Текст книги "Яга на выданье (СИ)"

Автор книги: Азалия Фэйворд

Соавторы: Виола Сказгард
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Глава 21.

Глава 21.

Окончательно осознав, что тридцать три вооружённых до зубов, пускающих романтические слюни гиганта, не собираются покидать мою поляну по доброй воле, я почувствовала, как внутри меня начинает закипать самое настоящее, неконтролируемое ведьмовское бешенство.

Эти бронированные шкафы, ещё недавно грозившиеся пустить мою избушку на дрова, теперь ползали на коленях в пыли, отталкивали друг друга локтями и наперебой выкрикивали такие тошнотворно-сладкие комплименты, от которых у меня начала невыносимо чесаться кожа. Поняв, что словесные уговоры и грозные окрики на эту одурманенную магией толпу совершенно не действуют, решительно перехватила древко своей верной метлы, стоявшей у входа, и, издав весьма неженственный, но крайне экспрессивный боевой клич, ринулась в самую гущу этого любовно-брутального безумия, и принялась щедро и от всей души охаживать метлой широкие богатырские спины.

Я звонко стучала черенком по металлическим шлемам и раздавать такие увесистые подзатыльники, которым позавидовал бы любой строгий полководец, но результат моих физических усилий оказался абсолютно катастрофическим.

Вместо того чтобы обидеться, испугаться или хотя бы отступить за пределы моего двора, эти ополоумевшие воины воспринимали каждый удар как величайшее благословение, счастливо зажмуриваясь и подставляя под метлу другие части тела.

– О, бей меня сильнее, жестокая повелительница моего сердца, ибо каждый удар твоей нежной руки слаще самого густого мёда! – радостно завыл какой-то здоровяк, получив черенком метлы прямо по блестящей кирасе, после чего попытался поймать метлу и запечатлеть на грязных прутьях страстный поцелуй.

Поняв, что грубая физическая сила здесь бессильна, я отскочила обратно на безопасные ступени крыльца, вскинула руки и решила пустить в ход свой богатый академический арсенал мелких, унизительных бытовых проклятий, надеясь, что хотя бы уязвлённое мужское самолюбие заставит их убраться восвояси.

В один миг с моих пальцев сорвался целый сноп искрящихся зелёных молний, которые веером разлетелись по поляне, безошибочно находя свои жертвы и вызывая немедленные, невероятно комичные физиологические мутации.

У одного из самых ретивых ухажёров, пытавшегося прорваться ко мне с букетом сухой полыни, прямо на ходу начали стремительно расти ступни, прорывая дорогие сафьяновые сапоги, пока на каждой ноге не образовалось по шесть невероятно длинных, растопыренных пальцев. Богатырь тут же запутался в своих новых, негабаритных конечностях, с грохотом рухнул лицом прямо в заросли крапивы, но даже оттуда продолжил кричать о своей неземной страсти, уверяя, что с шестью пальцами он сможет гораздо крепче держаться за мою любовь.

Другому, особо громогласному витязю в сверкающих латах, я щедрым магическим жестом подарила великолепные, развесистые ослиные уши, которые с громким хлопком пробили его шлем и начали смешно подёргиваться при каждом дуновении ветра, покрываясь густым серым мехом. Но этот неисправимый романтик лишь радостно пощупал свои новые локаторы, блаженно улыбнулся во всю ширину нечёсаной бороды и громогласно заявил на всю Тьмутаракань, что теперь он сможет улавливать даже самое тихое биение моего прекрасного сердечка.

Третьему я наколдовала спонтанное изменение волосяного покрова, в результате чего его густая, окладистая борода, которой он ещё недавно так гордился, внезапно ожила и сама собой заплелась в изящную, тугую девичью косу, украшенную на самом конце ярко-розовым, атласным бантиком.

Я метала проклятия одно за другим, превращая их дорогие плащи в нелепые детские слюнявчики, заставляя их носы светиться в темноте фосфорным зелёным светом и наделяя их голоса писклявыми интонациями, но эти идиоты лишь восхищались моими талантами, принимая каждое уродство за знак особого внимания.

Мои магические резервы начали стремительно истощаться, я тяжело дышала, опираясь на метлу, как на посох, и с ужасом понимала, что тактика мелкого вредительства лишь раззадоривает их больные фантазии, превращая мою поляну в какой-то абсурдный карнавал мутантов.

Именно в этот момент, когда я уже всерьёз подумывала о том, чтобы запереться в избушке и просто переждать пару десятков лет, пока они не состарятся и не уйдут на пенсию, вперёд с огромным трудом протиснулся предводитель этой сумасшедшей дружины, дядька Черномор.

Его лицо было красным от натуги, роскошные усы растрепались, а на сверкающей кирасе отчётливо виднелся пыльный след от чьего-то сапога, потому что конкуренты по сердечным делам совершенно перестали соблюдать субординацию, отталкивая своего командира от заветного крыльца.

Черномор судорожно поправил съехавший набекрень шлем, прокашлялся, пытаясь придать своему охрипшему от криков голосу хоть немного былой командирской солидности, и воздел обе руки к затянутому тучами небу, призывая своих подчинённых к тишине.

– А ну, ша, братия, уймите свой пыл, мать вашу богатырскую, пока мы тут друг друга не потоптали насмерть! – рявкнул он так громко, что у ослиноухого богатыря его новые локаторы испуганно прижались к голове. – Вы же посмотрите, что мы творим! Негоже такой царственной, невероятно прекрасной и божественно жестокой деве путаться в этой неорганизованной толпе! Вас тридцать три здоровых мужика, со мной тридцать четыре, а она у нас одна, словно ясная звёздочка на ночном небосклоне! Если мы все разом полезем к ней со своими пылкими чувствами, мы же её просто раздавим своей любовью, а этого моя трепещущая душа не вынесёт!

Богатыри неохотно притихли, тяжело дыша и подозрительно косясь друг на друга, явно понимая, что командир дело говорит, но совершенно не желая уступать своё место в очереди за моим вниманием.

Черномор, воспользовавшись паузой, торжественно выпятил грудь колесом, повернулся ко мне и, преданно заглядывая в мои уставшие глаза, озвучил своё невероятно гениальное предложение, которое должно было решить проблему перенаселения на моём дворе.

– О, владычица Тьмутаракани, позволь мне, как старшему и самому опытному в делах сердечных, предложить выход из этого затруднительного положения! – вещал он, смешно прижимая кулак к сердцу. – Мы устроим великий Турнир Влюблённых Богатырских Сердец, самое масштабное и беспощадное состязание на удаль молодецкую да силушку богатырскую, прямо здесь, на твоей чудесной полянке! Мы будем биться друг с другом не на жизнь, а на смерть, до первой крови и последних выбитых зубов, чтобы доказать тебе, кто из нас наиболее достоин целовать след от твоих прелестных сапожек! И только те, кто выстоит в этой мясорубке, кто докажет свою несокрушимую мощь, получат законное право остаться здесь и официально ухаживать за тобой, а остальные, побитые и униженные, уберутся прочь, дабы не оскорблять твой взор своей слабостью!

Я стояла на крыльце, слушая этот откровенный, кровожадный бред, и чувствовала, как нервное напряжение постепенно отпускает меня, сменяясь истерическим весельем от осознания того, что эти идиоты сейчас сами, добровольно, перебьют друг друга, избавив меня от необходимости махать метлой.

Окинув взглядом эту толпу возбуждённых, тяжело дышащих мужиков, которые уже начали угрожающе поигрывать бицепсами и кровожадно улыбаться своим недавним боевым товарищам, я устало махнула рукой, давая своё официальное ведьминское добро на этот акт массового самоуничтожения.

– Да делайте вы что хотите, господа хорошие, хоть лбами дубы сшибайте, хоть друг друга в узел завязывайте, только с моего крыльца слезьте и избушку мне не повредите! – выдохнула я, усаживаясь на широкую деревянную лавку и подпирая щёку кулаком.

Едва эти слова слетели с моих губ, как на поляне началось такое феерическое, первобытное безумие, что я невольно подалась вперёд, не желая пропустить ни единой секунды этого выдающегося комедийного представления.

Василий Леопольдыч, мгновенно почуявший запах качественного зрелища, выскользнул из приоткрытой двери, грациозно запрыгнул на перила рядом со мной и, материализовав откуда-то из своих магических запасов кулёк с жареными семечками, принялся деловито их лузгать, сплёвывая шелуху прямо вниз.

Домовой Петрович тоже не остался в стороне: он вытащил на крыльцо свою пузатую бутыль медовухи, разложил на деревянных досках сушёную таранку и тут же, с предприимчивостью бывалого букмекера, принялся принимать у кота ставки на то, кому первому сломают нос, а кто лишится самого большого количества зубов.

Единственным человеком, который категорически отказался принимать участие в этом романтическом побоище, оказался тот самый здоровяк, который просил своих братьев одуматься, а теперь просто сидел на бревне поодаль, философски покачивая головой и спокойно затачивая свой топор небольшим точильным камнем. Он бросил на меня долгий взгляд, в котором читалось глубочайшее сочувствие моей расшатанной нервной системе, тяжело вздохнул и продолжил заниматься своим делом, явно считая ниже своего достоинства валяться в грязи ради сомнительной чести быть побитым собственными друзьями.

А на центральной поляне тем временем разворачивалась грандиозная битва в формате “стенка на стенку”, где богатыри, предварительно отбросив в сторону свои острые мечи и тяжёлые дубины, дабы не поубивать друг друга насмерть, сошлись в жесточайшем рукопашном бою.

Тридцать два здоровых, одурманенных любовью мужика с диким рёвом врезались друг в друга, подняв в воздух целую тучу серой пыли, из которой периодически вылетали то оторванные рукава дорогих льняных рубах, то помятые шлемы, то чьи-то стоптанные сапоги.

В ход шли абсолютно все доступные методы: они таскали друг друга за бороды с такой силой, что волосы трещали, отвешивали звонкие, раскатистые пощёчины, хватали соперников за носы и применяли такие нелепые борцовские приёмы, что это больше напоминало драку портовых грузчиков после недельного запоя.

Дядька Черномор, решивший личным примером показать молодецкую удаль, с боевым кличем бросился в самую гущу свалки, но тут же получил невероятно мощный, хотя и совершенно случайный удар чьей-то пяткой прямо в центр своего выдающегося лба.

Предводитель покачнулся, его глаза съехались к переносице, а на месте удара прямо на глазах начала стремительно надуваться грандиозная, пульсирующая шишка, которая по своим размерам и форме напоминала приличную луковицу, гордо возвышающуюся над кустистыми бровями.

Но даже этот контузящий удар не смог охладить его пыл: Черномор потряс головой, сплюнул на землю кровь из разбитой губы и, издав нечленораздельный рёв, кинулся на того самого Путяту, который в этот момент активно пытался откусить ухо своему соседу слева.

– Ставлю трёх сушёных карасей на то, что этот с бантиком на бороде сейчас улетит в кусты! – азартно выкрикнул Василий Леопольдыч, пережёвывая семечки и возбуждённо колотя пушистым хвостом по перилам, словно заправский спортивный комментатор. – Ты только посмотри, какую подножку ему этот ушастый готовит! Чистая, классическая подлянка, любо-дорого смотреть!

– Принимаю ставочку, хвостатый, и удваиваю её кружкой отменного первача! – радостно икнул Петрович, делая жадный глоток из бутыли и потирая мохнатые ладошки. – А я говорю, что Черномор их всех своей новой роготулиной на лбу раскидает, он мужик кряжистый, его так просто не завалить!

А на поле боя страсти накалялись с каждой секундой, превращая Турнир Влюблённых Сердец в настоящую «кучу-малу», где уже невозможно было разобрать, где чьи руки, ноги и бороды.

В какой-то момент один из самых упитанных богатырей, желая продемонстрировать мне свою недюжинную физическую силу, оторвался от основной драки, подбежал к огромному, вросшему в землю валуну и, натужно кряхтя, попытался оторвать его от земли, чтобы бросить к моим ногам в качестве трофея.

Он напрягся так, что его лицо стало пунцовым, вены на шее вздулись толстыми канатами, камень действительно с мерзким чавкающим звуком оторвался от земли, но в этот момент богатырь с шестью пальцами на ногах случайно запнулся о свой собственный лишний отросток и с размаху влетел в спину другому тяжелоатлету.

Здоровяк пошатнулся, охнул, его пальцы разжались, и многопудовый валун с глухим, костедробильным стуком приземлился прямо на многопалую ступню виновника торжества. Над Тьмутараканью разнёсся такой пронзительный, ультразвуковой вой, что с соседних деревьев стаями сорвались перепуганные вороны, а шестипалый ухажёр запрыгал по поляне на одной ноге, извергая потоки таких витиеватых ругательств, от которых покраснел бы даже самый матёрый сапожник.

Тем временем в центре пыльного урагана определились явные фавориты этого безумного соревнования, которые пробивали себе путь к победе с поистине животным упорством, не жалея ни своих, ни чужих физиономий.

Путята, отбросив всякие правила приличия, сражался с яростью дикого секача, тараня соперников своей крепкой головой и раскидывая их в стороны с такой лёгкостью, словно это были набитые соломой чучела. Он методично раздавал увесистые оплеухи направо и налево, не обращая внимания на порванную в клочья рубаху и здоровенный, наливающийся фиолетовым цветом фингал под правым глазом, который придавал его лицу крайне разбойничий вид.

Не отставал от него и тот самый вдохновлённый поэт, который ещё недавно пытался читать мне стихи, а теперь демонстрировал чудеса невероятной изворотливости и подлости.

Он порхал по полю боя с лёгкостью бабочки, уворачивался от тяжёлых, прямолинейных ударов своих более массивных товарищей и с каким-то садистским удовольствием хлестал их по лицам туго свёрнутым свитком берёсты, на котором, видимо, были записаны его лучшие поэтические шедевры. Каждый удар этим импровизированным оружием сопровождался звонким хлопком и очередным выкриком рифмованной строчки, что вносило в драку элемент полнейшего абсурда.

Третьим претендентом на звание главного романтического гладиатора оказался Дементий – тот самый здоровяк, который накануне плевался жабами, а теперь использовал длину своих непомерно длинных рук, чтобы захватывать сразу нескольких противников в смертельные объятия. Он брал своих товарищей в удушающие борцовские захваты, стягивал их в кучу и с размаху сталкивал лбами, после чего они с остекленевшими глазами плавно оседали в пыль, выбывая из турнирной таблицы под громкие, одобрительные крики моего кота.

И, конечно же, среди этого хаоса продолжал отчаянно биться златокудрый мажор в своих когда-то блестящих доспехах, которые теперь были покрыты глубокими вмятинами, царапинами и грязью, но он упорно полз к победе, кусая соперников за ноги и дёргая их за остатки бород.

Бойня продолжалась добрых два часа, на протяжении которых я сидела на крыльце, вытирая выступающие от смеха слёзы и чувствуя, как у меня болят мышцы живота от непрерывного, судорожного хохота.

Моя поляна теперь напоминала поле битвы после нашествия очень злой и неаккуратной татарской орды: земля была изрыта глубокими бороздами, повсюду валялись обрывки тканей, сломанные шлемы, потерянные сапоги и стонущие, извивающиеся в пыли богатырские тела.

Из тридцати трёх участников этого безумного соревнования на ногах остались стоять лишь пятеро самых стойких, упрямых и абсолютно невменяемых ухажёров, которые тяжело дышали, опираясь друг на друга, и сплёвывали на землю кровь пополам с выбитыми зубами. Ну и ещё тот парень, который и вовсе не принимал участие в этом балагане.

Дядька Черномор, представляющий собой поистине жалкое, но невероятно комичное зрелище, с трудом оторвал себя от земли, опираясь на обломок чьей-то дубины. Шишка на его лбу достигла таких огромных размеров, что, казалось, жила своей собственной жизнью, пульсируя в такт его тяжёлому сердцебиению.

Оба глаза предводителя заплыли роскошными, иссиня-чёрными фингалами, превратив его в огромную, печальную панду, нижняя губа была разбита и комично отвисала, а из некогда роскошной бороды торчали вырванные с корнем клоки чужих волос. Он пошатнулся, сделал неверный шаг в сторону моего крыльца, выпрямился из последних сил и, шепелявя из-за нехватки нескольких передних зубов, торжественно воздел руку вверх, останавливая битву.

– Вфё, братия... Хфатит... – просипел Черномор, размазывая грязь по лицу тыльной стороной огромной ладони. – Турнир... Турнир Влюблённых Фердец объявляется фавершённым! Мы выявили фамых фильных, фамых достойных и фамых целеуфтремлённых мужей, которые докафали фвою готовнофть умереть, но не отфтупить от фвоей любви!

Он с трудом повернулся ко мне, попытался изобразить на своём изуродованном побоями лице галантную, обворожительную улыбку, которая больше напоминала гримасу боли, и широким жестом указал на своих товарищей, стоявших позади него.

Это были именно те самые победители, которые вложили в эту драку все свои силы: тяжело дышащий Путята с разорванной рубахой, изворотливый поэт, гордо сжимающий свой помятый свиток, лопоухий Дементий, чьи длинные руки безвольно свисали вдоль тела, и тот самый любитель золотых доспехов, который сейчас опирался на четвереньки, но всё равно пытался смотреть на меня с обожанием.

– О, владычица... – продолжил Черномор, тяжело опираясь на плечо тяжело дышащего Путяты, который в этот момент пытался незаметно выплюнуть в пыль кем-то выбитый зуб. – Мы, пятеро фамых фтойких, нефокрушимых и фтрастных фитязей, крофью и потом отфоевали шфоё законное, неофпоримое прафо претендофать на тфою благофклонность! Отныне мы будем офаждать крепофть тфоего фердца по фсем прафилам фоинского ифкуффтва, а офтальные три дефятка наших побитых, недофтойных братьеф будут лишь охранять наш лагерь, чифтить наши дофпехи и фсячески прифлуживать нам в фозвышенных, фердечных делах!

Слушая эту пафосную, шепелявую тираду от человека, чьё лицо сейчас напоминало переспелую, побитую градом сливу, я почувствовала, как последние остатки моего ведьминского гнева бесследно растворяются в накатившей волне свинцовой, всепоглощающей усталости. Весь этот сумасшедший день, до краёв наполненный розовыми облаками приворота, летающими котелками, внезапными физиологическими мутациями и массовыми побоищами, окончательно истощил мои душевные и магические резервы, настойчиво требуя немедленной перезагрузки в горизонтальном положении.

– Значит так, гладиаторы недоделанные, герои любовного фронта и прочие жертвы собственного тестостерона, – устало выдохнула я, массируя пульсирующие виски и обводя взглядом эту живописную, тихо постанывающую композицию. – Раз уж вы тут всё равно решили разбить свой романтический табор, устанавливаю строгие, не подлежащие абсолютно никакому обсуждению правила. Лагерь разбивать строго за пределами моего забора, чтобы я вас даже не видела! К избушке без моего личного разрешения ближе чем на десять шагов не подходить, метлу не трогать, кота не нервировать, домового не спаивать! И самое главное – чтобы до самого рассвета на поляне стояла абсолютная, гробовая тишина, иначе я клянусь своей любимой ступой, что превращу вас всех в стадо глухонемых сусликов! Вопросы есть?

Богатыри, даже те, кто всё ещё валялся в пыли, пытаясь дрожащими пальцами нащупать потерянные в драке зубы, синхронно и весьма покорно замотали головами, выражая полнейшее, безоговорочное согласие с моим ультиматумом.

Черномор попытался было снова встать на одно колено, чтобы принести очередную пылкую клятву верности, но его прострелило таким мощным радикулитом после драки, что он лишь сдавленно охнул и остался стоять, неловко переминаясь с ноги на ногу и держась за поясницу.

Василий Леопольдыч, окончательно убедившись, что бесплатное цирковое представление подошло к своему логическому завершению, грациозно спрыгнул с перил, подошёл к Петровичу и деловито стребовал с домового свой честно выигранный кулёк сушёных карасей.

Хитрый дух, ничуть не расстроившись проигрышу, радостно отсчитал коту рыбку, подхватил свою пузатую бутыль медовухи и, весело насвистывая какой-то хулиганский мотивчик, скрылся за дверью избушки, явно предвкушая продолжение банкета в более спокойной обстановке.

Я бросила последний, полный глубочайшего сочувствия взгляд на богатыря, который всё это время сидел в стороне и уже отложил свой топорик, и теперь молча, с философским спокойствием помогал побитым товарищам подниматься с земли, отряхивая их плащи и умело вправляя вывихнутые суставы.

Этот невозмутимый здоровяк оставался единственным островком адекватности в этом бушующем море безумия, и я мысленно послала ему лучи огромной человеческой благодарности за то, что он хотя бы не пытался посвящать мне корявые стихи.

Развернувшись на каблуках, я решительно переступила порог своей уютной обители, с наслаждением захлопнула тяжёлую дубовую дверь и задвинула все массивные кованые засовы, отрезая себя от этого сумасшедшего внешнего мира.

Я наивно, всем своим измученным сердцем полагала, что, сократив количество активных ухажёров с тридцати трёх до пятерых, я хотя бы немного облегчила свою участь и обеспечила себе спокойное, размеренное существование. Но, как показало самое ближайшее будущее, моя радость была слишком преждевременной, потому что пятеро невероятно упорных, одурманенных магией и контуженных в драке богатырей оказались способны придумать такое количество романтического абсурда, которое не снилось даже целой армии.