Текст книги "Элегии родины"
Автор книги: Айяд Ахтар
Жанры:
Биографии и мемуары
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 21 страниц)
Я не очень верил, что этого одного хватит, но сказал, что интересно будет попытаться.
Наш разговор закончился, когда показался поворот на Элм-Брук. Моросящий ровный дождик шел еще от самой границы Висконсина, и здесь, где съезд с шоссе и дорога в город были вымощены бежево-серым с искрой бетоном, мокрая поверхность сверкала под уличными фонарями. Центр города был в двух милях под уклон, а полицейский участок находился рядом с железнодорожной насыпью, в здании, где размещалась еще и местная библиотека. Я заехал на свободное место рядом с единственным припаркованным полицейским автомобилем перед зданием и вышел как раз под гудок проезжающего товарняка.
Внутри здания стук колес проезжающего поезда звучал неожиданно близко, вплывая в открытое зарешеченное окно камеры, где похрапывал, лежа на боку, мой отец, укрытый одеялом с эмблемой «Грин-Бей пэкерз». Камера была просторной и чистой, из мебели были только нары из полированного дерева, где спал мой отец. Бенджи отпер дверь, распахнул ее и зашел. Склонился возле нар и осторожными прикосновениями стал будить отца. Тот проснулся, что-то буркнул, повернулся, поднял голову. Заспанные глаза подозрительно прищурились, когда он узнал Бенджи, потом вдруг расширились в тревоге, когда он увидел меня, стоящего за решеткой. Вид у него был, подумалось мне, как у испуганного ребенка, беглеца из дома.
– Привет, па, – сказал я осторожно, надеясь его успокоить, но он лишь вздохнул и снова уронил голову на нары.
– Теперь я могу идти? – спросил он с напором, задиристо. Бенджи промолчал. – А? Я спрашиваю, я могу уйти?
– Вы свободны. И раньше были свободны – просто некому было вас отвезти домой.
– Где моя машина?
– Возле казино.
– Вы меня разлучили с моим транспортным средством?
Я бы рассмеялся над этим вопросом, если бы не слышал в нем вполне искреннего возмущения. Абсолютно ясно было, что он еще пьян и не очень соображает.
– Просто сделал так, чтобы вы ни себе, ни кому-нибудь другому не навредили, доктор.
– Ну-ну, добрый самаритянин, понимаешь, – буркнул отец.
– Па, может быть, тебе хочется сказать Бенджи спасибо за то, что он тебе помог? Все ведь могло бы очень плохо кончиться, если бы…
– А ты откуда знаешь, а? Ты там был? Я тебя не видел. Я тебя вообще больше не вижу.
– Док… – мягко вмешался Бенджи.
– Ладно, ладно. Все нормально. Спасибо тебе, Бенджи. Спасибо, что унижаешь меня на глазах у моего сына, который считает себя лучше всех, потому что он теперь знаменитый. Но я тоже не кто-нибудь!
– Пап…
– Я и знаменитостей лечил. Я был врачом королей! Ты это знаешь, Бенджи?
– Вы говорили, док.
– Королей!
– Значит, я пойду принесу ваши вещи, – сказал Бенджи. – И отпущу вас, джентльмены.
– А моя машина? – снова спросил отец, все еще не совсем в себе.
– Я займусь, пап. Не беспокойся.
Отец двинулся к двери камеры, все еще нетвердо держась на ногах. Бенджи повел нас вверх по лестнице. Я хотел взять отца за локоть, он сердито отдернул руку и ударился рукой о решетку. Ойкнул, выругался по-пенджабски «Бхенчод!» и потопал наверх к входной двери.
Я подошел к Бенджи у стола регистраторши, и он мне отдал бумажник и ключи отца.
– Ты прости, что он так себя ведет, – сказал я. – Смущается, и поэтому…
– Да брось, ерунда. По сравнению с тем, что мне тут приходится видеть, он просто котенок.
– Котенок-переросток.
– Как и все мы, м? – улыбнулся Бенджи. – А правда, что он был врачом Трампа?
– Он такое сказал?
– Сказал, что лечил его по поводу чего-то сердечного несколько лет назад. И что они друзья.
– Насчет друзей я не знаю, но да, он какое-то время был врачом у Трампа.
– Да, ничего себе. Может, завтра с ним поговорю всерьез.
– Поговори. И спасибо тебе, Бенджи. Ты очень по-человечески поступил.
– Удачи тебе на следующей неделе. С премьерой, в смысле.
– Спасибо, – сказал я, направляясь к выходу, и в дверях остановился: – Хочешь пойти?
– Куда? На твою премьеру?
– Приглашаю. В понедельник, тебя и Джесс.
– Ты уверен?
– На сто процентов.
– Я бы с радостью. Посмотрю свой график и сообщу тебе.
Выйдя на парковку, я увидел, что отец уже устроился на пассажирском сиденье. Я поехал домой. По дороге мы молчали и лишь на подъезде к дому я заметил, что он заснул и теперь пускал слюни, прислонившись к стеклу. Я разбудил отца и отвел его в гостиную, где помог ему лечь на диван, на котором умерла мать, и на котором он с тех пор спал каждую ночь. Когда я снимал с него туфли, он снова начал уплывать в сон, бормоча мое имя и что-то еще, чего я не мог разобрать.
– Что это ты сказал, па?
– Я скзал… если быыы онааа была м’ей дчерью, я быы то же сааамое…
Я ничего не понял.
– Если бы кто была твоей дочерью?
– Криистиина, – булькнул он.
Я стал снимать с него носки, он от меня отвернулся, бормоча в подушки. И вскоре опять стал похрапывать.
* * *
Кто такая Кристина и при чем тут допущение, что она могла бы быть его дочерью, я понял лишь утром, когда он рассказал мне об этом случае. Упоминание дочери смутило меня лишь потому, что я знал: дочь у него есть, моя единокровная сестра, о существовании которой я узнал два года назад в эпизоде одновременно абсурдном и невероятном, который уж точно заслуживает собственного подробного анализа. И все же, хотя я явно не проявляю ни стыда, ни раскаяния, делая из своих любимых – и себя самого – посмешище для публики после написания этой книги, я решил мою единокровную сестру Мелиссу (имя вымышлено) в это не впутывать (или почти не впутывать). Она молода, у нее толком не было отца (с нашим общим папой они не разговаривали несколько лет). Она все еще пытается найти себя и свой путь, и эта головная боль ей точно не нужна. Да, и внесу ясность в один вопрос перед тем, как приведу это кратчайшее из односторонних изложений:
Мы. Друг с другом. Не спали.
Это было в феврале 2016-го. Я оказался в самой глубине кабинки с алой обивкой на главном этаже какого-то стрип-клуба в Манхэттене. Трамп только что выиграл праймериз в Нью-Гэмпшире. Мы сидели с группой молодых мужей и холостяков, собравшихся на мальчишник нашего друга Ашрафа, актера и комедианта, игравшего главные роли в двух моих пьесах. Ашраф и другие гости разошлись по отдельным кабинетам ради шампанского и приватного танца (а вероятно, и чего-то большего). Едва одетая фигуристая молодая женщина обнаружила, что я сижу в обществе только своего стакана. Кожа у нее была не так темна, как у меня, в носу блестел гвоздик, а глаза были тонко подведены карандашом. Назвалась она именем Нур. Я не стал покупать у нее танец, но она все равно устроилась рядом со мной. Мне она показалась живой и резкой, не по годам зрелой (она сказала, что ей двадцать четыре) Мой интерес к ее выбору арабского сценического псевдонима навел ее на тему о сексуальных фетишах. Нур мне рассказала историю о своей подруге – тоже наполовину мусульманке, – которая занималась проституцией, помещая свои рекламные портреты в закрывающем лицо никабе на эротических сайтах. Мне показалось удивительным, даже анекдотичным, что у ветеранов войн США существует спрос на отыгрывание сексуальных фантазий с проститутками-мусульманками. Почти все они, говорила Нур, хотели трахать ее подругу в чадре. Я понял, к чему она клонит, и дал ей свою визитку. Через три дня она мне позвонила, и мы встретились в корейском ресторане в Мидтауне. Я сидел напротив нее и записывал примерно час, а она переключалась между своими историями о работе в индустрии секса и би-бим-бопом без говядины. Потом мы виделись еще два раза до того вечера, когда я оказался у нее в гостиной в Вудсайде и увидел на книжной полке рядом с ванной фотографию моего отца.
Остальное предоставляю вашему воображению.
В тот же вечер я пристал к отцу с разговором, который потряс его и кончился тем, что он бросил трубку. На следующий день он позвонил, шмыгая носом, смирный, покаянный, каким я никогда еще его не слышал. Он всегда собирался мне когда-нибудь сказать, говорил он, и сейчас он рад, что я наконец узнал. Он старался, объяснял он, поступать как можно лучше в сложившейся ситуации. Он любил жену, он любил любовницу, он любил обоих своих детей. Он был слишком слаб, чтобы сделать выбор, и мать Мелиссы, благослови господь ее сердце, никогда от него этого не требовала. Он всегда предполагал, что моя мать что-то подозревала, но – благослови господь ее сердце, – никогда не спрашивала. Слыша, как он выжимает из меня сочувствие, я ужасно разозлился, но сдержал эту злость. Я ему рассказал, что Мелисса зарабатывает стриптизом, что оказалось для него неожиданностью. Ей нужны деньги, чтобы продолжать учебу, сказал я. Он обещал послать ей, что может. Я, в конце концов, дал ей больше. В то же лето она вернулась в городской колледж учиться на стенографистку. И почти выучилась, и, да, все еще работает в стрип-клубе несколько вечеров в неделю. Даже если бы ей не были так нужны деньги, говорит она, она бы все равно не бросила, слишком привыкла к тому, что она называет «определенный градус внимания», которого ей нигде больше не получить.
* * *
Наутро после отцовской тюремной эскапады я обнаружил его на кухне. Он сидел за кухонным столом и изучал спортивную газету, опустив треснутые очки для чтения на кончик носа.
– Тебе чай сделать? – спросил он низким баритоном, отпивая из чашки. – Только предупреждаю: сахара нет.
– Ничего страшного, я кофе сварю.
– Кофе тоже кончился.
Я подошел к шкафу, вытащил стакан, налил в него воды из-под крана и сел напротив отца.
– Что вчера было? – спросил я.
Он пожал плечами, не отрываясь от газеты.
– Получил плохую весть, надо было как-то снять остроту. Ну, и увлекся несколько.
– Кажется, что ты это делаешь все чаще и чаще…
– Я совершеннолетний, – огрызнулся он. – И если я хочу выпить, то выпиваю.
Он перевернул страницу и сделал вид, что читает.
– Так что за плохие вести?
Он теперь поднял глаза от газеты, но не на меня. Сквозь раздвинутые двери кухни была видна парочка оленей, бредущая вдоль опушки на заднем краю двора. Один из них остановился, опустив к траве черный нос, другой вроде бы отвлекся на что-то в лесу. И вот тогда появился третий олень: самец с внушительными ветвистыми рогами.
– Как крысы, – сказал отец, отвлекаясь на них. – Никак от них не избавиться. В этом году залезли в сад и сожрали все под корень. Я даже посадил весь этот ревень, чтобы они сюда не лезли. И что мне теперь с этим ревенем делать?
– Можно пирог.
– Что?
– Пирог с ревенем, нет?
Он смотрел на меня, совершенно сбитый с толку:
– Это еще тут при чем?
– Прости, сдуру. Так что за плохая новость?
– На меня подали в суд. За врачебную ошибку.
– Кто?
Он отмахнулся от моей заботы, снял с носа очки.
– Да ничего нового. Это все тянется с четырнадцатого года. Адвокаты мне все говорили, что это дело закончится соглашением. Вчера был крайний срок. Соглашения нет, и теперь нам в суд идти на следующей неделе.
– И кто же подал на тебя иск?
– Родственники пациентки. Она была молодая, но она кормила семью. Ее муж инвалид, ранен в Афганистане, кажется. – Он снова замолчал. – Наука на моей стороне. Я это уже знаю, но мне все равно все об этом говорят.
– Так почему же юристы хотели соглашения?
– Судебные издержки, пресса, прочая головная боль. – Он сделал паузу и добавил: – Компания за последние два года проиграла два дела по врачебной ошибке. Руководство боялось сейчас проиграть третье.
– Но наука на твоей стороне? – спросил я.
Он кивнул и стал мне рассказывать историю Кристины. Когда он о ней говорил, что-то мелькнуло у него в глазах, живое и печальное. Описал он ее скупо – миловидная молодая женщина, два месяца беременности первым ребенком, напомнила ему, сказал он, некоторых девушек, с которыми я вместе рос в этих краях, – но эмоции, слышные в его голосе, когда он о ней говорил, подтолкнули меня в тот же день позднее поискать ее изображение в сети. Я нашел фотографию – она стоит рядом с учениками на одном из своих уроков музыки. Лицо скорее круглое, чем овальное, обрамленное двумя волнами разделенных пробором волос до плеч, нос большой, римский, чуть закругленная переносица разделяет необычно широко расставленные глаза. Я нашел и фотографию на ее надгробье, где в граните были вырезаны не только имя и даты, но и картинка: рогатый самец-олень возвышается над лениво пасущейся оленихой.
3.
Дело «Лэнгфорд против “Релайант”» слушалось в следующий понедельник в суде округа Ла-Кросс под председательством судьи Элизы Дариус. Выбор присяжных и вступительные речи я пропустил из-за своего спектакля в Чикаго. Премьера прошла отлично. Был Бенджи с женой. «Очень тонкая штука, – сказал он мне, уходя. – Хотя я так и не понял, что ты хотел, чтобы я думал об этом парне». Рецензии на следующий день были столь же амбивалентны. Захватывающе, но испорчено злоупотреблением стереотипами – примерно так я бы охарактеризовал общее впечатление критиков. Какие именно стереотипы имелись в виду, никто особо ясно не сформулировал. Критикам хотелось персонажа-мусульманина, которого приводят к доблестным делам безупречные мотивы, им не надо было, чтобы измученный, мелочно-мстительный антигерой столько торчал в центре сцены в этот вечер. В нашу эпоху, все более и более лишенную политических тонкостей, мусульмане – всего лишь малая посылка социального силлогизма, который сформировал принадлежащую нашей американской нации гневную теорию угнетенных: ты либо на стороне жертвы, либо ты против нее. Мусульмане – жертвы. Следовательно, ты можешь быть либо за мусульманку, либо против. И наплевать что ты сам мусульманин. Искусство, как и все остальное, тонуло в приливной волне вездесущей злобы. Подлинность стала измеряться в децибелах. Любое высказывание, любой выразительный жест читались как присяга на верность какому-то четко обозначенному кредо. Политика представительства доминировала, ее все больше ошибочно принимали за поэзию нарративного толка. Одна обозревательница заметила, что оставила даже ту малую надежду, что когда-то лелеяла, будто я смогу когда-нибудь уйти от этого «постоянного парада гран-гиньольных карикатур на мусульман, вопящих, неистовствующих, отвергающих то, что обещает Америка». У нее, писала рецензентка, есть друзья мусульмане, и они любят эту страну не меньше, чем она сама. Мне никогда не приходило в голову, что джингоизм – пусть и в самом тонком своем проявлении – входил в мои должностные обязанности.
Во вторник мой пригородный рейс из Чикаго в Ла-Кросс опоздал, и я приехал только в одиннадцать вечера. Регистрируясь, я услышал голос отца из бара отеля. Заглянув туда по дороге в свой номер, я увидел, что он навалился на стойку и смотрит, как бармен наливает ему двойной «бушмиллз». Чистый. Отец обернулся, увидел меня и просиял.
– А это мой сын! – объявил он, слез с табуретки и, шатаясь, двинулся заключить меня в объятия. От него разило виски. – Мой чудесный, прекрасный сын! – звенел он заплетающимся языком, представляя меня бармену – коренастому бородачу где-то лет под тридцать. – Знаменитый он теперь. Куда знаменитее своего отца.
– Пап…
– Отцеубийца. Так это называется? Это ты, бета. Ты меня убил.
Я сделал вид, будто все это игнорирую.
– Простите, сэр, – сказал я. – Ему сейчас очень тяжело…
Бармен покачал головой; видно было, что все это его не волнует ни в малейшей степени.
– Мне ваш па все уши прожужжал о вашем успехе. Работает теперь с голливудскими звездами, сказал. Это, должно быть, классно.
– Ну, на самом деле, я не работаю в Голливуде, хотя…
Внезапная гневная гримаса отца смотрелась клоунской.
– Нет, работаешь! – заорал он. – Работаешь ты в Голливуде! Свое телешоу пишешь. Зачем ты ему врешь?
Надо было плеснуть в него холодной водой:
– Пап, я там работал, а потом меня уволили. Ты этот момент забыл?[34]34
После трех лет непрерывных предложений из Тинзелтауна [букв. «город мишуры», ироническое прозвище Голливуда – прим. перев.] я наконец сдался. Работа состояла в экранизации французского детективного романа, где один из протагонистов был мусульманином. Продюсерша, которая меня убедила принять участие, была, как и я, ребенком пакистанских иммигрантов. На этой работе она не удержалась и полугода. После ее увольнения я стал получать со студии предложения ввести дополнительную сюжетную линию с террористом. Я отказался, и меня уволили. (Прим. авт.)
[Закрыть]
У него лицо опало, улыбка исчезла, и на измученном лице вдруг отразилось тяжелое настроение, которое, как я понимал, и прикрывала эта беспечность.
Опустошенный, он отошел к своей табуретке.
Я подписал его счет и увел отца в холл к лифтам, провел к себе в номер, налил чашку воды и заставил его ее выпить перед тем, как идти в туалет. Когда я вышел, он смотрел «Си-Эн-Эн». Накануне было тридцатилетие того дня, когда Сенат не утвердил Борка верховным судьей, и канал все еще крутил свою передачу о наследии этого человека.
– Не хочу я слушать эту всю чушь, – сказал отец, направляя пульт, чтобы переключить канал.
– Нет, пап, оставь. Хочу это посмотреть.
– Древняя история, – сказал он.
Я сел на кровать и стал смотреть, удивляясь, что в передаче ни разу не было упомянуто то, что, как я теперь понимаю, стало истинным воздействием на Америку этого человека – Робеспьера потребительского антимонопольного движения. Отец налил себе еще стаканчик виски из мини-бара и сел обратно на кровать. Когда эпизод кончился, он отключил звук на рекламу и начал сбивчиво пересказывать мне унижения того дня: откровенная ложь в начальном заявлении истца, коллеги-врачи, даже не соизволившие позвонить, оскорбительное сообщение в голосовой почте от кого-то, кого он назвал «Квеакер Оутс». С ним обращаются просто как с уголовником, жаловался он, а единственное, чего он хотел, так это помочь той девушке. «Я бы поступил так же, будь она моей собственной дочерью», повторял он как рефрен, уже засыпая.
На следующее утро: вода, яйца всмятку с доставкой в номер, таблетки от головной боли. Я провел его по коридору к нему в номер и подождал, пока он примет душ. Он ворчал и жаловался, пока я облачал его в синюю рубашку и черный костюм. Такую одежду выбрала Ханна, его главный адвокат. Черное – для всех ее подзащитных врачей, сказал мне отец, вопреки опытом проверенному правилу судебного зала. Черное есть признак статуса и авторитета и вызывает у присяжных отчуждение, но в случае врачебных ошибок авторитет и есть именно то, что стремится подорвать команда истца, так что черное в данном случае лучший выбор. Это театральное действо, и костюм должен соответствовать роли, говорила Ханна. Отец дал мне галстук, который она с собой привезла, – с простым темно-синим узором.
– Она хороший юрист и хороший человек. Я ей сказал, что ты приезжаешь, она хочет сегодня с нами поужинать. Если ты можешь.
– Конечно, могу.
Он рассеянно кивнул. Я видел, что он чувствует себя беззащитным.
– Не слишком туго, – сказал он тихо, когда я сдвинул узел к его выпирающему кадыку. И я заметил, что у него губа начинает дрожать.
– Пап, – сказал я и попытался его обнять, но он мне не дал.
До суда было десять минут пешком. Когда мы туда дошли, отец сумел как-то справиться со своим беззащитным состоянием, хотя Ханна, увидев нас на третьем этаже возле дверей в зал суда, на это не купилась. Это была энергичная женщина с умными глазами, которые сейчас безжалостно осматривали отца. Он нас представил, она тепло пожала мне руку. Отец побрел в туалет, и когда он скрылся из виду, Ханна сбросила свою оптимистичную маску.
– Ужасно выглядит, – сказала она прямо. – Вчера вечером пил?
Я кивнул:
– Когда приехал, нашел его в баре. Около полуночи. Он, судя по всему, сидел там довольно давно.
– Да твою ж мать, – сказала она, закусив нижнюю губу.
Я почувствовал необходимость как-то за него оправдаться.
– Так стало только после маминой смерти.
– Я занимаюсь своей работой уже двадцать пять лет, и я вам так скажу: надо немедленно прекратить. Когда закончим, может начинать снова, по любой причине. Но до тех пор – ни капли. Я ему уже говорила: вот узнает страховая компания, что он так пьет – и мы проигрываем, – вот тогда точно будут последствия. И они нам не понравятся.
– Я с ним поговорю.
– Он должен взять себя в руки, – повторила она.
Когда она шла в зал суда, у нее раздувались ноздри.
* * *
В зале суда не было ничего даже отдаленно придающего благородства виду – ни сводчатого потолка, ни греческих колонн, напоминающих о зарождении демократии. Не было отделки черного дерева, не было ложи с перилами для зрителей. Ничего похожего на округ Мейкомб, ни намека на копию студии звукозаписи, которую представляет собой нью-йоркский суд, где тридцать лет вершится справедливость в час передачи «Закон и порядок». Дерево на стенах не казалось настоящим, хотя было таковым – широкие кленовые доски, отделанные болезненно-желтым лаком. Никто не сидел прямо – ни присяжные, ни истцы со своими адвокатами, ни мой отец, ни те немногие, кто, подобно мне, пришел посмотреть. Все погрузились в вогнутые сиденья стульев, чувствуя, как по спинам шелестит шепоток холодного воздуха из отдушин в потолке. Я даже подумал, не похоже ли это скорее на овощной ящик холодильника. Как ни крути, не слишком подходящее место для битвы за свою репутацию.
Отец был единственным цветным за столами обеих сторон, я был единственным цветным в публике. Были двое цветных присяжных: один черный, один азиат. В общей сложности я насчитал вокруг нас тридцать шесть белых. Присутствовали родственники Кристины. Ее мать должна была давать показания, ее овдовевший муж Ник официально числился истцом. Ник Лэнгфорд имел вид бледный и опустошенный – небритый, мрачный, с копной немытых песочно-русых волос на голове. Сегодня в суд он пришел в ярко-оранжевой охотничьей кепке и камуфляжном жилете. Край этой кепки выглядывал из нагрудного кармана, а сам жилет висел поперек подлокотника стула, вполне видный присяжным. Этому черный костюм не нужен, подумал я. Он до последнего штриха выглядел как убитый горем – уже пять лет как – вдовец. Рядом с ним сидел его адвокат – внушительный русоволосый мужчина в заметно потрепанном костюме, который с виду соответствовал, по крайней мере, по духу, внешности клиента, в клетчатом шерстяном пиджаке, местами свалявшемся, и край воротника поизносился от многолетнего трения о накрахмаленные в домашней стирке рубашки. Губы окружала кустистая бородка, и лежащие перед ним документы адвокат листал с небрежностью человека, более привычного держать кружку пива – или револьвер сорок пятого калибра, – чем папки с бумагами. Даже фамилия у него была будто под стать роли: Чип Слотер[35]35
Slaughter (англ.) – резня, бойня.
[Закрыть].
Пристав объявил о прибытии судьи Дариус. Мы встали, она совершила свой выход, мы сели. Низкорослая женщина с землистым лицом, в очках с толстыми линзами, она подозвала к себе обоих советников и обратилась к ним вполголоса. Атмосфера в суде, молчаливое ожидание, больше всего напоминала тот момент за кулисами перед любым спектаклем, когда актеров зовут разойтись по местам, а помощник режиссера делает последний обход, проверяя, что все готово к началу.
Тишина овладевает публикой.
Медлено гаснет свет.
Поднимается занавес.
(Адвокаты возвращаются к своим местам, судья смотрит на пристава, пристав встает.)
ПРИСТАВ
Суд вызывает первого свидетеля истца, Коринну Холландер.
(На другой стороне прохода из публики поднимается плотная медлительная дама и не спеша идет по проходу. Внешность у нее будто полинявшая: серебрящиеся волосы, кожа покрыта меловой пудрой. Поверх этой белой маски алым нарисованы тонкие губы. Вид почти дьявольский – но это, я полагаю, нарочно. Она садится, и шепчущий звук воздуха из отдушин в потолке смолкает. Пристав выходит вперед.)
ПРИСТАВ
Поднимите правую руку. Клянетесь ли вы говорить правду, всю правду и ничего, кроме правды?
КОРИННА
Клянусь.
(Пристав возвращается на место, и одновременно со своего места за столом истца поднимается Слотер. Он берет трость, которую я замечаю только теперь, – она болталась, зацепленная набалдашником за край стола.)
СЛОТЕР
Здравствуйте, Коринна. Как вы сегодня?
КОРИННА
Ну… в общем, хорошо. Хорошо.
СЛОТЕР
(приближаясь уверенной, несмотря на хромоту, походкой).
Может быть, слегка нервничаете, нет? В таком положении это было бы понятно, да?
(Он теперь стоит перед ней, ладонью свободной руки опираясь на угол ограды свидетельской трибуны. Коринна кивает.)
СЛОТЕР
Итак, мы об этом говорили вчера вечером. И на той неделе, когда обсуждали, чего ожидать. Все, что от вас нужно – чтобы вы отвечали на все вопросы насколько можете лучше.
(Голос Слотера звучит громче, яснее, чем это нужно. Мощный тенор, главная аудитория которого не Коринна, а зал. Кориннаснова кивает. Ее взгляд пробегает по лицам присяжных. И я вижу, как она украдкой бросает очень-очень быстрый встревоженный взгляд туда, где сидит отец.)
СЛОТЕР
И если вы не понимаете вопроса, заданного мною или кем-либо другим, попросите его повторить или пояснить. Не стесняйтесь.
СУДЬЯ
(перебивая) Советник…
СЛОТЕР
Да, ваша честь?
СУДЬЯ
Если свидетелю нужно будет наставление, его буду давать я.
СЛОТЕР
Разумеется. Примите мои извинения.
СУДЬЯ
(коротко) Продолжайте. И приступайте к делу.
(Слотер кивает, выражая почтение, бросая на присяжных невинный взгляд – и хитрую улыбку. Его обаяние непреодолимо.)
СЛОТЕР
Просто для общей ясности, Коринна. Вы были матерью Кристины Лэнгфорд?
КОРИННА
Была и есть. Я думаю об этом так.
СЛОТЕР
Да, конечно, прошу прощения. Она была ваша старшая, верно? Из ваших троих детей?
КОРИННА
Это так.
СЛОТЕР
Когда вы с мужем поняли, что у Кристины не все в порядке с сердцем?
КОРИННА
После смерти другой нашей дочери.
СЛОТЕР
Кайли?
(Она кивает. Когда она начинает говорить, мы впервые слышим, что голос у нее носовой, пронзительный).
КОРИННА
Когда она умерла, у нас с Кристиной тоже начались проблемы. И мы решили пройти медосмотр.
СЛОТЕР
Проблемы с сердцем?
КОРИННА
Да. Нарушения сердечного ритма.
СЛОТЕР
Если можно спросить, сколько лет было Кайли, когда она умерла?
КОРИННА
Девять.
СЛОТЕР
И она умерла во сне?
(Кажется, Коринна готова что-то сказать, но она молчит. Молчание и есть ее ответ. Слотер выдерживает паузу и начинает снова, помягче – хотя все равно с такой громкостью, чтобы слышали все.)
СЛОТЕР
Вы не могли бы нам рассказать, как это случилось?
КОРИННА
Она в тот день была у дедушки на ферме.
СЛОТЕР
«Кендалл дэйри», верно?
КОРИННА
Да, верно.
СЛОТЕР
Они делают свою простоквашу, верно?
(Рябь узнавания пробегает по лицам присяжных)
КОРИННА
Верно. Покупатели ее любят, там ее как-то по-другому делают, что-то с ферментами. Там много всякого, я в этом не разбираюсь.
СЛОТЕР
По-моему, лучшая простокваша в этих краях.
ХАННА
(из-за стола ответчика) Протестую, ваша честь. К делу не относится.
СУДЬЯ
Протест удовлетворен. Чип, если можно, избавьте нас от театральщины.
(Слотера эта инструкция не смущает ни в малейшей степени. Он опирается на трость, отворачивается от присяжных и снова обращается к свидетельнице.)
СЛОТЕР
Значит, ваша дочь Кайли в этот день была на ферме…
КОРИННА
Помогала бабушке по хозяйству. Она любила быть на воздухе с животными. Мой папа всегда говорил, что она будет заправлять этой фермой, когда вырастет. Ну, в общем, когда она пришла домой, то сказала, что хочет подремать.
СЛОТЕР
Это было для нее нормально – лечь поспать днем?
КОРИННА
Поспать днем в выходные – это, в общем, у всех в семье такая привычка. В детстве обычно мы их укладывали днем спать, не то чтобы они сами хотели.
СЛОТЕР
Но в тот день это было ее предложение.
КОРИННА
Не было впечатления, что с ней что-то не так. Просто долгий день. Она спала на диване в общей комнате, а я была на кухне. Только что начался дождь, и тут я услышала такой странный звук, какого раньше в жизни не слыхала. Какое-то бульканье. Я подумала, что окно в общей комнате могло открыться, и слышно, как что-то булькает в канаве для дождевой воды. Я вошла посмотреть, что случилось, и увидела, что у нее по щеке бежит слюна. А сама она выглядела… обмякшей. Как будто она уже где-то не здесь. (Долгая пауза). Она уже не очнулась.
(Присяжные захвачены рассказом. Эмоции на лице Коринны – и в зале – без сомнения подлинные. Вот тут я понимаю, что сработала мизансцена: безжизненный грим, небрежное наслаивание подробностей насчет дневного сна и простокваши, даже выговоры от судьи – все вело к этому моменту чистейшей эмоции: мать вспоминает смерть своего ребенка. Слышны шмыганья носом со скамьи присяжных. Я сам чувствую, как к горлу подступают скорбь и жалость).
СЛОТТЕР
Я понимаю, как это тяжело.
КОРИННА
Ничего. Это ради важного дела.
ХАННА
Протест. Наводящий вопрос.
СУДЬЯ
Протест удовлетворен. (мягко) Прошу вас, миссис Холландер, отвечать только на вопросы.
СЛОТЕР
Через какое время после смерти Кайли у вас самой начались проблемы с сердцем?
КОРИННА
Трудно сказать, вызвано ли было одно другим. У меня всегда было короткое дыхание, короче нормального даже в детстве. Врачи меня осматривали, но никто ничего не нашел.
СЛОТЕР
Вас не исследовали на предмет заболеваний сердца?
КОРИННА
Не так, как стали после вскрытия Кайли – и эпизода, который случился у Кристины.
СЛОТЕР
Не могли бы вы нам об этом рассказать?
КОРИННА
Это было через несколько недель после смерти Кайли. Мы были во дворе. Кристина, ее брат, их двоюродные и я. Мы ждали прихода свояков, и когда они подъехали, мы увидели, что радиатор у их машины измазан кровью и шерстью. По дороге они сбили оленя. Когда Кристина услышала эти их слова, когда она поняла, что смотрит на куски мертвого оленя, она просто свалилась.
СЛОТЕР
Она упала?
КОРИННА
Как мешок с картошкой. Я не могла нащупать у нее пульс, она так же обмякла, как тогда Кайли. И я обезумела. Понимаете, я только что потеряла одного ребенка, и вот второй лежит на земле. Я завопила, и, ну, не знаю… как будто она меня услышала. И вернулась.
СЛОТЕР
И после этого вы все прошли обследование?
КОРИННА
И еще после анализов тканей Кайли. Оказалось, что у меня и у нее есть ген, вызывающий этот удлиненный QT. Ну, мне ведь уже было за тридцать, и ни разу ничего такого не случалось. Но ген этот все время был.
(Она замолкает, снова кидает быстрый взгляд в сторону стола, за которым сидит отец.)
КОРИННА
В смысле, я знаю, то, что случилось с Кристиной тогда на дорожке, это не типично для синдрома удлиненного QT, который у нас у всех есть, – как я понимаю, он проявляется во сне. По крайней мере, так считал доктор из города.
СЛОТЕР
Доктор Ахтар? Который сидит вон там?
КОРИННА
Он все говорил про этот Бругада. Видимо, он какой-то специалист по нему.
СЛОТЕР
Когда вы были у доктора Ахтара?
КОРИННА
После того, как у него побывала Кристина. Она забеременела и волновалась насчет бета-блокаторов. Вот и пошла услышать еще одно мнение. Он ей велел перестать их пить. Она пришла в тот вечер после приема и сказала, что мне тоже надо это сделать.
СЛОТЕР
Отменить бета-блокаторы?
КОРИННА
Да.
СЛОТЕР
Почему она думала, что вам тоже это нужно?
КОРИННА
Ну вот, я в этом тоже смысла не увидела. Но этот новый доктор говорил, что хуже сидеть на них, чем иметь удлиненный QT. И еще хуже, если у нас вот этот самый Бругада. Я о нем никогда не слышала. И вообще, у нас не было проблем, пока мы принимали бета-блокаторы. Годами не было, ни у нее, ни у меня. Это я ему и сказала.



























