Текст книги "Элегии родины"
Автор книги: Айяд Ахтар
Жанры:
Биографии и мемуары
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 21 страниц)
Получается, что этот сон подытожил дилемму не только моего детства, но и моей жизни, пока я сидел и заполнял блокнот в той кофейне в Скрэнтоне, – уже давно не только не верующий, но даже не соблюдающий мусульманин, – и все же сформированный исламом, который определил мое место в социуме после одиннадцатого сентября. Однако, сформулировать это таким образом – значит указать лишь на часть правды. Я же во сне видел ее в более целостном виде, а именно: как бы ни волновался я о своем месте в Америке как мусульманин – и у меня были серьезные причины для такого волнения, как и у всех американских мусульман: тот страшный день в сентябре предрешил наше будущее в этой стране как минимум на поколение, – как бы ни считал я себя жертвой произошедшей в стране перемены отношения к нам, но я тоже принял участие в собственном остракизме: дожив до половины своей американской жизни, я сознательно продолжал быть и считать себя иным. В то утро я проснулся с отчетливым и стойким ощущением провала, пусть и косвенно сопровождавшим меня всю жизнь, и когда я открыл связь между историей дяди Шафата и финальным упоминанием во сне Кашмира (разделенная страна, воюющая сама с собой), – это ощущение провала обрело мрачный смысл. Не было ли оно следствием моего собственного нежелания найти свое место, расплатой за мою духовную непокорность в виде отвержения, в виде ощущения гонимой бездомности, ощущения краха моей попытки жить по-американски? Не думаю, что лишь жалость к себе вызвала у меня слезы, пока я сидел в туалете кофейни. Я наконец постиг всю глубину американской дилеммы – не только моей личной, но и всех, мне подобных.
Разводка
Позвонили из ремонтной мастерской. Замена прокладки будет стоить девятьсот долларов. Денег у меня не было, но была карта с остатком по кредитной линии, которого как раз хватало. Уже лет пять как минимум я перебрасывал остатки, запрашивал новые кредитки, обналичивал чеки низкопроцентных ссуд, которые получал по почте, чтобы покрыть более высокопроцентные займы. У меня был календарь со сроками всех платежей, поскольку у некоторых карт, что я с собой носил, не было функции автоплатежа. А один пропущенный платеж повышал ставку до двадцати пяти процентов, которая при кредитном лимите в десять тысяч долларов равнялась двумстам долларам накапливающегося долга в месяц. Накопившийся у меня к этому моменту долг суммарно приближался к пятидесяти тысячам долларов.
В «Автосервисе Марека» я появился ближе к вечеру. На дорожке стоял высокий худой мужчина с узкими глазами и редеющими волосами – лет за пятьдесят с виду. В зубах он держал сигару и внимательно смотрел на трех молодых белых женщин в пижамах, неспешно прогуливающихся с колясками на другой стороне улицы.
– Блядские наркоманки, – буркнул он, когда я подходил. – Кишат в округе как тараканы. – Он вытащил сигару изо рта. – Чем могу быть полезен?
– Я за своим «саабом-900».
– Головная прокладка. Ага. Это насчет вас, значит, мой племянник звонил. Уже заканчивают.
– Ваш племянник?
– Патрульный, который вас на обочине нашел, помните?
– Да, конечно. Извините, не знал.
Я видел, что ему неприятно стало, что пришлось мне объяснять. И от моих извинений – тоже. А мне не понравилась его реакция.
Бросив последний сердитый взгляд на женщин на той стороне, он снова сунул сигару в угол рта.
– Меня зовут Джон, я владелец, – сказал он сквозь зубы. – Слыхал, что вы из Египта, – добавил он, ведя меня по подъездной дорожке к своему офису.
Я был в недоумении. Если уж что было ясно в моем разговоре с его племянником, так это что я не египтянин.
– Я не из Египта, я из Милуоки. Хотя мои родители из Индии.
– Правда?
– Имя египетское. Но на самом деле я там в жизни не бывал. И никто из моей родни тоже.
– Значит, вы такой же беспородный, – сказал он, подхихикнув, – как все мы.
В помещении за столом сидела женщина – с виду латиноамериканка, – и говорила по телефону. Джон показал на раскрытую папку у нее под локтем. Она подвинулась и отклонилась, давая ему возможность эту папку взять.
– Держу, – сказал он, обратив внимание, что я приметил его быстрый взгляд в ее вырез.
Он отвел меня к своему столу в маленьком офисе, где стены были почти полностью увешаны лентами со школьных конкурсов, вымпелами команд, газетными вырезками, постером Байдена с выборов восьмого года, изображениями центральной зоны первичных женских половых признаков (блестящая влажная вульва раскрыта, влагалище обнажено), и наконец – большой репродукцией с изображением Центра Мировой Торговли до его разрушения: вид с парома, входящего в порт. В самом центре все еще стоящих башен было закреплено другое изображение: портрет человека с узким лицом и щелками раскосых глаз. Над этой картинкой витало распятие, и над крестом, там, где Пилат прибил табличку «INRI»[18]18
Iesvs Nazarenvs Rex Ivdæorvm, то есть «Иисус Назарянин, Царь Иудейский». В русском и церковнославянском вариантах аббревиатура выглядит как І.Н.Ц.І.
[Закрыть], на фоне желтого знамени плыли слова «Никогда не забудем».
– Да, значит, вылетела прокладка. Нам повезло – у нас тут за углом большой магазин запчастей, и у них была эта деталь для двигателя девятисотки – что не всегда бывает. Иногда бывает нужно подождать. Но, в общем, хорошая новость – перебирать двигатель не придется. Плохая новость – охладитель попал в катализатор, и его нам тоже пришлось заменить.
Он положил передо мной счет. В итоговой строке стояла цена – 2500 долларов.
У меня вдруг заколотилось сердце.
– Предварительная оценка была девятьсот долларов. Про каталитический конвертер мне никто и слова не сказал.
– Мы говорили. Не могли не сказать.
– Извините, ээ… Джон, мне сегодня утром звонили, сказали про вылетевшую прокладку и что мне все обойдется в девятьсот долларов.
– Вы помните, кто вам звонил?
– Мужчина какой-то. Имени не помню.
– Я говорил с Жасмин. Насчет того, чтобы потом дала вам знать.
– Ну, так она этого не сделала. А если бы сказала, я бы ей ответил: не надо этого ремонта. Нет у меня двух с половиной тысяч.
– Сейчас мы это выясним, – сказал он и обернулся к двери: – Жасмин! Жасмин! – крикнул он.
– Ну, короче говоря, у меня нет денег оплатить этот ваш ремонт. Так что давайте вернем на место старый конвертер и…
– Ну нет, мы так не делаем. Вы отсюда на этой малышке не уедете без нового конвертера. Это даже законом не разрешено с тем выхлопом, что она будет давать.
– Она еще пока техосмотру не подлежит, и я не думаю, что это проблема…
– Не важно. У нас так не делают, – ответил он самодовольно.
– Звали, мистер Марек?
В дверях стояла женщина из приемной, уперев одну руку в бок, другой опираясь о косяк. Она была в желтой мини-юбке и белых туфлях на каблуках.
– Жасмин, мы этому джентльмену звонили по поводу его катализатора? Помнишь, мы перед ланчем об этом говорили. Ему надо было позвонить и сообщить новую цену.
Услышав эти слова, она пискнула, рука метнулась к открытому рту, глаза вдруг раскрылись широко – мне показалось, изображая стыд.
– Ох, нет… простите меня, мистер Марек, я забыла!
– Жасмин! – жестко произнес он.
– Тут столько всякого было в обед, мистер Марек… доставка эта, и Мартин еще ходил на склад запчастей…
– Жасмин, это не оправдание.
Разговор звучал заученно – как протокол, который они оба слишком хорошо знали. Женщина обернулась ко мне.
– Вы меня простите, мистер… Я так виновата, я вам не позвонила, – продолжала она тем же виноватым тоном.
Я не ответил.
– Так что я не знаю, как нам тут быть, – сказал Джон, когда Жасмин вышла.
– Не знаю, что вам сказать, мистер Марек. Вы мне выставили лишних тысячу шестьсот долларов, которых у меня нет. И вы меня не спросили…
– Ну, да, тут вина Жасмин.
– Пусть будет Жасмин, не мое дело.
– А зачем так грубо?
– Грубо? Может быть, грубость в том, что я до сих пор не слышал ваших извинений?
Джон отложил сигару в пепельницу, выпрямился на стуле. Он отметил этот выпад и парировал его с поразительным апломбом:
– Простите, что Жасмин забыла вам позвонить. Это наш косяк. Но дело в том, что если бы я знал, что вы не желаете заменять катализатор, мы бы вас попросили забрать вашу машину. Скорее ад замерзнет, чем я позволю своим ребятам ставить новую прокладку в двигатель с таким вот катализатором. Нет, сэр!
Я не знал, что тут сказать. Он вывернул все так, что его очевидный рэкет стал историей об аморальности езды с дефектным каталитическим конвертером – как мой отец ездит годами.
– Да, сэр. Я с удовольствием придержу вашу машину на данный момент, пока вы решите, что вы хотите, чтобы мы с ней сделали…
– Я хочу только одного: чтобы вы сняли этот новый конвертер. Я хочу, чтобы мне отдали мою машину. И я заплачу вам только за ту позицию, которую я утвердил. Вот тут, – я показал на счет. – Вот чего я хочу.
Он остался невозмутим.
– Я же вам уже сказал, мы так не делаем. Не думаю даже, что у нас этот старый конвертер сохранился. Обычно я их отправляю в другую мастерскую, где с них обдирают металлы, представляющие ценность.
– Вы не получили моего согласия, Джон, и произвели ремонт без него. Теперь вы говорите, что уничтожили мой конвертер и отправили его в утиль. Может быть, стоит обратиться к кому-нибудь, кто нам поможет разобраться, насколько законно то, что вы тут делаете.
– И кто бы это мог быть?
– Может быть в этом разберутся соответствующие власти? Как вам такая идея?
– Вы имеете в виду полицию? Абсолютно не возражаю. – Он наклонился и подвинул мне телефон. – Полицейский участок на быстром наборе, вторая кнопка. Я ею часто пользуюсь, там у меня жена работает, – сказал он, снова выпрямляясь.
Он соврал? У него вообще жена есть? Кольца на пальце нет. Но руки в смазке, так что, может быть, он его снимает на работе. Интересно, что думает его жена об этом жутком выцветшем снимке влажной женской промежности у него за спиной. Или об этой разодетой большезадой секретарше, сидящей на телефоне – и наверняка не только, – и с такой радостью исполняющей свою роль в этом ремонтном рэкете. А кто этот человек, погибший в башнях? У него глаза как у Джона – и, кстати, у его же племянника. Это его брат? У патрульного в этом теракте погиб отец? Вот почему он читает книгу Ларри Райта?
Но какое это все вообще имеет значение? Моя машина у этого человека, я – мусульманин с чудным именем. Есть у него жена, работающая в полиции, или нету, но племянник у него точно там есть, и именно этому племяннику я соврал накануне. Ага… я упоминал, что у него полицейский участок на быстром вызове?
Джон наблюдал за моими колебаниями, а я, не потянувшись за трубкой, встал.
– Мне надо позвонить, – сказал я коротко.
Проходя мимо Жасмин, я увидел, как она сверкнула улыбкой, приподняв плечо и склонив к нему голову. Этот жест соблазнения на меня никак не подействовал.
Выйдя наружу, я не стал звонить адвокату. У меня нет знакомых адвокатов, а позвонил я в «Уэллс Фарго». В этом банке у меня было две кредитных карты, и обе израсходованы по максимуму. Недавно я порвал письмо, где мне предлагали увеличить кредитный лимит на одной из них. Письмо это меня взбесило своими жизнеутверждающими клише вроде того, как важно иметь средства на самое главное. В шапке письма – фото прекрасной смешанной пары, держащейся за ручки на фоне заката в Долине Памятников. Я тогда нуждался в деньгах – я всегда в них нуждаюсь, – и соблазнился начать читать мелкий шрифт в поисках подвоха. И наконец нашел, что искал: пункт, объясняющий, что я, принимая увеличение кредитного лимита, соглашаюсь, чтобы на любой отрицательный остаток начислялись 22 процента.
Письмо я разорвал пополам, потом еще раз. И еще раз. И еще раз, порвал на такие кусочки, что уже пальцами не ухватить и мельче не порвать. До сих пор не понимаю, почему это конкретное приглашение себя ободрать проникло мне под шкуру глубже обычного, но так было. И вот едва ли месяц прошел, я стою и жду, пока мой звонок будет отслежен или записан для повышения качества обслуживания.
– Здравствуйте, мистер… Ах-а-пана?
Голос женский, с некоторой задержкой, отработанный тон звучит скорее как голос робота, а не человека.
– Как вы сказали? Аквапанна?
– Ой, простите. А как надо произносить?
Что я вообще делаю? Если я буду ее оскорблять, чем это мне поможет? Я заставил себя засмеяться и обернуть все в шутку.
– На самом деле Ахтар, но у вас получилось достаточно похоже. А то, знаете, меня как только не называли – и Ираном, и Йодой.
– Йодой? Это здорово, мистер… Ах-тар, правильно?
Намек на теплоту в ее голосе придал мне уверенности.
– Да, – ответил я, отправляя теплоту в обратный путь.
– Так чем я могу быть вам полезна?
Я объяснил ситуацию – застрял в Скрэнтоне с неожиданным ремонтом, потом спор, необходимость вернуть машину. Напомнил про полученное мною письмо с предложением увеличения кредита. Я надеюсь, сообщил я, что предложение еще в силе.
Слышно было, как она стучит по клавишам. Потом пауза.
– Вы не против, я поставлю разговор на удержание? – спросила она.
– Конечно, – ответил я.
Вернулась она с хорошими новостями. Ее начальник утвердил повышение кредита на две с половиной тысячи долларов. Оно вступит в силу немедленно для оплаты ремонта. Я слушал, как она тараторила условия нового соглашения. Мне сообщалось то, что я уже знал: на баланс моей карты – что-то севернее пятнадцати тысяч, – теперь будет накручиваться двадцать два процента. Я мог бы съездить на такси к местному акуле-ростовщику и сэкономить денежки. Когда она отбарабанила стандартные условия, я глубоко ее поблагодарил и повесил трубку.
Откровение (своего рода)
Я вернулся на восемьдесят первое шоссе, направляясь на юг, и сразу по въезде в штат Нью-Йорк у меня зазвонил мобильник. Звонила мама, она тревожилась. Отчего я вчера не позвонил? Я извинился, рассказал, что была неприятность с машиной. Волновать мать я не хотел. Но отец услышал о неприятности и взял вторую трубку.
– Что там было с машиной?
– Головная прокладка вылетела.
– Ведро с гайками. Я ж тебе говорил – выброшенные деньги.
– Я помню, па.
– Сколько с тебя содрали?
– Пусть тебя не волнует.
– Сколько?
– Милый, ответь ему, – попросила мать.
– Народ, все путем.
– Прокладка может хорошо влететь, – сказал он.
– Так и было. Но вы все равно не переживайте.
Он не отставал:
– Бета, ты просто мне скажи, во что тебе все обошлось. Мы можем помочь.
– Все нормально. Люди, ради бога, я знаю, что вы хотите помочь. Вы мне и так здорово помогаете. С этим я должен разобраться сам.
– Ладно, – тихо сказала мать.
Отец тоже был тих.
Я мог протестовать сколько влезет, но я все равно знал: они слышат в моем голосе нужду, слышат беду. Я знал, что они хотят от меня еще что-нибудь услышать. Но что им рассказать? Что я растерян, разорен, что ощущаю постоянное унижение и враждебность в той единственной стране, которую вообще знаю; в стране, где я все меньше ощущаю себя своим, сколько бы я ее ни узнавал? А смысл рассказывать? Мой отец увидел бы в этом шанс процитировать Тони Роббинса или Роберта Кийосаки, стал бы меня поучать, что единственные препятствия, которые стоит воспринимать серьезно, – это те, что воздвиг на своем пути я сам. Мать все это время молчала бы, и это молчание стало бы раздражать отца, он бы разошелся и в конце концов перешел бы к обвинениям. Потом, оставшись одна, она бы мне перезвонила и стала бы соглашаться, жаловаться, сочувствовать, обещала бы мне, что будет больше молиться за меня на ночь, – и, конечно, напомнила бы мне, что если мне нужно какое-то время пожить вне города, моя комната всегда для меня свободна. Ложные упреки, как бы ни были они правдивы, и тщетная нежность, как бы ни была она утешительна. Нет, не было смысла.
Закончив разговор, я поехал дальше в тишине. Бурчали по асфальту колеса, повизгивал ветер в треснутом окне. И внутри себя я тоже что-то слышал: там выкристаллизовывался суровый рокот накатывающей правды. Еще час я ехал до границы города, и за этот час у меня созрело решение: я перестану притворяться, будто чувствую себя американцем.
V. Риаз, или торговец долгом
Из Скрэнтона я уехал, задолжав больше, чем мне предстояло заработать за последующие два года, но решению, к которому я пришел по дороге домой, предстояло дать свои плоды: я вскоре начал серию работ, основанных на моем новообретенном нежелании делать вид, будто меня полностью устраивает моя страна и мое в ней место. Парадоксально, что эти работы в конце концов и открыли мне мой путь писателя в моем американском отечестве и привели к успеху, который принес мне достаточно денег, чтобы оплатить долги и начать все же каждый месяц сводить концы с концами.
Но Скрэнтон, как оказалось, еще со мной не закончил.
Через девять лет этот мрачный закуток «Штата Квакеров»[19]19
Штат Пенсильвания.
[Закрыть] сыграл свою роль в том, что я стал куда богаче, чем вообще имел право быть, и без малейших усилий с моей стороны. Я не сделал его местом действия ни одной своей нашумевшей пьесы или книги, я не унаследовал участка богатой углем земли, не купил выигрышный лотерейный билет на местной заправке в очередном бегстве от цивилизации через долину Лакаванна. Нет, богатым меня сделал Риаз, а Риаз был из Скрэнтона. Из того, что мне удалось узнать, проведенное там детство доставило ему не больше приятных ощущений, чем мне мой проезд, хотя степень его враждебности к этому городу меня поразила. Я знаю, что тут я забегаю вперед, но история Риаза заставила меня задуматься: не относятся ли сказанные однажды слова Уильяма Гэддиса о том, что писателю для поддержки воли к писанию нужен достаточный запас злости, также и к человеку, добывающему свой первый миллиард? Может быть, и да. Может быть, нет способа сделать в этом мире что-то значительное, не имея злости. Так или иначе, а мне все еще трудно постичь, как кто бы то ни было может так долго таить злобу, поддерживать столько лет этот вид сосредоточенной ярости, необходимой для выполнения такого тщательного плана мести, какой осуществил Риаз против своей родной земли.
Перед тем, как рассказывать дальше, я должен прояснить один момент:
Да, то, что сделал Риаз, дало мне богатство, но я ничего об этом не знал – в смысле, до тех пор, пока уже ни я, ни кто-либо другой не могли ничего сделать, чтобы этому помешать.
1.
Осенью 2012 года меня представили некоему Риазу Ринду, основателю уолл-стритского хеджфонда с названием «Авиценна», названного по имени средневекового мусульманского энциклопедиста Ибн-Сины, чьи рукописи Ринд коллекционирует много лет. (Еще он коллекционирует редкие сорта кентуккийского бурбона и японского виски). Если его имя вам смутно знакомо, вы, наверное, слышали его в конце какого-нибудь эпизода передачи, «которая стала возможной» благодаря фонду, носящему его имя – «Риаз Ринд филантропик траст», – созданному, чтобы «менять тон разговоров и улучшать жизнь». Разговоры, тон которых он хочет изменить, – это разговоры об исламе, а жизнь, которую он хочет улучшить, – жизнь мусульман. С учетом масштабности такой конечной цели можно сказать, что формулировка на самом деле очень скромна: Риаз не сдерживает себя, восхваляя Шелдона Адельсона – сиониста, воротилу игрового бизнеса и «делателя королей» республиканской партии, – или, по крайней мере, восхваляя беззастенчивое отстаивание Адельсоном еврейских интересов. Как и Адельсон, Риаз желает определять не только национальную политику, но и состав правительства, что, по его мнению, есть для нас, мусульман, единственный способ избавиться от неприязненного отношения. Вот на какой приз он нацелился. И если у кого-то из тех, кого я знаю, и есть на него шансы, так это Риаз.
Нас познакомили в ту осень, потому что в Нью-Йорке ставили мою пьесу – ту самую работу, о которой я говорил выше, и в этой пьесе есть диалог, слегка переделанный из моего телефонного разговора с матерью после смерти Латифа. Эта работа была второй из появившихся в результате моего «Скрэнтонского откровения». На главную роль был выбран американский комик мусульманского происхождения, один из первых, прорвавшихся к известности, человек, заработавший внимание национального масштаба своим регулярным участием в популярной вечерней передаче. (Я его буду называть Ашраф). Многочисленные поклонники Ашрафа неожиданно узнали, что он – чудесный драматический актер, и ажиотаж с билетами в последние недели представлений – перекупщики брали больше тысячи двухсот долларов за место – я отношу на счет его исполнения роли пакистано-американского юриста в корпорации, жизнь которого раздирается на части конфликтом внутренних лояльностей. На страницы «Пейдж сикс» спектакль попал не один раз, а два, и тогда в зале стали появляться знаменитости: Салман Рушди, Тайра Бэнкс, Черри Джонс, Джон Стюарт, Конни Бриттон, Уильям Херт. Приходили члены саудовской королевской семьи. Являлись Челси Клинтон и Хума Абедин. В мужском туалете я ждал возле умывальника, пока вымоет руки Стивен Спилберг. В результате я пролил сельтерскую воду на кроссовки Тима Гайтнера. Вспоминаю один сюрреалистический день за две недели до окончания представлений, когда я – сперва в автобусе, потом на улице и наконец – в «Старбаксе» в Ист-Виллидж услышал три разных беседы про «эту новую пьесу с комиком-мусульманином», которую, как выяснилось, никто из говоривших на самом деле не видел. Все они интересовались, как достать билеты.
Риаз услышал про этот спектакль от служащего своего фонда, аналитика с пакистанскими корнями по имени Имран. Ему спектакль понравился, и он дал себе немалый труд добыть нелегальный экземпляр пьесы. Этот экземпляр циркулировал по офису, где работали еще десятка два человек из Южной Азии, и в конце концов попал к Риазу. Риаз как-то утром сел за свой стол с текстом, и, как он мне потом говорил, через семьдесят минут, закрыв последнюю страницу, взял телефон и позвонил не знакомому перекупщику – перекупщик не мог бы ему дать того, что он хотел, – а в офис развития театра. Вот почему мне пришел мейл, где меня просили увидеться с возможным жертвователем, который предлагал двадцать тысяч долларов за места для почетных гостей и визит за кулисы.
Был дождливый вечер начала ноября. Мы с несколькими актерами пили чай в зеленой комнате после спектакля, когда в двойные двери, придержанные кем-то из работников театра, вошел крупный лысый мужчина в бежевом габардиновом пальто и оливковых резиновых сапогах. Кленовая рукоять – набалдашник зонтика светилась в его руке зеленовато-коричневым. Я сразу узнал в нем пакистанца, не индийца, по светлой буровато-коричневой коже, острому носу, широким влажным глазам, обрамленным невозможно длинными ресницами. Что-то почти животное было в той четкости, с которой он шел к нам, в той мощной, цельной живости его движений, излучаемой, казалось, каким-то невидимым источником внутри. Мягкая уверенность – такое впечатление создавали прищур зеленых глаз и понимающее пожатие толстых пальцев, когда мы поздоровались и он представился.
– Риаз Ринд, – сказал он с теплой доброжелательностью.
И когда он повернулся высказать актерам свои поздравления, меня поразило в нем что-то гномье, несмотря ни на относительную его молодость и адекватный рост, – да и пробивающаяся щетина на нижней половине лица никак не сошла бы за бороду. Не могу сказать, не костюм ли это скрывал непропорциональную ширину, создающую яркое впечатление надежной солидности.
– Я два года работал у «Скаддена и Арпса», – сказал Риаз, обернувшись ко мне. Именно в этой нью-йоркской юридической фирме работал мой главный герой, хотя, естественно, я ей дал другое название. – И я все знаю про то, через что пришлось пройти вашему герою. Но какова игра! Я понятия не имел, что Ашраф такой хороший актер. – Он обернулся к остальным: – Он здесь? Я бы с удовольствием его поздравил.
– Еще у себя в гримерке, – недовольно ответила Эмили – актриса, играющая в пьесе белую жену Ашрафа, имеющую самые лучшие намерения. – Лосьон с ног снимает.
Я объяснил Риазу, что Ашраф перед спектаклем накладывает увлажнитель – в первом действии почти все время в трусах и всегда волнуется, чтобы его ноги цвета умбры не казались слишком пепельными. От этого не раз задерживалось поднятие занавеса в начале.
– Да, ноги у него отлично выглядят, – сказал Риаз.
Эмили посмотрела на него, склонив голову набок, и густая путаница рассыпавшихся после спектакля волос стала похожа на каштановую швабру. Я подумал, что вижу, как она отметила то же интересное притяжение, не имеющее очевидного источника.
– Я вас перебила; повторите, пожалуйста, как вас зовут?
– Риаз. Риаз Ринд.
– А меня Эмили.
– Очень приятно, Эмили. Еще раз скажу – какая удивительная работа! Я серьезно.
– Вы не могли этого не сказать, но все равно спасибо.
– А как вы определили, что это у Скаддена? – спросил я.
– Наверняка это могли бы быть еще полдюжины юридических фирм города, – ответил он. – Но партнер, наезжающий на стажера насчет Израиля… Я там был, я эту сцену видел. Ушел оттуда за пять лет до одиннадцатого сентября, так что мне не было настолько плохо. Но письмена на стене уже были. Я все подсчитал – и ушел.
– Подсчитали? – спросила Эмили.
Он быстро оглядел комнату, будто замеряя нашу возможную реакцию на то, что он собирался сказать:
– Поддержка Израиля была негласным правилом. Вот так, как это в вашей пьесе. Я даже подумал, не работали ли вы там сами – или знали оттуда кого-нибудь.
– У меня есть друг, – ответил я. – Который вообще-то еврей.
Он кивнул:
– Это было ясно. Никто там не продвинется, если у него есть хоть что-то напоминающее чуть отклоняющуюся точку зрения на Израиль. «Чуть отклоняющаяся» – это значит «хоть в чем-то критическая». В смысле, если вы не еврей. И даже если еврей.
– Вы мне будете рассказывать, – фыркнула Эмили, подняв стакан с виски в пародии на тост. Никто не засмеялся.
– Но… я в том смысле, что у нас у всех есть взгляды, которые мы обсуждать не готовы. Так ведь? У меня, я знаю, есть.
– Что я терпеть не могу мужчин? – сказала Эмили, отпивая из стакана.
Риаз улыбнулся:
– Это жестко.
– Хм. Если бы я только могла говорить это чаще.
Ее заинтересованный взгляд задержался на нем.
– Всех мужчин? Да, Эмили? – спросил раздраженный голос. Это был тощий, давно страдающий Эндрю, один из актеров спектакля, лысеющий британец с кривыми зубами. На первых репетициях он запал на Эмили, и после случившегося у них однажды, по слухам, быстрого контакта в перерыве репетиции, стал забрасывать ее потоком все более холодно встречаемых стихов. (Я их видел, они были ужасны). Она просила его перестать, но он не переставал. Пришлось вмешаться режиссеру и пригрозить его уволить. – И даже собственного отца?
– Отца в особенности, Эндрю. Ты должен был бы знать.
– Откуда?
– Потому что я тебе говорила: ты очень на него похож.
Она отвернулась и выпила снова.
Эндрю злобно уставился в ее профиль, щеки у него загорелись. Потом он встал и вышел.
Я посмотрел на Риаза и увидел у него на лице выражение, которое мне предстояло видеть еще не раз в последующие годы, когда я узнал его лучше: чуть-чуть приподнят подбородок, губы сомкнуты, пустой изучающий взгляд выражает удовлетворение без удовольствия. Тогда я этот взгляд не расшифровал, но потом понял: он надеялся на раздрай, он питался раздраем. Сеять конфликт и смотреть на катастрофу – это был его образ жизни. Для него все подлежало торгу – это мне тоже еще предстояло открыть, – и не только потому, что он практически все свое время заключал сделки. Я думаю, он нашел свой метод работы частично из-за той скрепляющей простоты, с которой воспринимал жизнь как таковую. Это все было очень просто: бери все, что хочешь, применяя любые средства, для того необходимые. «Это все прекрасно, когда тебе нужны предметы, – сказал я ему однажды в обед за бургерами в «Шейк Шак». – Но разве таким образом действий можно добиться хороших отношений?».
– Например, каких? – спросил он.
– Например, дружбы, – ответил я.
Секунда прошла, прежде чем улыбка на его лице открыла свою полную, польщенную природу. Вот тут до меня дошло, что даже тут работала тактика: он нашел способ заставить меня сказать то, что надеялся услышать, а именно – что для меня ценна его дружба. А вот ответ его ни в малейшей мере дружелюбным не был:
– Дружба – великая вещь. Но она никогда еще никого не сделала миллиардером.
2.
Встреча с Риазом в театре была короткой. Вскоре после вспышки Эндрю явился из своей гардеробной Ашраф, а потом пришла пора менеджеру сцены запирать здание. Эмили предложила всем перебраться в бар на углу, я извинился. Уже три недели каждое утро в пять тридцать я просыпался со звучащим в голове диалогом, готовый его записывать. Мне не хотелось, чтобы долгий вечер или выпивка помешали этому потоку.
Через два дня я услышал от Эмили, что вечер закончился у Риаза дома. В тот день я заглянул в театр между представлениями и застал Эмили в дверях ее гардеробной. Увидев меня, она махнула мне рукой, подзывая, с лукавой улыбкой. Ее подруга Джулия – я ее видел до того, красавица с несколько волчьим лицом и волосами цвета воронова крыла, – сидела у зеркала с полным стаканом янтарной жидкости, которую смотрела на свет.
– Даже на вид будто в нем золото, – сказала Джулия, поднося стакан к губкам.
Эмили погрузилась в кресло и смотрела, как Джулия смакует напиток, и на ее лице все сильнее разворачивается восхищение, будто она не в силах поверить ощущениям. Она недоверчиво покачала головой и протянула бокал обратно подруге. Эмили его взяла, отпила, облизнула губы, тоже покачивая головой от восторга и не в силах поверить. Потом протянула стакан мне.
Где-то лет за пятнадцать до того, в середине девяностых, я как-то оказался на ужине в Верхнем Ист-Сайде, где открыли двухквартовую бутыль «шато-марго» урожая 1959 года – к бараньей ноге, главному блюду, – и где я, попробовав вино из налитого мне бокала, наконец понял логику затрат тысяч долларов на бутылку какого-то питья. Я не знаток. Я не могу отличить ягодную нотку от шоколадного букета или различить намек на весенние цветы, который уловила моя соседка по столу, возникающий, как она сказала, когда вино оказалось в бокале. То, что испытал я, было, вероятно, тем не менее замечательно для такого девственного вкуса, как мой. У меня на языке вино почти волшебным образом исчезло, сменившись чистым ощущением, поглощенным соединением богатых и темных намеков, вкрадчивой горечью, умеренным еле слышным эхо чего-то, бывшего когда-то сладким, округлившимся и собравшимся ныне – нарастающее, развивающееся ощущение, открывающее тот идеал, на который, как теперь ясно, постоянно указывали мои прежние встречи с красным вином. Но примечательнее, чем ощущение развоплощения, было само это развоплощение: помимо моей воли происходящая сублимация жидкости в чистое вкусовое чувство, гладкий переход в нематериальное, что ощущалось, откровенно говоря, как нечто метафизическое.



























