444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Айяд Ахтар » Элегии родины » Текст книги (страница 12)
Элегии родины
  • Текст добавлен: 8 ноября 2026, 10:30

Текст книги "Элегии родины"


Автор книги: Айяд Ахтар



сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 21 страниц)

Сифилис по-американски[22]22
  В оригинале «Pox Americana» – аллюзия на латинское название Pax Americana (мир по-американски), составленное по аналогии с Pax Romana (римский мир) – период долгого мира в пределах Римской империи эпохи Принципата. (Прим. перев.)


[Закрыть]

VI. О любви и смерти

Прятаться – радость, но если тебя не найдут, – это катастрофа.

– Д. В. Винникотт

Из всех женщин, с которыми я спал в период своей сексуальной неразборчивости, меньше всего я ожидал получить сифилис от Аши. В нашу эпоху секса-как-сделки количество случаев так называемого «великого притворщика» било все рекорды, и было широко известно, что в некоторых частях Бруклина таких показателей не видали с девятнадцатого века. В том году у меня было довольно много секса в Вильямсбурге, где эти цифры выходили за пределы, и потому я решил – ошибочно – что подхватил свою болезнь где-то между Бедфордом и Грэхем-авеню. После того, как я узнал о диагнозе, я силился вспомнить даже самые незначительные проявления зарождающегося шанкра – ну, скажем, изменение цвета на многочисленных вульвальных складках, которые я слюнявил или в которые врывался, – но эти воспоминания были, в лучшем случае, смутными, потому что к тому времени, когда снимались трусы, у меня обычно было не слишком исследовательское настроение. Бритые лобки тогда были явлением массовым, и я, в конце концов, пришел к выводу, что просто не заметил язвы, приняв ее за обычный вросший волос, готовый лопнуть и выпустить гной.

От венерина холма и до входа в полость и ниже Аша всегда была ухожена хорошо и гладко, без бугорков или царапин от бритвы. Каждые три недели она принимала пару таблеток обезболивающего и ехала полторы мили от своего четырехквартирного дома в районе Монтроуз в Хьюстоне в центр, в салон восковой эпиляции, где косметологиня размазывала по ее промежности горячий воск, ждала полминуты и срывала печать, выдергивая каждый народившийся волосок из его фолликулы. Аша давно уже привыкла поддерживать гениталии в безволосом состоянии, хотя это не была капитуляция – осознанная или нет – перед захлестнувшим нас всех порнографическим идеалом. Нет, безволосый секс – это традиция мусульманская. Поездки в «Эппл энд Ив бразилиан вакс» были следствием долгих детских лет верования[23]23
  Удаление волос на половых органах и в подмышках – обычай мусульман обоего пола, восходящий к предполагаемым заповедям Пророка о необходимых гигиенических практиках. Согласно одной из традиций, таких практик пять: сбривание волос на гениталиях, обрезание, стрижка усов, стрижка ногтей, депиляция подмышек. Согласно другой, этих практик десять, и дополнительные пять к уже перечисленным включают чистку зубов и подмывание водой как после дефекации, так и после мочеиспускания. (Прим. авт.)


[Закрыть]
. Были и другие: какой-никакой пост в Рамадан, отказ от свинины, использование правой руки для еды, а левой – чтобы держать туалетную бумагу, и, конечно, не проходящее до конца чувство вины за не так чтобы редкое употребление красного вина. Я хочу сказать, что ее нельзя было назвать истинно верующей, но и неверующей тоже назвать нельзя. Она со всем этим выросла (как и я), и эти вещи для нее все еще что-то значили (как не значили ничего для меня), пусть даже это значение уже никак не было связано с желанием попасть на небо и страхом попасть в ад.

Я говорю «почти» только потому, что Аша никогда не выражалась ясно насчет того, что на самом деле думает по поводу конца жизни или конца времен. Ее родители были религиозными, хотя Аша и подшучивала, что в вере ее матери ничуть не меньше Опры и Джин Диксон, чем пророка Мухаммеда. В отрочестве у нее с ними случались достаточно резкие трения по поводу нормальных для подростка вещей, за которые ее «американские» подруги получали порцию родительских криков или в худшем случае домашнего ареста. В ее же семье более, чем в этой стране считается приличным, были приняты телесные наказания (обычно от руки матери), и бывало, что она оказывалась запертой в своей комнате на несколько дней подряд на хлебе и воде (как бывало в детстве с ее отцом).

Примером великодушного умения Аши принимать жизнь как есть было то, что она, кажется, никогда не испытывала по этому поводу горьких чувств. Она не таила обиду на родителей за то, что они, по ее выражению, не могли примириться с последствиями воспитания детей в культуре, отличающейся от их собственной. Их трудности она воспринимала с сочувствием. В глубине души, считала она, они так никогда и не поняли, насколько они не американцы.

В те четыре месяца, что у нас с Ашей не то чтобы был роман и не то чтобы его не было, я трижды встречался с ее родными: дважды в доме в стиле ранчо в Спринге, Техас, где она (и две ее сестры) выросли, и однажды они все проезжали через Нью-Йорк, и мы целый день бродили по залам музея естественной истории. К этому времени ее родители уже знали, что я не просто «приятель подруги», совершенно случайно оказавшийся в Хьюстоне на уикенд на день рождения Пророка – который семья Аши отмечала, приглашая друзей и родных в свой дом на ужин. Думаю, я им нравился. Подозреваю, по большей части потому, что совершенно не был похож на одного человека, с которым у Аши семь лет был роман (и все эти семь лет они отчаянно надеялись, что она от него уйдет).

Еще кое-что об этом, кратко.

Ее отец Харис имел нечто общее с моим, хотя внешне они абсолютно не похожи: Харис коротышка, сложен как бочка, в молодости играл в регби, а потом стал «весомым человеком» – так он шутил, поглаживая себя по животу, когда мы проходили под Синим китом. С моим отцом его объединял фундаментальный оптимизм насчет «этой страны», который заставлял их, выпучив глаза, удивляться чудесам Нового Света; плюс простодушное безрассудство, поощряемое их усвоенной культурой: для одних светлое и уверенное, для других наивное и заносчивое. Главное в их представлении о себе как американцах – это то, что они «просекли» эту страну, «просекли», как работает здешняя система, а прежде всего – что они «пробились». Для Хариса «пробиться» означало вырасти от хозяина магазинчика с автозаправкой, на который у него еле-еле хватило денег в семьдесят пятом, до владельца сети из дюжины таких магазинов по всей Хьюстонской округе, приобрести еще недвижимости (вот почему Аша владеет четырехквартирным домом; в одной квартире живет, остальные сдает), и наконец – чем он больше всего гордился – попасть в совет местного отделения «Лайонс клаб» и в торговую палату. Став в восемьдесят шестом гражданином, Харис немедленно водрузил перед своим домом американский флаг и начал эпистолярную вторую жизнь, которая к моменту, когда Аша мне о ней рассказала, сотворила из него мусульманскую версию одержимого писателя писем Мозеса Герцога, созданного Солом Беллоу. Аша рассказывала, как вдохновленный волнующей речью судьи о демократических идеалах Америки на церемонии присяги Харис начал писать льстивые предостережения – а впоследствии провокационные письма знаменитым американцам – теперь своим согражданам. Это были Ли Якока, Арманд Хаммер, Энн Ричардс, Мухаммед Али, Джон Уэйн, Тип О’Нил, Ли Мериузер, Джеймс Миченер, Росс Перо… и это лишь некоторые. На двери холодильника красовались две самые дорогие ему реликвии: подписанный ответ от самого Джорджа Г. В. Буша (с синими размазанными чернилами того же цвета, что и автограф, тем подтверждающими подлинность последнего), а рядом – снимок, где Харис позирует с тогдашним вице-президентом Бушем на параде Четвертого июля в центре Хьюстона.

Вопреки накоплению внешних маркеров, означавших его полную американизацию, Аша полагала, что в душе ее отец принадлежит Старому Свету. Пусть свет техасского солнца льется в окна, но в этих комнатах любимые урдусские газели[24]24
  Форма в классической арабской и персидской поэзии.


[Закрыть]
отца пропитывали уши всей семье ощущением потери, жалобой и густым бесконечным сожалением. И его самодельный американский вариант самого себя тоже, думала она, в основе своей пенджабский – шумный, теплый, излишне фамильярный, обезоруживающий стоических местных, приходящих что-нибудь починить или снять показания счетчиков, поразительно эксцентричный для работников и для клиентов в равной степени. И даже его письма влиятельным и знаменитым, на которые он тратил столько своего времени (и собрал в самоизданную книгу, которая лежала у Аши на ночном столике), были, в глубокой своей сущности, пакистанскими, содержа в себе то, что содержали: наставления о признании пограничной угрозы, предупреждения о коррупции в политике как местной, так и в масштабе страны, напоминания о бессчетной помощи, которой радовали Америку мусульмане в ее долгой борьбе с Советами, и, самое забавное, обильные ссылки на слухи, до сих пор ходящие в мусульманском мире, а именно – что Нил Армстронг обратился в ислам[25]25
  Детали могут отличаться в зависимости от того, кто вам это рассказывает, но если в них не вдаваться, то примерно так: ступив на поверхность Луны, Армстронг услышал голос, выпевающий возвышенную, не от мира сего, песню. Он не знал, что именно слышит, но песню запомнил. Через много лет, путешествуя по Египту, он услышал мусульманский призыв к молитве и понял, что за песню слышал он на Луне: прославление мусульманского Бога. В одной версии истории говорится, что он слышал призыв к молитве не только после посадки, но и по пути к Луне, еще одна выделяет Баззу Олдрину роль Иуды, который услышал то же, что и Армстронг, но отрицал это во имя своего лицемерного христианского племени. Все версии кончаются одинаково – Армстронг принимает Веру. Я слышал этот рассказ – то в той версии, то в этой, – с самого своего детства, и отец Аши писал об этом знаменитым американцам примерно столько же. Она сказала, что не слишком бы удивилась, если эта его одержимость сыграла какую-то роль в решении Государственного департамента выпустить в восемьдесят третьем следующий официальный ответ: «Всячески подчеркивая свое нежелание кого-либо оскорбить или же выразить неуважение к какой бы то ни было религии, Армстронг известил Департамент, что сообщения о его переходе в ислам не соответствуют действительности». Письмо Государственного департамента мало помогло погасить слухи. Когда в 2012 году Армстронг умер, я слышал куда как много жалоб от своей родни (и других людей), что ни один из его западных некрологов не упомянул о его обращении. Упрямая приверженность этой глупой сказке мне понятна. Она приводит в порядок ту нравственную сумятицу, которая возникает при мысли о следах американских сапог, впечатанных в лицо святейшего из святейших наших символов – Луны, правящей нашими годами, к которой воздеваем мы ладони в молитве, стоит лишь появиться в темнеющем небе изогнутому серебру ее возобновленного света. Ну, да, Запад мог достаточно развиться, чтобы туда попасть, но то, что он там после этого услышал – это опять-таки наше. (Прим. авт.)


[Закрыть]
.

У матери, как и у отца, Аша тоже видела признаки замысловатого пакистано-американского сплава. Там тоже имелись очевидные и забавные нахлесты – помощница физиотерапевта, приходящая в шальвар-камизе и дупатте на собрания, где в основном присутствовали белые домохозяйки техасского пригорода; гороскопы, которые она приносила на еженедельные заседания группы изучения Корана; ифтары[26]26
  Вечерний прием пищи во время месяца Рамадан.


[Закрыть]
, проводимые в «Бургер кинге», – но куда более красноречивые противоречия были тоньше, темнее и масштабнее. Аша видела их в неспособности матери себе представить, что у женщины может быть иное место, нежели за спиной ее мужчины – и этот мужчина, конечно, должен быть мусульманином. И правда, столкновения по поводу белых мальчиков, которыми были полны девичьи мечты Аши, были долгими, протяженными, непримиримыми и бурными.

Родители Аши не отпустили ее из города учиться, поэтому она поступила в университет Хьюстона, закончив его с отличием. С блеском сдав вступительные тесты, она попала в школу права Чикагского университета, отчего отцу стало трудно мешать ей уехать из дома, хотя он хотел перед ее отъездом устроить ее брак с одним из двоюродных братьев в Пакистане. Она отказалась. Тайно от него и от матери она уже состояла в любовной связи с одним человеком. Его фамилия была Блейк, он был из Канзаса и получил в Хьюстоне спортивную стипендию. Познакомились они на студенческой попойке, когда Аша была на втором курсе. Она так напилась, что отключилась, и Блейк отвел ее к себе в комнату и уложил в свою кровать. Наутро она обнаружила его спящим в другом углу комнаты. Так и началась эта история с постоянными расставаниями и примирениями, тянувшаяся все время в колледже и заманившая Ашу обратно домой уже с дипломом юриста.

Пока она была в Чикаго, Блейк, пройдя отбор в НБА, подписал двухлетний контракт профессионального игрока в странах Балтии, и последствия его бродячей жизни в городах Латвии и Литвы сказались потом не только на Аше, но в конечном счете и на мне.

Жизнь в Балтии предлагала мало приятностей. Тесные и холодные гостиничные номера, отвратительная еда, а хуже всего – почти никто не говорил по-английски. Ища утешения и отвлечения, Блейк нашел их в единственном месте, где они были: в объятиях местных девушек, очарованных высоким рыжим молодым американцем, корчащимся над салатом со свининой и селедкой и попивающим лагер на городских площадях в своей пуховой куртке. Именно там Блейк приобрел сексуальные привычки, на которые мне потом жаловалась Аша – душить, и чтобы его душили, видеокамеры, чтобы можно было смотреть на себя в процессе, проститутки.

В Минске на одной из игр плей-офф он порвал ахиллово сухожилие, и с баскетбольными мечтами пришлось расстаться навсегда. Он вернулся в Хьюстон и стал дилером в «хонде». Там он и работал, когда Аша согласилась на работу в Хьюстоне, в саудо-американском конгломерате «Арамко», чтобы быть возле него. Из-за ее работы в Арамко мы с ней и познакомились.

* * *

Я описал Ашу, пусть и частично, в чем мать родила, но не рассказал, как выглядит она сама. Голова с пышными темно-русыми волосами с медовыми прядями, подчеркивающими искрящиеся широко расставленные карие глаза (как у ее матери), вздернутый нос, почти как если бы его когда-то сломали и не восстановили правильно, небольшой рот с пухлой нижней губой, намного полнее верхней, и что-то дикое и манящее в том, как все это сочетается между собой и придает ее красоте суровую грацию. Как и лицо, тело ее вызывающе переполнено жизнью. Она сложена, как ее отец: атлетичная, почти коренастая, короткий торс и широкие бедра – как фигуры плодородия, откапываемые в памятниках Харрапской цивилизации – недалеко от равнин, где находится родина предков ее отца. В тот вечер, когда я познакомился с ней в Гарвардском клубе в конце ноября 2014 года, когда Риаз послал меня на мероприятие нефтяников – потусоваться за счет фонда, – она была одета в облегающее хлопчатобумажное платье, и ее потрясающая фигура была очень хорошо подчеркнута. Я сразу же заметил ее в этот нудный день темно-синих блейзеров. Я заметил ее, а она – меня. Я замешкался, болтая с одним саудовским нефтяным руководителем, знакомым нам с Риазом по поездке в Дубай. Потом, когда она направилась в бар за добавкой, я пристроился рядом с ней. Она пила «мохито», я заказал себе то же. Она сделала комплимент моему пиджаку – коленкоровому «Неру». Я ответил, что мне нравится ее платье, и она улыбнулась. Так что это было то неизбежное затишье, когда взаимная жажда близости уже ясно заявила о себе, но даже самые ранние зачатки общего языка, чтобы ее выразить, еще только предстоит найти. Аша задержалась на этой паузе, отпивая из стакана. В зале в тот вечер шло много разговоров о цене на нефть, и я бросился в омут, спросив, как она думает, что с этой ценой будет дальше.

– Боже мой, понятия не имею, – сказала она с явной самоиронией. – А сейчас какая?

– Я думаю, ниже, чем нравится людям. Кажется, они очень ею расстроены.

– Так вы тоже не знаете?

– Я просто пытался произвести на вас впечатление.

Кажется, у нее чуть-чуть дернулось веко.

– Да? А почему вы это сделали?

– Мне кажется, вопрос был бы уместен, если бы я этого не сделал.

– Что ж… очень лестно. Но стоило бы слегка сбросить газ.

– Семьдесят, где знак пятьдесят?

– Скорее, восемьдесят под знаком двадцать пять.

– Ой. Ладно, понял.

– Это хорошо. Потому что вы действительно привлекательны.

Я заметил, что с другого конца зала на нас смотрит человек с белыми волосами. Он был в полосатом костюме, несколько маловатом для его мощной фигуры, и лицо его было покрыто цветущими пятнами от давней привычки к виски.

– Так чем вы занимаетесь? – спросила она.

– Я драматург.

– Драматург? Даже не знала, что такое есть.

– Определенно есть. Это значит, я пишу пьесы для театра.

– Я только имела в виду, что не знала, что на это можно, как бы это сказать…

– Прожить?

– Именно.

– Трудно поверить, но это возможно.

– Извините, я не имела в виду…

– Нет-нет, вы правы. Театр здесь редко мелькает на радарах – в смысле, в этой стране. Если упомянете Бродвей, люди сочтут, что вы говорите о мюзиклах. Большинство таких, как я, зарабатывают на телевидении.

– И вы тоже?

– Последние годы мне везет – нет необходимости.

Она подняла стакан:

– Ну, за продолжение везения.

Она чокнулась об мой стакан, и этот жест, видимо, вызвал вспышку гнева у Красномордого, который все на нас таращился и не пытался этого скрыть.

– Вот тот человек, который сюда смотрит…

– Это мой босс, – ответила она, адресовав ему мимолетную рассеянную улыбку.

– Кажется, ему что-то очень не нравится.

– Наверное, тот факт, что я разговариваю с вами.

– Со мной? Правда? А почему?

– Как вы думаете? – спросила она устало.

– Он к вам неровно дышит?

– Ну… не то чтобы… в общем, да. Неадекватные чувства собственника. Постоянная потребность похвалы за то, что истерики не устраивает. Ну, обычное.

– Сочувствую.

– Отпустил меня, чтобы я обходила людей. Тут есть некоторые, с которыми мне полагается пообщаться. К сожалению, вы в это число не входите – по крайней мере, в тех отношениях, что касаются его.

– Делайте тогда, что должны.

Но она не встала, а задержалась:

– А можете как-то подождать? Может, выпьем потом, когда я закончу? Знаю отличное место в Чайна-тауне.

– Ничего лучше себе не мыслю.

Она улыбнулась и пошла прочь, остановившись, как я понимаю, умиротворить своего босса перед тем, как выйти в другую комнату. После ее ухода он бросил на меня еще один взгляд, потом тоже повернулся и вышел.

Я бродил зигзагами, тусовался, выходил покурить, возвращался, еще немного циркулировал – два часа прошло, пока она не закончила. К этому моменту, наверное, каждый из нас выпил больше, чем осознавал. Она взяла меня за руку, и мы вышли на Сорок Четвертую. Ее пальцы были в моей руке как электрические. Найдя такси на Пятой Авеню, мы оказались в узком переулке в Чайна-тауне напротив двери без надписи, которую сторожил вышибала в галстуке-бабочке. Узнав Ашу, он нас пропустил. В закрытой кабинке в глубине мы сели рядом, соприкасаясь плечами, иногда руками, и выпили еще. Мы говорили о своих семьях, о своих квартирах. Она мне рассказала о своем ши-тцу Такере, и как она терпеть не может уходить из дома, потому что знает, как он будет скучать. Я сознался, что у меня за всю жизнь домашними животными были только рыбки. В какой-то момент она спросила, когда у меня день рождения. Я ответил уклончиво, сказал, что никогда не любил дней рождения, даже в детстве. В предопределенном попадании в центр внимания я всегда видел принуждение. В лучшем случае я ощущал, что люди радуются тому, что у них тоже есть день рождения. Они поздравляют себя.

Видимо, ей показалась забавной эта моя, как она потом сформулировала, «очаровательная претенциозность», но она не сжалилась. Она хотела знать дату.

– Конец октября, – ответил я.

– После двадцать второго? – спросила она игриво.

Я кивнул, наконец сообщив дату, и увидел, как ее взгляд смягчила мысль. Она дважды моргнула, глядя на меня, потом еще раз. Я заметил, что губы ее чуть приоткрылись, язык высовывался между зубами и прятался.

Ощутив ее руку у себя на колене, я наклонился для поцелуя.

У нее в номере отеля, который тогда еще назывался «Трамп СоХо», мы в эту ночь дважды трахались на кровати, размером больше моей ванной комнаты, а потом еще раз на диване, когда солнце взошло над сногсшибательным пейзажем нижнего Манхэттена за ее окном. Мне понравился ее вкус – она была сладкой и чистой, как вода горной реки, и я стал ее есть, пока мы ждали яйца и блины, заказанные в номер. Мы жевали и целовались. Я сознался, что никогда еще меня никто еще так не выматывал. Она лукаво улыбнулась и пожаловалась на целый день совещаний и вечерний рейс обратно в Хьюстон, который нельзя отменить.

– Нормально, – ответил я. – Приеду тебя навестить в Техас на уикенд.

Судя по виду, мои слова ее удивили. Приятно удивили, подумал я.

– Правда?

– Ну, в смысле, если ты не против…

– Еще как не против. Я буду в восторге. Просто я…

– Просто что?

Пауза длилась достаточно долго, чтобы я заметил ее сомнение.

– Если ты передумаешь, то я тебя пойму.

– Я не передумаю.

– Но если все-таки передумаешь, то ничего. Это было классно, правда классно. И если ты вот сейчас выйдешь и поймешь, что тебя увлек момент, а на самом деле ты этого не имел в виду…

– Я имею это в виду, – сказал я с нажимом.

Я был искренен и хотел, чтобы она это знала. Я не хотел, чтобы она думала, будто я ее разочарую. Но я понял ее неверно. Она на самом деле не боялась, что я утрачу к ней интерес. Уж если она чего и боялась, так это что я его не утрачу.

* * *

Я потом обнаружил, что наша совместная ночь была для нее необычной. Я был всего лишь четвертым мужчиной, с которым она спала за свою жизнь, и единственным, с которым она спала на первом свидании. Почему я? Потому что, сказала она, она пережила свое возвращение Сатурна[27]27
  Сатурн возвращается в ту точку, в которой он находился в момент рождения человека, тогда, когда тот достигает возраста 27–30 лет.


[Закрыть]
. И еще: при доминации в ее астрологической карте Венеры, теперь проходящей через ее пятый дом, Аша входила в период необычайных волнений и одиночных встреч. Экстрасенс, у которой она консультировалась как минимум раз в месяц, предсказала, что в предстоящем путешествии она встретит «лихого скорпиона», который «уложит ее наповал». Личной ее темой в предстоящем периоде было воплощение: если жизнь – это школа, пришла пора проходить ее науки. Она (Аша) должна позволить себе полностью насладиться жизнью с этим человеком, сказала экстрасенс (по имени Нэнси), потому что, хотя эти узы будут казаться необычайно крепкими, вполне вероятно, окажутся мимолетными. Может, он в тебя влюбится, сказала Нэнси, но ты не бойся разбить ему сердце – он выдержит. Кроме того, он еще даже и близко не подошел к тому, чтобы осесть…

– Необходимое примечание, – заметил я не без раздражения, когда Аша мне все это рассказала в следующий уикенд на курорте, построенном под палаццо эпохи Ренессанса в техасском городе под названием – я это не придумал – Флоренция. Сперва она сказала мне, что собирается быть в Остине, в часе езды, по делу, и хотела, чтобы у нас было время побыть вдвоем и ничто нас не отвлекало. Как только я туда приехал и устроился, и когда у нас обоих уже все болело от дня и ночи секса, она призналась в истинной причине выбора такого удаленного места: ей не хотелось случайной встречи с кем-нибудь знакомым по родному городу. И тогда она мне рассказала про Нэнси, про нашу предсказанную встречу и – самое критически важное – про Блейка, с которым, как оказывается, она все еще очень часто видится.

Она была с ним почти все эти девять лет. Они снова порвали друг с другом в – надцатый раз перед ее поездкой в Нью-Йорк, где мы и встретились, но снова сошлись за пару дней до того, как я приземлился в Техасе. Она знала, что нечестно было бы не сказать этого мне перед тем, как я уеду (так она сказала), но она об этом не сожалеет. Она понимает, что это прозвучит странно и наверняка очень путано. До сих пор она никогда в жизни никому не врала, сказала она, и добавила тише, что она вполне меня поймет, если все это меня сильно охладит.

Не охладило. На самом деле у меня даже встал от этого.

И опять был секс, а потом мы еще об этом поговорили. Она мне рассказала, что Нэнси не видит, чтобы с Блейком было покончено, даже близко нет, им предназначено быть вместе, хотя по их гороскопам не ясно, выдержат ли они заметные планетарные препятствия на своем пути. «Я понимаю, что все это звучит бредом сумасшедшего, – сказала Аша, пока я покусывал ее плечо, – может, я и правда поехала крышей, Блейк точно так думает, и почти все, кому я вообще говорила про Нэнси. По крайней мере, когда узнают, что я действительно принимаю решения насчет отношений на основе ее советов. Но мне наплевать, я к этому привыкла. Не знаю, почему люди думают, что я сама через это не прошла – в смысле, будто я сама не разбирала это дело. Разбирала. Я юрист. И не то чтобы я не знала, что Нэнси знает, что я к нему чувствую. Я знаю, что она знает. И, конечно, до меня доходит, что она мне это скармливает потому, что знает, что это заставит меня приходить еще и отдавать ей по шестьдесят долларов за сеанс. Все это я знаю. Но я слушаю то, что резонирует, и то, что ощущается как правда. И этого много в том, что она говорит, и это факт. Факт, и все. Понимаешь, трудно спорить с результатом вроде ее предсказания, что я тебя встречу. Правда ведь? В смысле, ну, окей, давай вот это разберем. Может, мне просто нужно было поощрение к шагу прочь из зоны комфорта. Может, это и все, что делает Нэнси – открывает мне возможность кого-то встретить: как она знает, обычно я этого не делаю. Может, она просто дала мне разрешение и сняла тревогу, и это привело к тому, что я сделала то, чего никогда не делаю. Никогда – значит, никогда. Вот когда я слышала, как мои подруги подцепляют кого-то на одну ночь – для меня это звучало кошмарно! Так что если это просто в рамках моей – ну, внушаемости, так и бог с ним. Но это не относится к тому, что связано с тобой, верно? Скорпион? Ну, окей, шансов была одна двенадцатая, так что, быть может, числа выпали в пользу Нэнси – так очень часто случается. Ладно. Ну, а насчет того, что Венера пройдет через твой пятый дом тоже? Я на этой неделе посмотрела твой гороскоп. Ну, это ведь необычно? И от этого возникает чувство, будто ты должен еще потрудиться и объяснить это все досконально, а не просто принять как есть. Так что ладно. Если все это так, просто какая-то комбинация внушаемости и совпадений, то и пусть. Лучше я буду жить так, чем как-то иначе.

Причина, почему Аша могла все это нести без малейшей запинки, была – подозреваю – в том, что читалось у меня на лице: интерес, поощрение, согласие. Я тоже издавна таил в себе тягу к такого рода вещам. Хотя меня никогда не тянуло к экстрасенсам, или чайным листьям или картам Таро, я всегда допускал существование в своей жизни какого-то незримого, неясно читаемого порядка под пестрой суетой Творения. Оставив позади теизм своего мусульманского детства, я никогда до конца не расстался с глубокой лежащей под ним логикой. Не знаю, существует ли что-нибудь подобное Богу, но мне всегда было более чем ясно, что мы не просто отбросы какого-то процесса сотворения мира из хаоса, несущие на себе печать смысла лишь для тех, кто достаточно отчаялся, чтобы сотворить его сам. Я всегда ощущал полную уверенность, что происходит нечто большее, чем видит глаз, – хотя и не мог внятно объяснить, что именно из этого «большего» следует. Своей уверенностью в этих вопросах я был обязан не столько вере, сколько опыту, потому что эхо невозможного я слышал с раннего детства. На самом деле практически одновременно с рождением памяти у меня идет уверенное и обнадеживающее воспоминание о покойном старшем брате Имтиазе, к моему рождению уже умершем. Воспоминание не как вымысел, не как семейное предание (родители говорили о нем редко, не держали его фотографий на стенах или на полках), не как воображаемый собеседник. Скорее это было присутствие, ощущение некоторой личности: умиротворяющей, вопрошающей, благородной в каком-то смысле. Я знал, что это что-то родное, еще до того, как подумал, что это может быть мой брат. Я его называл Джо. Родители называли его моим воображаемым другом. Когда мне было четыре, я спросил у матери, не можем ли мы вернуть аквариум. Мать посмотрела на меня с ужасом. Джо сказал, объяснил я, что хочет снова смотреть на рыбок. Она попросила меня повторить, я повторил. Мать дала мне пощечину и заплакала. Видимо, до моего рождения в комнате рядом с кроватью, где я спал, стоял аквариум, и Имтиаз бесконечно в него смотрел. Они с отцом ходили в зоомагазин и выбирали золотых рыбок, а когда Имтиаз умер, аквариум продолжал тихо булькать в опустевшей комнате, и слишком болезненно было это напоминание для них обоих. Отец выпустил всех рыбок в местный пруд, а аквариум убрал в гараж.

Я ничего этого не знал.

Когда я говорю, что ощущал его как присутствие, как личность, я не имею в виду, что когда-нибудь видел его облик или слышал его речь каким-то голосом, отличным от моего. Но при этом его суть и строение были не те, что у меня. Осознание его присутствия ощущалось как некая игра, начатая кем-то, отличным от меня лишь тем, что воспринимался не как я. Он все еще со мной, как защита, как некий дух, как особенное спокойствие, как имя, которое я дал возвышенному побуждению – которому, увы, слишком редко следую, – придержать язык, подождать своей очереди, остановиться и задуматься. Подрастая, я больше узнавал от своем брате от сестер матери, от отца, и потом, после смерти матери – из ее дневника. Мне говорили, что он был задумчив, привязчив, привлекателен не по годам, что он любил рисовать и целые часы проводил, поглощенный непрестанно создаваемыми им рисунками – в основном рыбок. Нет сомнения, что в этих воспоминаниях о нем было очень много идеализации, порожденной страшной потерей пятилетнего ребенка, но тем не менее я чувствовал, что уже знаю очень многое из того, что мне о нем говорили. Став взрослым, я задумывался, не было ли так, что я взял от него по-прежнему заметную остаточную эмоцию наших родителей, – их еще саднящее горе, если хотите, – и присвоил себе. Эта неотчетливо оформленная концепция уж точно бесконечно менее спорная, нежели полностью недоказуемый вывод, будто я мог на самом деле общаться с доброжелательным призраком своего покойного брата, любителя рыбок.

Когда мне было восемь:

Мне приснилось, что за матерью матери моей матери гонится Бог. В этом сне Бог был большой сердитой тучей, такой большой, что я даже Его не видел. Я видел, как прабабка бежит, и видел, что куда бы она ни бежала, ей было от Него не скрыться. Наутро я вышел в кухню и увидел, что отец утешает мать. Ее сестра, моя тетка Назнин, только что позвонила из Равалпинди. Их бабушка – а моя прабабка – той ночью умерла.

И еще:

Следующей зимой мы ездили в Пакистан на рождественские каникулы и останавливались в отцовской родной деревне в северном Пенджабе. Помню, как обедали во дворе с деревенским имамом. Это был худощавый мужчина средних лет с длинным лицом цвета сажи, обрамленным красной от хны бородой. Зубы у него были крепкие и ровные, они сверкали белизной, когда он говорил. Я даже задумался, настоящие ли они. В какой-то момент у меня стали саднить ноги, и вскоре это ощущение распространилось на все тело. В тот вечер я свалился с лихорадкой, которая продолжалась два дня. На второй вечер температура подскочила до сорока градусов. Я лежал, потея, в плетеной кровати в бабушкиной комнате, и мне привиделось, что небо разваливается на куски хлеба и костей, и было страшно, что такой кусок меня раздавит. Отец прилег рядом со мной, гладил меня по лбу, тихо пел мне на ухо, чтобы успокоить. Я заснул, и мне приснился тот же деревенский имам с бородой-занавесом и квадратными зубами в компании группы бородатых стариков и старух в шалях. Они все пришли, чтобы меня увидеть, выстроились в очередь, уводящую из комнаты, вьющуюся через наш двор на деревенскую площадь. Все они в сложенных ковшиком ладонях держали воду из Замзама[28]28
  Замзам – священный колодец в Мекке. Считается, что его нашла Агарь, жена Авраама и мать Измаила, и откопала его беспокойная нога ее жаждущего отпрыска. Среди мусульман распространено поверье, что вода из него приносит здоровье и благословение; предпринятые «Би-Би-Си» в 2011 году исследования обнаружили, что в этой воде содержится опасное количество мышьяка. (Прим. авт.)


[Закрыть]
и капали мне ею на лоб один за другим. Потом мою кровать вынесли во двор, они собрались в кружок и медленно пошли вокруг меня.

Месяцами после моей болезни мне снились деды, прадеды и деды дедов, все они приходили меня навестить. Снился пустынный пейзаж, наполненный моими молящимися в унисон предками; мне снился удрученный Пророк, бредущий по пустым ночным улицам моего пригорода. У него на голове была зеленая чалма, и он выглядел как Тафи – человек, которого я тоже видел в детстве, – но я знал во сне, что это Мухаммед. Этот сон я наутро рассказал матери, когда она разбивала яйца в сковородку, готовя мне завтрак перед школой. Она, продолжая готовить, попросила меня пересказать сон еще раз, и я не понимал тогда ее напряженного, серьезного взгляда, пока не услышал, как она повторяет по телефону – наверное, уже не первому десятку подруг и родственников в следующие дни, – сказанное мною почти слово в слово. Это была похвальба: увидеть во сне Пророка – в нашей мусульманской вере знак отличия, и среди родных матери особенно. Самая религиозная из сестер матери, Хадижа, славилась тем, что сама тоже видела о нем сон, и про мой она сказала так: хорошо известно, что Пророк ложился и вставал рано. То, что он бродит по улицам, означает волнения, а удручен он был, считает она, разложением мусульман в Америке. То, что я его видел на наших улицах, значит, что мне предстоит когда-нибудь стать великим американским имамом, быть может, таким великим, что заставит эту нацию неверных узреть, наконец, истину. Конечно, отец счел все это чепухой, и не просто бездумной, а мусульманской чепухой; он считал все эти россказни про «великого имама» крайне вредными и просил не повторять их, чтобы «не задурить мне голову». Она не посчиталась с этим предупреждением, хотя я думаю, что смысл в отцах слова был.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю