяжным, истинно аристократическим шагом вышел Василий Леопольдыч.

Кот зевнул так широко, что продемонстрировал всем присутствующим свои острые клыки, потянулся, выгибая спину дугой, и деловито уселся на перила, скрестив пушистые лапы на груди. Его жёлтые глаза хищно сузились, сканируя толпу потенциальных “хозяев”, и на морде отразилось такое неподдельное презрение, что некоторые богатыри инстинктивно отвели взгляды.

– Ну-с, господа хорошие, и кто тут у нас следующий в очереди на публичное унижение? – мурлыкнул Васька своим ехидным, пронзительным голоском, от которого у меня по спине пробежали мурашки удовольствия. – Давай, подходи, не стесняйся! Ой, а ты куда с этим букетом из сухих колючек лезешь? Ты бы хоть умылся для начала, а то от тебя конюшней несёт так, что у меня глаза слезиться начинают! Ядвига у нас девушка утончённая, ей ваши ароматы потной отваги совершенно ни к чему!

Крыльцо мгновенно превратилось в сцену для самого жестокого и беспощадного стендапа в истории Тридесятого царства.

Васька спрыгнул с перил, выгнул спину, распушил хвост так, что тот стал похож на гигантский ёршик для чистки царских пушек, и начал прохаживаться перед строем женихов, как генерал перед новобранцами. Только этот генерал был черным, пушистым и ядовитым до невозможности.

Я же стояла, прислонившись к резному столбу крыльца, и изо всех сил кусала губы, чтобы не захихикать, как дурочке.

– Так, кто тут у нас следующий? – Васька остановился перед здоровяком, чья кольчуга трещала на пузе при каждом вдохе. В руках богатырь переминал огромную дубину. – О, святые угодники! Вы посмотрите на этого шкафоподобного! Мужчина, вы адресом не ошиблись? Лесопилка за холмом, бревна сдавать туда. А это что за взгляд побитой коровы? Ты слова-то вообще знаешь, или твой словарный запас ограничен звуками «хрясь» и «бум»?

– Я… это… к Ядвиге свататься… – прогудел детина, густо краснея и пряча дубину за спину.

– Свататься он пришел! – театрально всплеснул передними лапами кот, поворачиваясь ко мне. – Ядвига, свет очей моих, ты слышала? Этот неандерталец хочет предложить тебе руку, сердце и, судя по запаху, нестираные с прошлого Покрова портянки! Нет-нет, уважаемый, отойдите в подветренную сторону, у меня от вашего амбре усы завиваются в обратную сторону! Следующий!

Здоровяк, сгорая от стыда под хохот толпы, поспешно ввинтился в задние ряды. А Васька уже уставился на очередного претендента – того самого, с сухими колючками.

– А-а-а, юный цветовод! – промурлыкал кот, брезгливо трогая лапкой торчащий из букета репейник. – Стесняюсь спросить, ты этот гербарий девушке принёс, или своему коню? Или это веник для бани? Если для бани, то тебе нужнее. Яга, хозяйка, смотри, какая прелесть! Он принес нам растопку для печи! А лицо-то какое вдохновенное! Прямо сейчас стихи читать начнет. Ну давай, выдай нам рифму.

– Моя любовь к тебе, о дева, горит как… как… – начал было бледнолицый витязь, заламывая свободную руку.

– Как изжога после кислой капусты! – радостно закончил за него Васька. – Всё, Ромео, свободен. Твой лимит позора на сегодня исчерпан. Вон, иди, поплачь в жилетку вон тому парню в золотых латах. Кстати, о латах!

Кот грациозно перепрыгнул к следующему кандидату. Это был местный мажор: доспехи сверкают, плащ бархатный, на шлеме перья торчат, как у перепуганного страуса.

– Ослепнуть можно! – Васька картинно прикрыл глаза лапой. – Ходячий самовар! Скажи на милость, чудо в перьях, ты как в этом великолепии в туалет ходишь? Тут же пока завязочки развяжешь, конфуз случится может! А меч-то, меч! Ядвига, ты оцени размер клинка! Меч-кладенец? Скорее меч-спотыканец!

Толпа богатырей на заднем плане уже не сдерживалась – они ржали в голос, хватаясь за животы.

“Самовар” багровел, пытаясь сохранить достоинство.

– Да я этим мечом Змея Горыныча… – начал он басом.

– Ой, только не надо этих сказок! – отмахнулся хвостом Васька. – Змей Горыныч бы от смеха сам убился, увидев, как ты в этих узких колготках пытаешься ногу в стремя закинуть. Ты же в них даже присесть не сможешь, не порвав ткань на самом интересном месте! А у нас тут, между прочим, приличная девушка живёт. Нам тут непотребства не нужны!

Золотой витязь попятился, споткнулся о собственные ножны и с грохотом свалился в пыль. Васька лишь сочувственно цокнул языком:

– Вот видите? Координация как у слепого лося. А всё туда же – в женихи!

Кот, чувствуя свою безнаказанность, прошелся вдоль шеренги, заложив лапы за спину, словно инспектор.

– Господа! Я понимаю, весна, романтика, подвигов хочется. Но вы хоть в зеркало перед выходом смотрите? Один притащил в подарок отрубленную голову вепря, – Васька указал когтем на мрачного мужика со шрамом. – Хозяйка, ты только подумай! Какая прелесть! Девушка ждет кольцо, а ей предлагают запас тушенки и лужу крови на крыльце. Ядвига у нас тонкая натура, всякой ерундой и кровавыми ошмётками не увлекается. А вон тот, с бородой до колен? В ней же уже птицы гнезда свили! Ты когда ешь, половина щей в усах остается на черный день?

Я отвернулась к стене, потому что из моих глаз уже текли слезы смеха, а плечи тряслись.

– В общем так, доблестные защитники Тридесятого! – Васька запрыгнул обратно на перила, возвышаясь над притихшей и красной, как вареные раки, толпой. – Объявляю новые правила отбора! Прежде чем подойти к моей хозяйке, вы должны: первое – помыться с мылом! Второе – научиться связывать больше трех слов без использования мычания! И третье – сменить свои железные громыхалки на нормальные костюмы. Раз уж к Ядвиге свататься пришли, то и выглядеть, и вести должны себя соответствующе, а не приходить, как закупоренные бочки с протухшей рыбой!

Богатыри, еще недавно грозные и уверенные в своей неотразимости, пристыженные, понуро побрели прочь под издевательский свист своих же товарищей. Васька проводил их взглядом, удовлетворенно почесал ухом о столбик и подмигнул мне:

– Ну как я их, а, Ядвигушка? Считай, провел первичный кастинг. Можешь не благодарить, но от сметаны на ужин я не откажусь. За вредность производства!

Я лишь покачала головой, утирая слёзы от смеха в уголках глаз и решила не вмешиваться, оставляя котику возможность самому разбираться с этими горе-ухажёрами. Как я поняла, этот проныра так изощрённо мстил богатырям за свои прошлые “приключения”.

Некоторые, особо хитрые и смекалистые воины, быстро поняв, что путь к сердцу ведьмы лежит через лояльность её пушистого фамильяра, попытались прибегнуть к банальному, но проверенному веками подкупу.

Один из богатырей, хищно озираясь по сторонам, подобрался к крыльцу и с заискивающей улыбкой протянул коту изящное деревянное блюдо, на котором стройными рядами лежали свежевыловленные, упитанные полевые мыши.

Увидев это подношение, Василий Леопольдыч буквально взвился в воздух, раздувшись от оскорблённого достоинства до размеров небольшого дирижабля.

– Да ты в своём уме, животное?! – заверещал Васька, выпуская когти и угрожающе шипя на опешившего ухажёра. – Я тебе кто?! Я потомственный Баюн, аристократ в десятом поколении, существо высшего магического порядка! А ты мне тут сырых грызунов на деревяшке суёшь, словно я какой-то подзаборный помоечник?! Да чтобы я, своей благородной пастью, эту заразу немытую трогал?! А ну пшёл вон отсюда со своим деликатесом, пока я тебе эти усы мышиные в нос не затолкал! Отбракован, следующий!

Потерпев сокрушительное фиаско с принципиальным и неподкупным котом, богатыри не пали духом а, как оказалось, решили сменить тактику и зайти с флангов, обратив свой взор на нашего домового.

Петрович, почувствовав коммерческую выгоду, с удовольствием высунулся в приоткрытое окошко, поблёскивая своими хитрыми глазками-пуговками.

Суровые воины, расталкивая друг друга локтями, тайком подсовывали ему пузатые бутыли с отборнейшим заморским вином, хмельной медовухой и забористым первачом, умоляя поделиться секретом, как именно можно сразить наповал строптивую ведьмочку.

Домовой принимал подношения с важностью заправского таможенника, ловко перехватывая бутылки своими мохнатыми ручками и тут же пряча их за печку. Там у него располагался старый, заколдованный сундук с двойным дном, обладающий свойствами бездонной пространственной дыры, в который могло вместиться столько провизии и выпивки, что хватило бы на десятилетнюю осаду.

Петрович аккуратно складировал свои сокровища, довольно и весьма плотоядно хихикая в кулак, но когда дело доходило до обещанных советов, он внезапно включал режим абсолютной чиновничьей бюрократии.

Когда возмущённый предводитель дружины, дядька Черномор, в очередной раз потребовал ответа за переданный бочонок элитного тёмного пива, Петрович лишь развёл мохнатыми руками в стороны, состроив невероятно невинную физиономию.

– А я вам, касатики мои, никаких гарантий не давал, и договоров мы с вами кровью не подписывали! – ехидно проблеял домовой, прячась за оконной рамой. – Вы спросили, можно ли её сердце завоевать, я сказал, что можно попробовать. А как именно – это уж вы сами кумекайте! С меня взятки гладки, я существо подневольное, в личную жизнь хозяйки не вмешиваюсь! Уж не обессудьте, господа хорошие!

Я наблюдала за всем этим балаганом с высоты своего крыльца, и чувствовала, как вместо веселья, на смену приходит глухое раздражение. И чем дальше, тем всё больше утверждалась в мысли, что все эти грязные методы, подкупы и тайные сговоры вызывают у меня уже стойкое раздражение.

Если уж мужики так одурманены этой случайной магией любви, то могли бы попытаться добиться моего расположения честными, открытыми поступками, а не попытками купить информацию у пьющего домового или задобрить кота дохлыми мышами.

Грязных приёмов я точно не терпела, и если бы кто-то из них рискнул применить ко мне приворот или какую-нибудь хитрость, я бы, не раздумывая, прокляла бедолагу так, что он до конца своих дней квакал бы в болоте на пару с Водяным.

Именно тогда, устав от этого бесконечного шума, хвастовства и звона кольчуг, я решила немного перевести дух и отойти за избушку, где было хотя бы относительно тихо. Обогнув бревенчатый угол, я внезапно замерла, с удивлением наблюдая за совершенно иной, разительно отличающейся картиной.

В стороне от всеобщего романтического помешательства, спокойно и методично трудился один-единственный человек, который не кричал серенады и не размахивал букетами.

Это был тот самый здоровяк, на чьей голове ещё вчера красовался чугунный котелок.

Сейчас он был без своего нелепого головного убора, и я впервые смогла как следует, без лишней суеты, его рассмотреть.

Он был удивительно хорош собой: высокий, статный, с широким разворотом плеч, которые напрягались под тонкой льняной рубахой при каждом движении. В отличие от остальных богатырей, носивших кустистые, неопрятные бороды, его лицо было гладко выбрито, что выгодно подчёркивало упрямый, волевой подбородок и чётко очерченные скулы. Тёмные, чуть вьющиеся волосы падали ему на лоб, но он лишь привычным движением отбрасывал их назад, не прерывая своей работы.

Он молча, без суеты и показухи, чинил старый покосившийся забор, который моя избушка с таким энтузиазмом разнесла в щепки во время своих недавних ночных танцев. Он ловко обтёсывал новые колья, вгонял их в сухую землю тяжёлым деревянным молотом и аккуратно прилаживал поперечные жерди, работая так споро и красиво, что я невольно залюбовалась его уверенными, мужскими движениями. На фоне всей этой ревущей, кривляющейся толпы идиотов он выглядел настоящим оплотом адекватности и спокойствия, выгодно отличаясь своим трудолюбием и не желанием лезть на рожон.

Я тихонько прислонилась к тёплым брёвнам избы, с интересом наблюдая за его работой, и в моей голове промелькнула слегка тревожная мысль. Неужели это я тогда так сильно врезала парню по голове котелком, что у него произошло какое-то магическое замыкание, полностью обнулившее действие моего случайного приворота? Или же он просто от природы такой флегматичный и уравновешенный, что даже магия не заставит его вести себя как клоун?

Вдруг с центральной поляны раздался зычный, недовольный рев предводителя:

– Радимир! А ну бросай свои деревяшки, мать твою богатырскую! Ты что там, совсем умом тронулся?! Мы тут за сердце прекрасной девы бьёмся, стихи сочиняем, а ты заборы колотишь, словно плотник наёмный! А ну иди сюда, покажи свою удаль, не позорь дружину своим молчанием!

Радимир. Значит, вот как его зовут. Имя красивое, звучное, под стать его внешности.

Он на секунду замер, тяжело вздохнул, и я заметила, как он упрямо поджал свои красиво очерченные губы. Было видно, что ему совершенно не нравится то, что происходит на поляне, и что каждый новый выкрик его братьев по оружию вызывает у него чувство глубочайшего стыда. Но он не стал спорить, не стал кричать в ответ или бросаться в драку, доказывая свою правоту, потому что прекрасно понимал суровую воинскую субординацию: главный здесь Черномор, и перечить командиру при всём личном составе – дело гиблое.

Радимир медленно опустил свой тяжёлый молот на землю, отряхнул большие, мозолистые ладони от древесной пыли и наконец-то поднял взгляд, встретившись с моими глазами. В его взгляде не было той приторной, сумасшедшей пелены, которая застилала глаза остальных.

Он смотрел на меня спокойно, глубоко и очень внимательно, словно пытаясь прочитать мои мысли, а затем едва заметно, почти одними уголками губ, улыбнулся мне какой-то своей, очень личной и понимающей улыбкой. Он молча кивнул мне в знак уважения, развернулся и неспешным, тяжёлым шагом направился к своей шумной, обезумевшей от любви дружине, оставляя меня в состоянии глубочайшей задумчивости.

Эта осада обещала быть не только громкой и абсурдной, но и невероятно изматывающей. Однако среди всего этого беспредела и всеобщего помешательства появился один человек, за которым мне внезапно захотелось наблюдать с особым, нескрываемым интересом. И если эти горе-женихи думают, что могут взять меня измором или подкупом, то они очень сильно ошибаются. Настоящая битва за Тьмутаракань только начинается, и я ещё посмотрю, чьи нервы окажутся крепче: мои ведьминские, или их богатырские!

Глава 23.

Глава 23.

В этом безумном паломничестве к самому центру моей измученной нервной системы проходил весь долгий, бесконечно тягучий день, не принося абсолютно никаких утешительных результатов.

Я сидела за массивным деревянным столом, обхватив голову руками и яростно потирая ноющие виски, пока перед моими глазами расплывались витиеватые рунические строчки из огромного медного гримуара.

На протяжении многих часов я методично, страницу за страницей, прочёсывала древние тексты в поисках хотя бы крошечной зацепки, способной снять этот проклятый тотальный приворот с осаждающей нас дружины. Но книга словно издевалась надо мной, предлагая всё что угодно, кроме нужного рецепта.

Попадались подробнейшие инструкции по лечению облысения у речных троллей, детальные схемы по выведению бородавок с лягушачьих лапок и даже сложный ритуал по возвращению памяти контуженным Лешим, но о том, как расколдовать тридцать двух обезумевших от любви бронированных мужиков, не было ни единого, даже самого захудалого словечка.

Я устало вздохнула, чувствуя себя абсолютно выжатым лимоном, и прекрасно понимала, что с этим всем безобразием нужно срочно что-то делать, потому что наша спокойная жизнь окончательно превратилась в балаган, но вот что именно предпринять, мой перегруженный ведьминский мозг пока категорически отказывался придумывать.

Обстановочка внутри нашей жилплощади тоже совершенно не способствовала вдумчивому научному поиску, потому что мои ненаглядные Васька и Петрович вели себя так, словно мы находились не в эпицентре осады, а на какой-то безумной сельской ярмарке.

Василий Леопольдыч, занявший стратегическую позицию на подоконнике, уже даже не смеялся, а утробно, вибрирующе порыкивал, отбиваясь от бесконечных попыток подкупа со стороны этих бородатых идиотов, которые не оставляли надежды завоевать расположение моего питомца.

Каждые десять минут в приоткрытую створку просовывалась то волосатая рука с куском вяленого мяса, то здоровенный кулак с зажатой в нём связкой подозрительно пахнущей таранки, на что возмущённый дворянский кот реагировал молниеносными ударами когтистой лапы и отборными кошачьими ругательствами, брезгливо скидывая подношения обратно в окно.

А вот наш предприимчивый домовой Петрович, напротив, чувствовал себя абсолютно великолепно, обустроив за тёплой печкой настоящую алкогольную империю из своих новых, щедро пожертвованных женихами запасов.

Оттуда регулярно доносилось радостное, красноречивое бульканье переливающихся жидкостей, довольное причмокивание и залихватские, хотя и немного заплетающиеся тосты за здоровье новой хозяйки, от которых у меня начинал дёргаться левый глаз, но сил ругаться на этого лохматого пьяницу уже просто не оставалось.

Постепенно за слюдяными окнами сгущались густые, чернильные сумерки, Тьмутараканьский лес погружался в привычный мрачный туман, и я, захлопнув бесполезный фолиант с таким грохотом, что с потолка сыпалась труха, решила, что утро вечера мудренее и мне просто жизненно необходимо лечь спать. Как-никак, ночь на дворе, и даже дипломированным ведьмам требуется хотя бы несколько часов полноценного отдыха, чтобы восстановить магические резервы и не сойти с ума от происходящего абсурда.

Выглянув в окно перед тем, как задёрнуть плотные занавески, я увидела совершенно эпичную картину того, как наша осаждающая армия готовится ко сну, стараясь даже в горизонтальном положении не терять своего напускного героического ореола.

Здоровенные мужики, бряцая железом и толкаясь локтями, укладывались прямо на землю вокруг избушки, подкладывая под головы свои сверкающие щиты и стараясь принять максимально живописные позы, чтобы, если я вдруг решу выглянуть наружу, поразить меня своей мужественной статью даже во сне.

Они долго ворочались, тяжело вздыхали, театрально шептали в ночное небо какие-то нелепые клятвы верности, обращённые в сторону моей двери, и только после этого лагерь постепенно начал затихать, погружаясь в объятия Морфея.

Я с облегчением выдохнула, переоделась и забралась под стёганое лоскутное одеяло и только-только начала проваливаться в долгожданную, сладкую дрёму, как окружающая реальность взорвалась звуками локального апокалипсиса.

Сначала это походило на отдалённое ворчание надвигающейся грозы, но уже через пару минут вокруг избушки раздался такой раскатистый, многоголосый и вибрирующий богатырский храп, что доски пола под моей кроватью начали ощутимо подпрыгивать.

Эти тридцать три могучих глотки, не обременённые никакими правилами приличия, выдали симфонию такой чудовищной мощности, что в шкафчике жалобно зазвенела посуда, а сама избушка на курьих ножках в ужасе прижала ставни к окнам, пытаясь отгородиться от этого звукового террора.

Один храпел с залихватским, пронзительным свистом, другой утробно булькал, словно тонет в болоте, третий выдавал рулады, похожие на звук работающей пилорамы, и всё это сливалось в единый, невыносимый гул, от которого у меня начинала вибрировать черепная коробка.

Я натурально закипала от ярости, накрыла голову двумя подушками, сверху намотав тёплое пуховое одеяло, пыталась читать про себя успокаивающие мантры и заклинания на тишину, но против этой акустической атаки здоровых мужских организмов любая магия была бессильной.

Промаявшись в этом филиале звукового ада добрую половину ночи, я, совершенно обессиленная и доведённая до грани нервного истощения, всё же провалилась в тяжёлое, беспокойное забытье, надеясь урвать хотя бы пару часов тишины перед рассветом.

Но не тут-то было, потому что у одного из этих пылких, одурманенных любовью идиотов именно в этот глухой ночной час случился внезапный приступ непреодолимой, сжигающей изнутри романтики, требующей немедленных активных действий.

Сквозь сон я услышала подозрительное, настойчивое шуршание у своего окна, сопровождаемое тяжёлым пыхтением и скрипом деревянной рамы, в которую кто-то явно пытался протиснуть свои необъятные, закованные в кольчугу габариты. Я резко распахнула глаза, скинула одеяло и увидела, как в открытую створку уже наполовину залез тот самый здоровяк Путята, который застрял пузом в узком проёме и теперь отчаянно дрыгал ногами снаружи, пытаясь продвинуться внутрь моей светёлки.

В своих огромных, похожих на совковые лопаты руках этот ночной Ромео сжимал грандиозный, невероятно колючий букет из свежесорванного, забористого репейника, который он, видимо, посчитал венцом флористического искусства Тьмутаракани.

– О, краса моя, звезда моих бессонных ночей! – сиплым, срывающимся от натуги шёпотом вещал этот застрявший диверсант, протягивал свои колючки в мою сторону и пуская слюни от избытка чувств. – Прими сей скромный дар, собранный при свете луны, и позволь мне припасть к твоим прелестным ручкам!

И вот в этот самый момент тонкая, натянутая до предела нить моего ведьминского терпения лопнула с таким оглушительным звоном, что его, наверное, услышали даже демоны в самых нижних слоях преисподней.

Я вскочила с кровати, взлохмаченная, злая как тысяча разъярённых чертей, чувствую, как кончики моих пальцев обожгла чистая, концентрированная магия гнева, не требующая никаких древних гримуаров или сложных ритуалов.

Совершенно не контролируя себя, я вскинула руки, с моих губ сорвалось короткое, хлёсткое проклятье, состоящее из весьма специфических фольклорных выражений, и зелёная вспышка молнией ударила прямо в лоб этого любителя ночных проникновений.

Путята удивлённо моргнул, его рот уже был готов выдать очередную порцию любовного бреда, но вместо привычного баса из его глотки вырвалось громкое, заливистое и абсолютно качественное поросячье: “Хрю!”.

Прямо на моих изумлённых глазах его крупный, мясистый нос начинает стремительно вытягиваться, розоветь, покрываться жёсткой щетиной и на глазах уплотняться, превращаясь в самый настоящий, классический свиной пятачок с двумя выразительными дырочками.

– Хрю-хрю-хрю! О, богиня, как ты прекрасна во гневе! Хрясь-хрю! – восторженно завизжал этот новоиспечённый хряк, совершенно не замечая своей чудовищной трансформации и продолжая тянуть ко мне свои репейники. Видимо, сила приворота напрочь перекрывает все инстинкты самосохранения и здравый смысл.

Я схватила со стола первую попавшуюся деревянную скалку, от души врезала ею по застрявшим в окне рукам, заставляя этого хрюкающего мутанта с грохотом и лязгом вывалиться обратно на улицу, и с силой захлопнула ставни.

– Свихнуться можно, – только и смогла выдавить из себя, снова возвращаясь на кровать и пытаясь уснуть.

С трудом, но мне это всё же удалось.

Наутро, когда скудное Тьмутараканьское солнце всё же пробилось сквозь тучи, я с некоторой долей опасения ожидала, что вид изуродованного товарища отрезвит остальную дружину и заставит их убраться подобру-поздорову, но я наивно недооценила масштаб поразившего их безумия.

Стоило мне выйти на крыльцо с чашкой горячего травяного отвара, как из толпы женихов, расталкивая конкурентов локтями, вырвался другой пылкий претендент, решивший, что путь к сердцу ведьмы лежит исключительно через высокое искусство поэзии.

Он упал на одно колено прямо в пыль, воздевая руки к небу, и начал декламировать такие невыносимо дурацкие, пошлые и корявые стишки с рифмами уровня “любовь-кровь” и “моя-твоя”, что у меня натурально чуть уши в трубочку не свернулись.

– Твои глаза как два болота, в которых тонет бегемот! К тебе бежать мне так охота, чтоб целовать твой сладкий рот! – орал этот горе-поэт на всю поляну, счастливо улыбаясь и ожидая, что я прямо сейчас брошусь ему на шею в слезах умиления.

Моя рука с чашкой замерла в воздухе, я брезгливо поморщила нос и щёлкнула пальцами свободной руки, посылая в него короткий импульс бытовой магии В ту же секунду с его головой происходит нечто невообразимое.

Из обоих ушей этого рифмоплёта с громким хлопком, напоминающим выстрел из детского пугача, выстрелили густые пучки рыжих куриных перьев, которые начали смешно топорщиться во все стороны, превращая его голову в подобие взъерошенной наседки.

Но самое смешное началось, когда он попытался продолжить своё романтическое представление, потому что вместо слов из его рта начало вылетать громкое, паническое птичье кудахтанье.

– Ко-ко-ко! Ты словно солнце, ко-ко-ко-куда-ах! Светишь мне в моё око-ко-ко-конце, куд-кудах, моя любовь! – невозмутимо выдал пернатый ухажёр, совершенно не смущаясь своего нового птичьего акцента, вдобавок гордо расправив грудь, словно он только что прочёл шедевр мировой литературы.

Я тихонечко сползла по деревянному столбу крыльца, попутно выдав наружу нервный, слегка истеричный смешок, но этот хит парад мутантов и не думал останавливаться на достигнутом.

Третий богатырь, вдохновлённый смелостью своих сотоварищей и совершенно игнорирующий их новые физиологические особенности, бросился к лестнице, намереваясь подарить мне какое-то золотое колечко, которое он судорожно сжимал в своей огромной ладони.

Он протянул ко мне руку, и я, спасая своё личное пространство, рефлекторно выставила вперёд ладонь с защитным заклинанием-отражателем, которое, впитав в себя слишком много моего раздражения, сработало немного не так, как планировалось.

Как только магический щит коснулся его пальцев, они стремительно побледнели, вытянулись, покрылись фиолетовой скользкой кожей и обрасли рядами влажных, причмокивающих присосок, превращая добра молодца в извивающегося осьминога.

Здоровяк удивлённо моргнул, глядя на свои новые скользкие конечности, которые теперь жили своей собственной жизнью, присасываясь к деревянным перилам с громким, чавкающим звуком. Но даже это не смогло охладить его пыл. Он поднял на меня свой влюблённый взгляд и с невероятной нежностью попытался погладить деревянный столбик своими новыми конечностями, словно это моё плечо.