Текст книги "Яга на выданье (СИ)"

Автор книги: Азалия Фэйворд

Соавторы: Виола Сказгард
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Глава 5.

Глава 5.

Не успел Баюн толком прийти в себя и сфокусировать на мне свой ошалевший, полный вселенской скорби взгляд, как из-под пола донеслось радостное, басовитое: “Ко-ко-ко-о-о!”. Звук был такой мощи, что завибрировали даже мои зубы. А затем началось то, что в летописях Тьмутаракани наверняка назовут “Великой Куриной Пляской”.

Избушка, осознав, что её деревянный радикулит прошёл, а вековые оковы земли больше не держат по самые половицы, пришла в состояние абсолютного, неконтролируемого экстаза. Она подпрыгнула на месте, издав трубой радостный свист, и… пустилась в пляс!

Сначала это была лихая чечётка. Брёвна ходили ходуном, пол вибрировал с частотой взбесившейся стиральной машинки в режиме отжима. Я с диким визгом вцепилась всеми четырьмя конечностями в спасительную, раскалённую печку, благоухая палёной мантией, а Василий, потеряв остатки гравитации и достоинства, взмыл в воздух.

– МЯ-Я-Я-ЯУ! МАМАНЯ-Я-Я! – заорал кот, пролетая мимо меня, облитый какой-то серой гадостью, стремительно увеличиваясь в размерах, и мёртвой хваткой впился когтями в мою левую ногу, обхватив её как мать родную.

Изба тем временем перешла от чечётки к забористому канкану. Она поочерёдно вскидывала то правую, то левую чешуйчатую лапу, задорно поскрипывая ставнями.

Нас с Василием мотало по всей жилплощади, как два носка в центрифуге. Утварь, горшки, вековая пыль и чудом уцелевшие пауки летали по комнате, образуя живописный торнадо.

“Карма! – билась в моей офигевшей голове единственная чёткая мысль, пока я пыталась не откусить себе язык. – Это всё чёртова карма!”.

Бумеранг мироздания прилетел мне прямо в темечко! Только сегодня я заколдовала “чудо” богатыря, заставив его без остановки плясать.

Как же мне было смешно наблюдать за тем, как двухметровый шкаф в кольчуге крутит фуэте и отбивает джигу сафьяновыми сапогами, умоляя о пощаде! И вот теперь, видимо, карма решила, что долг платежом красен. Теперь я сама стала пассажиркой этого адского диско-шара на курьих ножках!

– Я БОЛЬШЕ НЕ БУДУ-У-У! – вопил во всё горло Василий, болтаясь на моей ноге, как пушистый маятник. Его глаза вылезли из орбит так далеко, что, казалось, сейчас отвалятся. – Клянусь своими усами, я больше ни разу не хихикну над заколдованными богатырями! Пусть хоть в балетных пачках хороводы водят! Только остановите эту бешеную птицу!

Изба, словно услышав нас, сменила репертуар и пошла вприсядку, ухая всем срубом.

– Ах ты, окорочок переросший! Ты что творишь, пернатая твоя душа?! – орала я, срывая голос, пока мой желудок пытался поменяться местами с лёгкими. – Если ты нас угробишь, я пущу тебя на дрова! На зубочистки распилю, фанера ты неадекватная!

– Мои лучшие годы! – рыдал кот, отпуская мою ногу и перелетая на метлу, которую обнял всеми лапами. – Я же ещё не познал вкуса истинной сметаны! Я не оставил потомства! Я слишком красив, чтобы умереть! Ох, за что мне это, Баюну потомственному?!

Но избушке показалось мало танцев.

Наплясавшись, на месте, она решила, что ей срочно нужно переключиться на что-то другое. Раздался громкий скрип, изба наклонилась вперёд, как спринтер на старте, и взбесившейся курицей рванула с места!

Тьмутаракань вечно славилась своей непроглядной теменью, но нашу движимую недвижимость это не смутило. Печка, которую я до сих пор обнимала, раскочегарилась до состояния ядерного реактора. Из окон ударили два мощнейших, ослепительно-рыжих снопа света. Мы неслись по тёмному лесу, освещая себе путь, как прокачанный внедорожник с китайскими фарами дальнего света!

За окном с дикой скоростью мелькали вековые сосны. Избушка с грацией гигантского страуса под энергетиками перепрыгивала через поваленные коряги, сухостой и овраги.

ПРЫЖОК! Нас подбрасывает к потолку.

ПРИЗЕМЛЕНИЕ! Мы с Васькой впечатываемся в пол.

ПОВОРОТ! Кот с воплем съезжает по стене, оставляя на брёвнах борозды от когтей.

Я сидела на полу в позе морской звезды, вцепившись одной рукой в дверную ручку, а другой – в приколоченную к полу лавку, и… истерически ржала! Я просто не могла остановиться.

Ох, видели бы меня сокурсники!

– Давай, родная! Жми на газ! – сквозь слёзы хохотала я, глядя, как луч из нашего окна выхватывает из темноты обалдевшую морду какого-то местного лешего, который тут же нырнул в кусты, крестясь обеими руками. – Побьём рекорд Тьмутаракани по бездорожью!

– Мама! – орал кот. – Я вижу свет в конце туннеля! А нет, это просто печка открылась! Мы все умрём! Мы превратимся в кошачий паштет и ведьмину отбивную!

Забег продолжался ещё добрых полчаса.

Избушка, намотав кругов пять по лесу, наконец-то почувствовала, что пар выпущен. Она сбавила ход, плавно развернулась и потрусила туда, откуда сбежала.

С громким, облегчённым стоном избушка поджала свои курьи лапы, буквально рухнув на землю всем пузом. Пыль осела. Внутри воцарилась звенящая тишина, прерываемая только звоном разбитой посуды.

Тряска прекратилась. Окна медленно погасли.

Мы с Василием сползли со стены на пол, представляя собой жалкое зрелище: волосы дыбом, глаза в кучу, у кота хвост задёргался в нервном тике.

Тишина казалась оглушительной. И вдруг её разорвал странный, резкий звук. Из печной трубы донеслось раскатистое, довольное, булькающе-свистящее:

«Хр-р-р-р… Пф-ф-ф… Буль-буль… Хр-р-р-р…»

– Уснула, зараза! – констатировал Леопольдыч, разглядывая летающие пылинки в лунном свете.

– Угу, – только и смогла выдавить из себя.

Мы с Баюном так и остались лежать на полу, синхронно дёргая правым глазом.

Новоселье, определённо, удалось на славу.

Глава 6.

Глава 6.

Организм, переживший адреналиновую кому от экстремального зодчества, решил, что с него хватит. Стоило только избушке утихнуть, как мы с Василием Леопольдовичем, не сговариваясь, вырубились прямо там, где лежали – в живописной куче из пыльного тряпья, пучков сушеной полыни, черепков и какого-то доисторического мусора.

Вырубились мы богатырским сном. Нас не пугали ни сквозняки, ни тот факт, что вместо подушки у меня был чугунный котелок, а Васька вообще спал в обнимку с надкусанным веником. За ночь мы даже не пошевелились.

Но спокойствие в Тьмутаракани – штука иллюзорная.

Только-только в мутных, заляпанных окнах забрезжил скудный, сероватый рассвет, как наша движимая недвижимость решила, что утро добрым не бывает, зато бывает бодрым. Избушка радостно подскочила на своих окорочках, сладко потянулась всем срубом так, что брёвна хрустнули, и… выдала невероятно громкое, заливистое:

– КУ-КА-РЕ-КУ-У-У-У-У!

Звук был такой силы, что с потолка отвалился солидный шмат вековой штукатурки.

Мы с Василием сели одновременно. Резко. Как два чертика на пружинках из табакерки.

Уставились друг на друга. Зрелище было достойно кисти сумасшедшего художника. У меня на голове красовалось воронье гнездо из перепутанных волос и соломы, левый глаз нервно дергался в такт пульсу, а на щеке отпечатался узор чугунного котелка. Василий же выглядел так, словно его пропустили через центрифугу, а потом высушили феном: шерсть стояла дыбом абсолютно везде, превратив кота в пушистый шар с двумя огромными, совершенно безумными плошками глаз.

– Она что, возомнила себя будильником-мутантом?! – заикаясь, выдал кот.

Я медленно встала, отряхнула мантию от пыли и, приняв позу сахарницы (руки в боки), грозно уставилась на стены.

– Так, пернатая моя! – гаркнула я, чувствуя, как во мне просыпается внутренний управдом. – А ну-ка, давай проведём разбор полётов! Это что за ночные фордебапсы ты тут отчебучила?!

Избушка издала недовольный скрип, словно говоря: “А чё такова-то?”.

– Я тебе дам “чё”! – взвилась я. – Ты мне тут балет «Лебединое озеро» вперемешку с адским канканом не устраивай! Мы тебе не дрова, чтобы нас по всей жилплощади швырять! А ночное ралли по бездорожью?! Я из-за тебя чуть в окно не вышла, без метлы и ступы! Значит так, курица переросток, записывай новые правила: никаких прыжков без команды! Никакой чечётки! И чтоб я больше этого кукареканья не слышала! Ты – суровая ведьминская обитель, а не петух на жердочке!

Я думала, что после моей пламенной речи избушка проникнется, устыдится и понуро опустит ставни. Ага, щас!

Избушка, оскорбленная в лучших чувствах, обиженно крякнула, подпрыгнула на месте и с силой топнула правой лапой!

Доски пола вздыбились. Мы с Васькой взвыли дурными голосами, пытаясь удержать равновесие.

– Маманя-я-я! Началось! – заорал кот, распластавшись по полу и пытаясь вцепиться когтями в гладкие доски.

Но топтанием дело не ограничилось. Бунт перешел в активную фазу! Из печи донеслось угрожающее шипение, и в следующую секунду оттуда, как из пушки, выстрелил густой, плотный столб абсолютно черного дыма и сажи! Заряд угодил прямо в нас.

– Пф-ф-ф! Кх-кх-кх! – закашлялась я, отплёвываясь от горькой копоти.

– Тьфу! Мяу! Моя шерсть! – заголосил Василий.

Дым рассеялся, и мы снова посмотрели друг на друга. Если до этого мы выглядели помятыми, то теперь мы стали похожи на двух чертят, только что сбежавших с самых грязных работ в преисподней. Я была абсолютно черной, только белки глаз бешено вращались, да белели зубы, когда я открывала рот. Леопольдыч из роскошного чёрного мейн-куна превратился в кусок обгоревшего, чихающего угля.

А избушка тем временем вошла во вкус. Она начала ритмично подпрыгивать на месте, задорно и издевательски кудахтая крыльцом: «Ко-ко-ко! Ко-ко-ко!». Пол ходил ходуном, остатки утвари летали над головами, а мы с Васькой носились по комнате, не зная, за что хвататься, потому что всё вокруг тряслось и уезжало из-под рук!

И тут, в самый разгар этой сажной дискотеки, из-за плинтуса показалась ОНА. Та самая маленькая, серая мышка, которая накануне заставила Баюна верещать. Видимо, переждав ночной апокалипсис, грызун решил проверить, есть ли чем поживиться.

Мышь пискнула.

Василий, который в этот момент пытался уцепиться за ножку стола, замер. Его черные от копоти уши развернулись в сторону звука как локаторы. Глаза выкатились так, что едва не перевесили самого кота.

– МЫ-Ы-Ы-ЫШЬ!!! – завопил кот так, что у меня заложило уши.

Паника, помноженная на сажу и нервный срыв, превратила его в реактивный снаряд. Васька сорвался с места и начал рикошетить от стен! Он пролетел по потолку, сшиб лбом чудом уцелевший глиняный горшок на полке (горшок с громким «БДЗЯК!» разлетелся на куски), проскользил пузом по столу, сметая всё на своем пути, и, издав звук порванной сирены, рыбкой нырнул мне прямо под подол мантии!

Я замерла. Из-под моей юбки торчал только дрожащий, измазанный в саже кошачий хвост, а сама я вибрировала, потому что кот колотился об мои ноги с частотой отбойного молотка.

– Спаси-и-и! – глухо доносилось из-под подола. – Она пришла за мной! Она хочет сожрать потомственного Баюна! Я слишком молод, чтобы умирать!

Избушка, которая в этот момент как раз занесла ногу для очередного притопа, замерла в нелепой позе. Кудахтанье оборвалось на полуслове. Казалось, будь у неё глаза, они бы сейчас моргали в полнейшем, абсолютном офигевании. Древнее магическое строение, способное летать, бегать и танцевать кан-кан, искренне не понимало, почему страшный хищник в истерике забился под юбку от маленького серого грызуна.

Мышь, кстати, тоже офигела. Она покрутила лапкой у виска и ме-е-едленно попятилась обратно за плинтус.

Глядя на замершую в шоке избушку и чувствуя, как трясется под мантией “грозный” Василий, я просто не выдержала. Я зажала рот обеими руками, чтобы не заржать в голос, но плечи предательски затряслись. Я тихонечко, до хрюканья в носу, хихикала, утирая проступившие слёзы грязными руками, размазывая сажу по лицу.

– Вылезай, горе луковое, – наконец, просмеявшись, сказала я, вытаскивая за шкирку перемазанного, дрожащего Баюна. – Ушла твоя смертушка саблезубая.

Кот нервно сглотнул, оглядываясь по сторонам диким взглядом, и судорожно вцепился мне в шею, как младенец.

– А ты! – я подняла глаза на притихшую избушку. – Видела, до чего животину довела своими танцами? У него психика слабая, дворянская!

Избушка виновато скрипнула дверцей печи. Кажется, абсурдность ситуации сбила с неё весь бунтарский настрой.

– Ладно, – выдохнула я, понимая, что кнутом тут делу не поможешь. Нужно применять дипломатию. – Давай договариваться. Мы тут теперь живём. И жить мы должны мирно. Ты перестаешь устраивать родео, не плюешься сажей и не кукарекаешь по утрам. А я...

Я задумалась. Чем можно задобрить деревянную женщину с куриными конечностями?

– А я, так и быть, устрою тебе спа-процедуры! – торжественно объявила я. – Добуду самого дорогого барсучьего жира и смажу тебе все петли, чтобы не скрипели. И... – я сделала эффектную паузу, – натру твои куриные лапы лучшим воском! А когти постригу и отполирую до блеска! Будешь во всей Тьмутаракани самой шикарной избушкой! Ни один домовой глаз не отведет!

Наступила тишина. Избушка, казалось, переваривала информацию. «Барсучий жир... полировка… шикарная».

Вдруг пол под моими ногами мелко, довольно завибрировал. Из печной трубы вырвалось легкое, розоватое колечко дыма, а ставни захлопали с таким звуком, будто избушка хлопала в ладоши. Изба издала нежное, басовитое мурлыканье, подогнула лапы и аккуратно, без тряски, уселась на землю. Договор был заключен.

– Ну вот и славно, – я устало сползла по стеночке на пол, прижимая к себе грязного, как трубочист, кота. – А теперь, Васенька, пошли искать мыло. Если мы в таком виде выйдем в Тьмутаракань, местные упыри сами осиновые колья грызть начнут от страха…

Глава 7.

Глава 7.

Покопавшись в закромах нашей свежеобретённой недвижимости, среди пыльных сушёных жаб и непонятных деревянных чурок, я наконец-то извлекла на свет божий невероятное сокровище – обмылок.

Пахло это чудо гигиены подозрительно: не то полынью, не то старыми валенками, но перебирать харчами не приходилось. Прихватив свой бездонный мешочек с чистой одеждой и подхватив под мышку смирившегося с судьбой Баюна, мы покинули дом и направились к воде.

Пейзаж снаружи удручал. Ручей, который, судя по огромному глубокому руслу, раньше был гордой и полноводной рекой, теперь представлял собой жалкое зрелище.

Со временем он фактически полностью пересох. Вокруг не было ни единой зелёной травинки, ни захудалого цветочка – лишь голая, потрескавшаяся земля да серые камни. А на самом дне журчала тоненькая струйка ледяной, прозрачной воды.

Поёжившись от утренней прохлады, я наскоро отмыла лицо и руки, смыв самый толстый слой сажи. Вода была такой обжигающе холодной, что пальцы тут же свело судорогой.

– Ну, Василий Леопольдович, твой выход! – торжественно объявила я, перехватывая кота поудобнее и начиная его намыливать.

Сперва кот висел в моих руках безвольной, закопчённой тряпочкой, стоически принимая свою участь. Но как только его благородные пушистые лапы коснулись ледяного потока... О-о-о! Лес содрогнулся! Васька заверещал дурным, совершенно не своим голосом, переходящим в ультразвук пикирующего бомбардировщика.

Он вырывался, ругался, шипел, как раскалённое масло на сковородке, вопил и извивался ужом, пытаясь вырваться из моих цепких рук.

– Остолбеней-ка! – рявкнула я, на ходу вспоминая простенькое заклинание оцепенения, и щёлкнула пальцами над кошачьей головой.

Кот мгновенно замер, превратившись в деревянную статуэтку с растопыренными лапами и разинутой в немом крике пастью.

– Вася, ну ты чего истерику закатываешь? – ласково, но с нажимом начала я, продолжая втирать мыло в его застывшую тушку. – Так нужно, понимаешь? Ты же хочешь быть красивым и ухоженным? Чтобы твоя великолепная шёрстка снова начала блестеть? Ты же снова будешь самым красивым котом во всей Тьмутаракани! Все местные кошки шеи посворачивают!

Услышав про кошек и красоту, Васька на время замолчал, осмысливая перспективу. Заклинание немного ослабло, позволив ему шевелить челюстью.

– Горькая моя участь... – запричитал он, театрально закатывая глаза к небу. – Я! Василий Леопольдович! Потомственный дворянин! Магическое существо высшего порядка! Вынужден терпеть такие унижения! Полощут в луже, как какую-то плебейскую портянку!

Пока он бурчал, я продолжала водные процедуры. И тут-то мне открылась страшная тайна. Васька на первый взгляд казался солидным, пушистым котом – эдаким меховым шаром. Но стоило его шерсти намокнуть, как вся иллюзия солидности рухнула. Под густым мехом скрывалось абсолютно худосочное кошачье тельце! Ни грамма лишнего веса!

Он стал похож на тощего суслика с огромными, несчастными глазами навыкате и длинными, как у кузнечика, лапами. С этой жалкой, дрожащей тушки ручьями стекала чёрная от сажи и копоти вода, а сам дворянин выглядел так комично, что я еле сдерживалась, чтобы не расхохотаться в голос.

Кое-как отмыв Баюна до первозданной чистоты, я достала из мешка махровое полотенчико и принялась остервенело растирать это мокрое недоразумение. Васька, высунув холодный нос из ткани, подозрительно на меня прищурился.

– А т-т-ты ч-ч-чего н-н-не м-м-моешься? – выбил он морзянку клацающими зубами. – Ил-л-ли т-т-ты р-р-решила т-т-так и х-х-ходить ч-ч-чучелом?

Я бросила красноречивый взгляд на ледяной ручей. Лезть туда целиком?! Добровольно?! Ну уж нет, я женщина практичная, а не морж-самоубийца!

– А я позже это сделаю! – уверенно заявила я, придумывая отмазку на ходу. – Сперва нужно навести чистоту в доме! Какой смысл мыться сейчас, если я опять в пыли и саже вымажусь, пока буду этот доисторический мусор выметать? Вот приберусь, потом натаскаю в дом воды, нагрею её в котелке, и уж тогда устрою себе нормальный банный день! А в эту ледяную лужу я не полезу!

Василий хотел было высказать всё, что он думает о моей хитрой логике, но холод взял своё. От ледяной воды у бедного Баюна зубы стучали так громко, что казалось, будто рядом работает ткацкий станок. Его тонкие лапки ходили ходуном, а некогда роскошный, пушистый хвост теперь представлял собой жалкую, слипшуюся верёвочку, которая больше напоминала крысиный хвостик.

Этот жалкий отросток предательски дрожал, выдавая всю глубину кошачьих физических и моральных страданий.

Схватив закутанного в полотенце кота, который теперь походил на вибрирующую шаурму, я поспешила обратно. Избушка смирно сидела на земле, ожидая нашего возвращения.

Переступив порог, я окинула взглядом разгром: перевёрнутые горшки, горы пыли, перья и толстый слой сажи на полу, стенах и даже на потолке. Я тяжело вздохнула, посадила дрожащего Василия на печь, чтобы он хоть немного согрелся, и решительно закатала рукава мантии.

Настала пора привести эту избушку в полный порядок!

Глава 8.

Глава 8.

– Так, – я решительно засучила рукава. – Физически я это буду драить до следующего полнолуния. Пора вспомнить, за что мне в Академии Сказочных Существ поставили “автомат” по бытовой магии.

Моя верная Метла, стоявшая в углу, аж завибрировала. Она, кажется, всю жизнь ждала этого момента – своего звездного часа в качестве реактивного пылесоса.

– Ёлки-метёлки, берёзовый прут, пусть грязь и бардак отсюда сбегут! Эй, чудо-метла, покажи мастер-класс: пыль убирай и вымети грязь, чтоб всё заблестело здесь и сейчас! – гаркнула я, совершая пасс руками, которому позавидовал бы сам профессор.

Что тут началось! Метла, словно ужаленная в помело, сорвалась с места, превратившись в размытое пятно.

– В рот мне валерьянки! – заголосил Леопольдыч, совершая вертикальный взлет прямо к потолку. – Ядвига, останови это чудовище! Она же меня вместе с блохами в параллельную реальность выметет!

Кот вжался в балки, прикрыв голову хвостом, и начал свое коронное нытье:

– И зачем, спрашивается, ты спасла меня от тех пованивающих грязью богатырей? Ну, пел бы я им баллады про подвиги, ну, рассказывал бы сказки про курсовую разницу золотых и серебряных в Тридевятом царстве... Зато моя нервная, ещё не окрепшая система не подвергалась бы такому износу! А тут? Сначала эта, – он кивнул на убирающуюся метлу, – скинула меня, запустив пушечным ядром в избу, потом пляски и бешеная езда по местности, пробуждение, от которого меня чуть кондратий не схватил, ледяное купание в ручье, теперь эта бешеная, – снова кивок в сторону метлы, – точно хочет моей скоропостижной, покрытого пылью и грязью с ног до головы, гибели! А я ведь только-только отмылся от копоти!

– Да тише ты, Вась! – отмахнулась я, дирижируя процессом.

Метла продолжала носиться по избе, как сумасшедшая. Паутина наматывалась на неё с такой скоростью, что пауки с пронзительными воплями ретировались в щели. Тряпки вылетели из сундука и устроили безудержный “танец” на стенах, оттирая копоть чуть ли не до скрипа. Завалы старого тряпья и дырявой посуды сортировались в воздухе со скоростью звука, а вековая грязь с полов исчезала прямо на глаза, растворяясь в воздухе.

– Хрю-хрю-хрю! – вдруг раздалось из-за печки. – Ой, не могу! Гляди, как у кота усы от страха закрутились!

– Кто здесь?! – Василий, до сих пор болтающийся на балке, шлепнулся с неё, приземлившись пятой точкой точнёхонько на печь.

Он уже трижды проверил это место – там не было никого, кроме старой кочерги и парочки испуганных пауков. Но странное хрюканье и икание, полные издевательского восторга, продолжали доноситься из пустоты.

– Наверное, избушка от чистоты икает, – предположила я, хотя по спине пробежал холодок.

Минут через десять в избе стало чисто.

Я вытерла тыльной стороной руки пот со лба, оглядывая проделанную работу, и довольно кивнула.

– Красота! – протянула я, и тут же в тишине раздался очень громкий звук урчащего живота, больше напоминающего рёв медведя-шатуна.

Васька выпучил свои жёлтые глазища, и тут… раздался повторный звук, но теперь уже со стороны самого Васьки.

– Ядвига... – прошептал кот, преданно заглядывая мне в рот. – Я это, кажется, проголодался. Может, ну там... чего завалялось в закромах?

– В закромах у нас сейчас только мыши вешаются, – проворчала я, усаживаясь прямо на пол посреди комнаты. – И те от скуки.

Я потянулась, разминая затекшую спину, и рассеянно похлопала по ближайшей куче вещей, которые только что достала из старого сундука. Нужно было срочно придумать, чем кормить этот пушистый желудок, пока он не начал грызть мои ботинки.

Рука бездумно нырнула в ворох ткани.

Вдруг пальцы наткнулись на что-то шершавое, теплое и... усыпанное хлебными крошками? Я озадаченно дернула находку на себя, раскидывая в стороны наволочки.

– Гляди, что я нашла! – и выудила из-под кучи хлама серую, почти не доеденную молью тряпицу. – Скатёрка-самобранка!

Я тряхнула её так, что последние три моли в ужасе катапультировались в окно, и торжественно расстелила на полу, потому как стол после танцев, пляски, тряски и забегу по бездорожью, весь изломался на щепки.

– Так, чудо текстильное! – Котик, тут же спрыгнув с печи, потёр лапки. – Нам по высшему разряду: гуся в яблоках, стерлядь, расстегаи, чан сметаны и медовухи литра три!

Я от запросов Леопольдыча немного приофигела, но промолчала.

Мы замерли. Воздух над скатертью задрожал, послышался звон, словно кто-то расколотил тарелки... Мы зажмурились, предвкушая… ну, чего-то, да предвкушая.

Хлоп!

Смотрю.

Перед нами сиротливо лежит чёрная, твёрдая как кирпич, сухая горбушка хлеба, покрытая подозрительным налетом. А перед Василием...

Перед Василием на тарелке сидит живая, очень злая полевая мышь. Она связана по рукам и ногам (лапам?) толстой бечёвкой, а во рту у неё торчит крошечный кляп. Мышь яростно вращала глазами и, кажется, пыталась проклясть нас до седьмого колена.

Наступила гробовая тишина. Даже “хрюкаль” за печкой затих от удивления.

Василий посмотрел на связанную мышь. Посмотрел на меня. Его нижняя челюсть медленно поползла вниз.

– Это... это что? – прошептал он голосом умирающего лебедя. – Диетическое питание? Юмор у скатерти прорезался?! Я – потомственный сказитель! Я кот с тонкой душевной организацией! Я... я... А-А-А-А-А-А! УБИВАЮТ! СЕРДЦЕ!

Васька задрал лапы к потолку, выдал звук, средний между сиреной и предсмертным хрипом, и театрально, с переподвыподвертом, грохнулся в обморок прямо в тарелку к связанной мыши.

– Спокойно, шерстяные! – я схватила из своей котомки магическую иглу с золотой нитью – остатки после обучения в академии. – Скатёрка просто дырявая, заказ сбился!

Пока Леопольдыч пребывал в блаженном забытьи, я молниеносно заштопала дыры, нашептывая восстановительное заклинание.

– Дубль два! Повторить заказ, и чтоб без самодеятельности! – рявкнула я и снова тряхнула скатерть.

На этот раз воздух взорвался ТАКИМИ ароматами, что у меня потемнело в глазах. Тряпка по всей видимости решила так реабилитироваться, что наметала на стол столько всего, что на целый взвод богатырей хватило бы. Тут тебе и гусь с яблоками, утка жареная, истекающая соком, золотистые пирожки, жареная рыба, целая гора блинов, и та самая сметана в огромной бадье...

Ноздри Василия Леопольдыча дрогнули. Он ещё не открыл глаз, но его лапы уже начали своё поползновение в сторону сметаны.

– Мя... – выдохнул он, приоткрывая один глаз. – Это рай? Или у меня галлюцинации на почве голодной смерти?

– Ешь давай, «умирающий лебедь», – усмехнулась я, пододвигая к нему сметану, а сама взяла пирожок, надкусила и блаженно зажмурилась – с мясом!

А мышь, кстати, на радость Ваське, с тарелки исчезла.