444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Айяд Ахтар » Элегии родины » Текст книги (страница 10)
Элегии родины
  • Текст добавлен: 8 ноября 2026, 10:30

Текст книги "Элегии родины"


Автор книги: Айяд Ахтар



сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 21 страниц)

– У нас не было ничего сопоставимого с корпорацией? Не знал.

Он покачал головой:

– Полная ликвидация активов в каждом поколении – до самого конца девятнадцатого века. Вы можете себе представить, что это значило для частного предпринимателя? И переменилось это лишь тогда, когда последовали примеру европейцев и создали собственное понятие корпорации. Но к этому моменту их деньги росли уже шестьсот лет! Банки и предприятия с капиталом, нараставшим полтысячелетия! Вот почему мы отстали. Потому что мусульманские законы заботились о женах и детях! Мы отстали потому, что больше думали о людях, чем о деньгах! Как вам такой вывод?

– Очень хороший вывод! – засмеялся я.

– А самое в нем лучшее – что это правда. Хотя почти никто этого не знает.

– Меня удивляет, что вы до сих пор не наняли писателя, чтобы наваять сценарий для фильма.

– А с чего бы я тогда платил за вашу выпивку? – засмеялся он в ответ, подписывая счет.

По дороге в Готэм-Холл я заметил, что бывшая между нами напряженность сменилась чем-то легким и веселым. Наш треп, конечно, был подмазан алкоголем, и – по крайней мере, у меня, – облегчением, чувством, что ради разговора, которого я боялся, все же стоило рискнуть. Согласны мы были или нет, но обмен мнениями ощущался живительным. У меня зародилась надежда, что наше совместное время не окажется – как те средневековые мусульманские сделки, о которых он говорил, – одноразовым явлением.

На углу Тридцать Шестой улицы я заметил выходящую из-за угла шейхиню. Ее трудно было пропустить. Твердо стоя на тротуаре, царственная в своем темно-желтом платье и темной конической сикке, с подбородком, поднятым к нависающим вокруг фасадам, она выглядела точь-в-точь как приехавшая в Европу туземка из ненаписанного романа Сола Беллоу о Восточной Анатолии.

И тут вдруг, сразу, как редкая птица, которую легко спугнуть, она повернулась и устремилась к дверям. Я указал на нее и сделал замечание насчет ее роскошного одеяния.

– Непросто убедить кого-то жертвовать деньги на ее дело, когда мы все знаем, сколько у нее уже есть.

Риаз покосился на меня с любопытством:

– Вы и половины истории не знаете, – сказал он, останавливаясь на углу, чтобы мне рассказать.

Только после смерти отца, случившейся за два года до того, она узнала, что он вычеркнул ее из своего завещания. Ее потрясение оказалось не только эмоциональным. Ее планы создать орден – проникающий на оба американских побережья, в каждом полдюжины дергахов, руководимых шейхиней, единственная суфийская организация в мире, насколько знал Риаз, где каждый филиал управляется исключительно женщинами, – строились на деньгах, которые она рассчитывала унаследовать. Да, она была достаточно богата, чтобы не тревожиться о личных расходах, но за судьбу своего дела она не могла не встревожиться. Признаки эмоционального хаоса нарастали, и Риаз забеспокоился, что ее ментальное состояние может навредить ордену. Однажды она появилась у него в офисе со сметой по работам в доме на Даун-стрит, которые больше нельзя было откладывать, и которые в самом экономичном варианте требовали более четырехсот тысяч долларов, – и прямо у него на диване схватила паническую атаку. Он ей сказал, что поможет собрать деньги, откуда, собственно, и появилась идея гала-концерта.

Все это Риаз мне изложил спокойно и по-деловому, без спешки и той доверительной заговорщической интонации, с которой обычно передают слухи. Как будто не происходит ничего необычного и даже примечательного. Но я не упустил из виду очевидного обмана доверия шейхини. Когда мы поднялись по ступеням здания, вынули бумажники и телефоны и прошли через рамки, где по сторонам стояли весьма бдительные сотрудники службы безопасности Готэм-Хилла – настороженные, без сомнения, преобладанием мусульман среди входящих в двери, я помню, что был польщен. Я чувствовал, насколько сильно меня притянул Риаз, и мне приятно было думать, что и я притягиваю его не меньше.

4.

В последующие месяцы я видел Риаза чаще, чем мог бы ожидать. Регулярно приглашаемый на мероприятия фонда, я оказывался в присутствии то одного, то другого известного американца – каждый мусульманин, каждый участвует в какой-то работе, в свете которой моя самопоглощенная занятость драматургией и противоречиями начинала казаться не только мелочной, но еще и бесстыдной. Эти люди меняли мир шаг за шагом – один грант, один заключенный, один квартал округи, один перевод, один избирательный марафон, и – да, одна пиар-кампания за раз. Там были Сами Слейман, родившийся в Сирии и выросший в Лос-Анджелесе, основатель «Хакк» – общественной организации, предоставляющей страховочную сетку, которую, как он считал, местные власти должны предлагать (но редко это делают) нуждающимся: талоны на бесплатное питание, клиника со свободным доступом, общественный центр занятий искусствами и кафе, профориентация для бывших правонарушителей и молодежи в зоне риска; Хафса Хоссейн, юристка, родившаяся в Чикаго и закончившая Гарвардскую школу права, которая – когда не составляла документы от лиц обвиняемых-мусульман, лишенных своих законных прав, – вела многоязычный веб-сайт, посвященный гендерному равенству в исламе; Джордж Икбал Шон, белый, обращенный в веру, бывший журналист, разозленный тем, чего насмотрелся как представитель СМИ, фатально обязанный сеять тревогу и страх, – сейчас он проводил почти все свое время в Турции, трудясь в лагерях беженцев и вытаскивая через границу западную молодежь, оказавшуюся в когтях ИГИЛа; Джанан Гуль, рожденный во Франции карикатурист персидского происхождения, занятый графическим пересказом отношений Руми с его суфийским учителем Шамсом – первый том этого пересказа уже попал в список бестселлеров полудюжины европейских стран; Камал Морзе, лайнбэкер звездной команды «Окленд рейдерз», оставивший НФЛ после своего религиозного опыта в Мекке, который его вдохновил основать мечеть, а когда он запутался в конфликте с местными властями – баллотироваться в городской совет родного Канзас-Сити. Риаз особенно был поражен историей Морзе. Он аж задохнулся, когда представлял Морзе на мероприятии в его честь, излагая трогательную сагу, как бывший футболист не только восторжествовал, сумев создать для своей общины дом мусульманского богослужения, но и изменил при этом местное правительство.

Фонд собирал средства, приглашал прессу и – что, быть может, еще важнее – давал предлог просить богатых и влиятельных о помощи. Если их достаточно растрогать, они могут не только раскрыть бумажники. Такие организации, как я узнал позже, зависят от отношений с теми, у кого есть доступ к деньгам и власти, зависят от включения в их правление людей, которые не только понимают сформулированную цель, но и разделяют ее. Я узнал это, когда сам вошел в совет Риаза – приглашение, распространенное на меня вопреки тому, что у меня не было доступа ни к деньгам, ни к власти. Но у меня, как шутил Риаз, был «Пулитцер», и – что важнее – он чувствовал, что мои «несколько оппозиционные» взгляды не дадут фонду «потерять нюх». Почти весь совет согласился: меня избрали при одном голосе против. Голос этот принадлежал добродушному бывшему профессору исламских исследований, ныне декану колледжа, который пытался когда-то преподавать мои работы, но выяснил лишь, что они, будучи напичканы всяким экстремизмом, скомпрометированы уступками доминантным нарративным структурам и киша скрытыми токсичными постколониальными обидами, не имеют для студентов никакого продуктивного смысла. Давать в разбор мои работы – настаивал он при голосовании и впоследствии разъяснял мне в перерыве на кофе на первом моем заседании совета, и его мягкая, кембриджская сдержанность подвергалась тогда испытанию яростных эмоций, которые вызывали у него эти вопросы, – значило обнаружить, насколько эффективно они гальванизируют все и каждое из негативных впечатлений от ислама, которые только можно вообразить. Я, по его мнению, писал не литературу, а эмоционально заряженные риторические средства доставки негатива, выдаваемые за искусство; это все было антимусульманское копание в грязи, обманчиво-заманчивые иллюзии разумного рассуждения на службе деструктивных тропов, которые фонд Риаза изо всех сил старался разоблачить. Одним словом, вводить меня в его совет было просто позором – но не таким, видимо, чтобы сравниться с выходом из того же совета профессора. Я принял его обличения абсолютно спокойно. Что еще я мог сделать, кроме как поблагодарить его за ценные мысли и сделать вид, что мне наплевать?

Вхождение в совет Риаза открыло мне такие аспекты этого мира, о которых я только читал. Риаз быстро протолкнул меня в исполнительный комитет, потом сделал меня доверенным приятелем. Я виделся с Хиллари в Государственном департаменте. Я сидел рядом с Илоном Маском на благотворительном обеде, приготовленном самой Элис Уотерс в «Ше Панисс». Я был за кулисами на «Гамильтоне» вместе с группой, куда входил Мос Деф. Я ездил ловить рыбу в Айдахо с Фаридом Закарией, играть в гольф на Пебл-Бич с Нилом Кашкари. Я летал первым классом в Венецию, где мы с Риазом провели три дня на Лидо, встречаясь с мусульманскими художниками, приехавшими на Биеналле, потом провели три дня в Абу-Даби на конференции, посвященной исламским микрофинансам. Через неделю мы устраивали гала-концерт во Франкфурте, где собрали больше полумилионна евро в поддержку геев-мусульман, преследуемых в Чечне. В Чикаго мы ужинали в «Алинеа» с Жанной Гэнг и Джоном Малковичем. В Лондоне я ел самосу в «Чатни Мэри» с членом парламента. В Американской Академии в Риме Дон Делилло пролил кьянти мне в суп.

Разъезжая по этим эксклюзивным злачным местам, я стал считаться (и сам себя считать) почетным членом привилегированного класса. Потоком лились приглашения. В резиденции художников в Вайоминге и в Марфе. В жюри кинофестиваля в Роттердаме и театрального конкурса в Осло. Меня просили быть наблюдателем за распределением средств молодым писателям в «Миддл Ист». На кинофестивале «Сандэнс» мне зарезервировали многоэтажный номер, в Мюнхене поселили на виллу, построенную для самого сказочного короля. Как-то на благотворительном ужине в «Блю Хилл» в Стоун Барнс один итальянский промышленник с женой услышали, как я жалуюсь на ремонт у себя в нью-йоркской квартире – строительный шум оглушал. После десерта они подошли ко мне с предложением: пожить у них в исключительно тихом летнем доме на озере Комо. Они сами будут в июле путешествовать по азиатским степям, и дом им на это время не нужен. Моими соседями, сообщила мне жена промышленника, будут Джордж и Амаль Клуни – если они там будут.

Я поехал. Пьесу, которую я тогда писал, я там не закончил – был слишком занят игрой в баскетбол и распитием апероля с гостями семьи Клуни.

Я стал привыкать к сезонам спаржи в Мархфельде и к сотерну с фуа-гра. Немного времени ушло у меня – всего месяцев восемь изображал я из себя выставочного пони Риаза – чтобы начать считать себя новоявленным Сен-Симоном или Сэмюэлем Пеписом. Я замечал подробности обедов и номеров отелей. Записные книжки были полны набросков портретов богатых и сильных, их крепдешиновых платьев и итальянских шерстяных блейзеров, их одержимостью древней керамикой и подтяжками лица, их пьянством, ленивыми языками, запахом разложения от их ароматизированного старения, описанием закусок (и разносчиц коктейлей), за которыми они бросаются через весь зал; богатых и сильных с их частными самолетами, летними домами, зимними домами и всюду без исключений (или так казалось) – трепом о произведениях искусства, которых они не понимали и не любили, но тратили на них регулярно больше денег, чем я рассчитывал заработать за всю жизнь. Я воображал, что составляю блистательный каталог новой аристократии, очерк ее нелепости, обвинительный акт этому невыводимому, нестираемому пятну погони за статусом. На самом деле мой дневник ничем подобным не был. Он был пуст, занят самим собой, набит очевидными наблюдениями и неточными выражениями. Хуже всего (и я надеюсь, что это не слишком скомпрометирует меня в глазах читателя, но если скомпрометирует – я пойму): я вел себя по-свински с женщинами. Эпизод в театре с Джулией как кильватерный след первого визита Риаза в театр все еще не давал мне покоя (предметный урок о свойствах богатства как афродизиака и бездонная с виду глубина моего собственного расово нагруженного сексуального голода), но, как ни странно, не в том смысле, что он был наиболее примечателен всеобъемлющим, самораскрывающимся наслаждением, которое затопило нас обоих. Эта стихийная взаимность, казалось, прошла мимо моего внимания. Вместо того я изображал интерес и близость, выдавал посредственный, без участия сердца секс куда большему количеству любовниц, чем мне хотелось бы признать. Как будто мне было все равно. В конце концов, сколько же можно было поиметь секса, приложив столь малые усилия.

Говоря словами Джорджа Монбио, я стал неолиберальным царедворцем, младшим кандидатом в правящий класс, надевшим мундир некоммерческого фонда именно для этой цели, многоликим и образцовым защитником не только неотчуждаемых человеческих прав и просвещенного гнева, но и самой свободы, как сексуальной, так и денежной. Горящий энтузиазмом рекрут для идеологических битв нашего времени, объявленных прогрессивными.

Моему пробуждению от этого ступора самодовольного самопричисления предстояло быть быстрым и грубым. Накопление личных и общественных неприятностей – предательская типичная красноватая сыпь на ладонях, смерть матери, избрание Дональда Трампа – избавило меня от стремления к благодушию привилегий. Мне стыдно, что у меня ушло так много времени на пробуждение, на осознание банкротства этого якобы высокоморального мировоззрения. До тех пор я был у него в плену, я был за него морально ответственным, я был его добровольным и воодушевленным поборником. Это представление о хорошей жизни было очень приятно, а я веровал в политически просвещенный позднекапиталистический индивидуализм; я любил Обаму; у меня язык отнялся от благоговения, когда меня знакомили с Сергеем Брином. Кто может меня обвинить? Что большее, что лучшее – для меня, для любого другого – мог предложить мир?

Пока я не вылетел вверх тормашками из этого мировоззрения, я проводил за размышлениями о деньгах больше времени, чем когда-либо раньше. Я знал, что жизнь, которую я веду, основана на капитале. У меня, я знал, его не было. Сколько еще Риаз позволит мне плыть по этой вздувшейся реке своего кажущегося бесконечным богатства? Я не знал. Разумеется, вопрос для него был не в деньгах, но я уже видел письмена на стене. Моя привлекательность в глазах тех, на кого он мною производил впечатление, должна была в конце концов померкнуть. Им надоедят мои десятицентовые слова и мои осмотрительные политические провокации. Я выпаду из фавора, и когда это случится, это будет значить возвращение в мрачную односпаленную квартирку в Гарлеме, где единственными отвлекающими моментами останутся мое воображение – и мой же айфон. Не будет больше изысканной обстановки, отгоняющей мой страх, мою постоянную тревогу, что, кроме себя самого, я никому не сдался. Ну и, откровенно говоря, мне не хотелось такой жизни, в которой я путешествую исключительно по красной ветке метро. И действительно, к метро я тогда относился презрительно – его грохот, напор мрачных вонючих толп, предсказуемость остановок по расписанию, определяющих мой дневной маршрут. С Риазом я разъезжал в гладких черных «мерседесах», которые так зачаровали Эмили в тот их первый вечер. Я к этим тихим анклавам на колесах, когда они скользили сквозь городскую суету, раздвигая толпы, подбирая нас у одной двери и высаживая у другой, испытывал те же чувства. А если мы шли пешком, то лишь потому, что нам так хотелось! Я знал, что у меня никогда не будет таких денег, но еще знал – и всегда знал – что тех грошей, что оседали у меня на счету, было недостаточно. Мне нужно было больше, намного больше. Годами мне не давал покоя пример моего друга Даниала Рамина. Даниал был, вероятно, самый щедро одаренный из моих однокурсников в колледже, театральный деятель, который стажировался в Вермонте в труппе «Брэд энд паппет», потом создал собственную труппу в Бруклине: визионер-дизайнер и режиссер, чьи попадающие в центр внимания спектакли занимали первые строки рейтингов и получали приглашения в Авиньон и Зальцбург, единогласно превозносимый критиками как новосветский наследник Тадеуша Кантора. Человек, который значительную часть своей взрослой жизни прожил без медицинской страховки. Он женился, завел ребенка. Беременность покрывалась страховкой «медикейд», и образовавшаяся семья тоже, пока страховка не кончилась. Когда у Даниала диагностировали редкую болезнь крови… ну, вполне можете догадаться, что было дальше. Такая энтропическая развязка стала таким же атрибутом американской жизни, как яблочный пирог. Устроили добровольный сбор в интернете и денег набрали достаточно, чтобы удержать волка у двери, но лишь на время. Лечение было дорогим – на одни лекарства уходили сотни тысяч, – но его родители нашли деньги. Он выжил. Его театр, его компания – нет. И его брак тоже. Последнее, что я о нем слышал, – что он вернулся домой в Северную Каролину и работает там в «Старбаксе». По крайней мере, эта работа дает ему льготы. Талант, который рождается раз в поколение, готовит двойной латте для риэлторов, выбежавших в туалет в перерыве между клиентами.

Даниал был лишь одной из многих жертв разрыва между становлением таланта и коварством американского общества, бросающего слабых и монетизирущего невезучих. Не надо быть гением, чтобы понимать: в этой стране невозможно процветать, не имея неординарного количества денег или экстраординарного везения. Я был бенефициаром второго и всегда волновался, сколько я продержусь без первого. После моего опыта с Риазом – моей, если хотите, инициации в реальность единственно возможной хорошей жизни в нашей великой стране, – мои заботы о деньгах перестали быть чисто профилактическими волнениями насчет черного дня. Нет, теперь я понимаю, чего был все время лишен. Истинной свободы. Серьезные деньги – единственный путь к освобождению от рабского служения, которое и есть жизнь низшего и среднего класса Америки двадцать первого века.

Художник? Что, правда? Не шутишь? Так, а чего же ты ждал?

Рабское служение. Этот термин я позаимствовал у Риаза. Мы часто и долго говорили о том, что нужно, чтобы процветать в Системе, как он ее называл. Не только Риаз занимался диагностикой социальных болезней, обсуждая новейшие статистические данные, разрабатывая пути к лучшему будущему для всех и каждого: мужчин, женщин, детей и собак. Это вообще любимое досужее занятие денежного класса, хотя Риаз ушел в него глубже многих. Для него Система была полностью развитой, то есть обладала оптимальной эффективностью и КПД. Она специализировалась на изготовлении долга, который является великим помощником капитала, вернейшим средством порабощения – да, именно порабощения, – огромных масс низшего и среднего класса (и всей молодежи), их подчинения процессу наращивания денежной массы. Потому что сейчас выросло не общество, не экономика, а сам капитал – и средством этого роста был долг, а значит, что долг теперь стал еще и доминирующей логикой культуры. Долг предписывает социальные реалии, охраняя и реализуя выбор тех вариантов, которые формировали современную жизнь людей: жилье, здоровье, образование, перспективы размножения, а сейчас (что, пожалуй, главное) – доступ к устройствам, которые выполняют львиную долю познавательной работы человека. Конечно, объяснял Риаз, долг всегда был средством закабаления нации. Именно от него я слышал эту знаменитую цитату Джона Адамса: «Есть два способа покорения и порабощения нации: один – мечом, второй – долгом», – но сейчас кое-что изменилось. С пришествием Рейгана и инноваций Милкена это хищничество над населением стало самой основой нашей неимоверно глобальной экономики. Поток нарастающей злобы, захлестывающей мир, никак, по мнению Риаза, не связан с иммиграцией, но целиком связан с системой, которую создал долг – неизбежная, асимметричная, транснациональная сила. Люди платят ему контрибуцию согласно своим спискам ежемесячных платежей по долгам и абонентской платы, и все это для поддержки единственного истинного политического порядка нашего времени – корпоративного режима, который не предусматривает ни представительства, ни голосования, ни влияния на рост своих аппетитов или на выбор своего деструктивного курса. Если ты не элемент системы, то ты всего лишь зерно в ее жерновах, кусок в ее пищеводе, твоя жизнь и жизнь таких как ты перемалываются и смешиваются в поток постоянных ежемесячных платежей – за все, от автомобилей и обучения в колледже до стриминговых сервисов и экспресс-доставки, – платежей, которые накапливаются на пользу лишь постоянно растущих денежных гор, которые и есть наши истинные хозяева. Люди все это чувствуют, хотя и не знают, говорил Риаз, и эффективность, с которой от них скрывают правду, свидетельствует не только о гениальности системы, но и о ее зрелости. (Даже кризисы самой Системы, вроде почти-коллапса финансов в 2008 году, в конечном счете служат – как объяснял Риаз – лишь расширению ее все более распространяющейся власти).

Если казалось, что он говорит в терминах морали, так не потому, будто он считал, что положение должно быть изменено. Он был уверен, что никакое изменение невозможно. Но чтобы «поставить реальную цель», говорил он, нужно понимать, против чего ты выступаешь, и нельзя соглашаться ни на что другое, кроме максимальной ясности относительно того, как именно устроен мир. В то время я думал, будто понял, какой цели он хотел достичь, и воображал, что помогаю ему в этом, хоть и очень скромно. Я даже думал, что понимаю это лучше, чем он: это была благотворительность, прикрывающая – психологически и не только – его гонку к миллиарду долларов. Как только он достигнет цели, думал я, он почувствует, что справедливость восторжествовала; почувствует, что он, наконец, воплотил в себе все лучшее, что могут видеть в людях американцы; и будет знать, что нашел свое место в жизни.

Оказалось, что это была лишь моя проекция. Я понятия не имел, к чему он стремился на самом деле.

И не узнал этого до тех пор, пока не увидел, как растут мои собственные деньги.

5.

Моя мать умерла в мае 2015 года и оставила мне триста тысяч долларов. Я поступил, как поступил бы всякий на моем месте: последовал совету финансового консультанта, который предложил за определенный гонорар инвестировать их на фондовой бирже. В кругах, где я тогда вращался, все разговоры шли о грядущем финансовом кризисе, и беспокойство, терзавшее меня по этому поводу, то нарастало, то спадало. Проволновавшись вот так месяц, я обнаружил, что мои сбережения принесли мне чистую прибыль в четырнадцать долларов. Риаз предложил инвестировать мои деньги. Мы как раз выпивали у него на кухне – великолепный японский виски, за который он выложил астрономическую сумму. Охлажденный на гранитных камнях, он представлял собой очередной живительный поток противоречий – богатый, резкий, медовый, яркий – к которым я уже так привык за время общения с Риазом[21]21
  Если я чувствую, что должен больше места на этих страницах оставить описанию той роскоши, с которой встречался за время общения с Риазом, нежели описанию самого этого человека, то в этом есть своя логика. Не могу сказать, что проведенное с ним время хоть когда-нибудь реально было заполнено чем-то большим, чем мой жадный восторг от различных редких приятностей, которыми мне удалось насладиться благодаря ему. Равнодушное абстрактное портретирование – с вкраплениями экстатического материального изумления – быть может, ближе к правде. Несмотря на мой богатый опыт общения с ним, он для меня больше идея, нежели личность. Предмет, протектор, исполнитель желаний, средство для достижения какой-то вечно ускользающей цели; я подозреваю, что это было взаимно – по крайней мере насчет «средств для какой-то цели». Конечно, я оставляю за кадром многие эпизоды человеческой теплоты, которые могли бы выразить фундаментальную нежность под этой в остальном непроницаемой миной. Я оставляю в стороне моменты трогательной беззащитности, например, как в то утро после всенощной вечеринки в его роскошной берлоге, где хватало наркотиков и карликов в маскарадных костюмах и бесконечных разборок между двумя нью-йоркскими титанами долгов по поводу Бенгази и электронной почты Клинтон, я вошел в спальню Риаза и увидел его на четвереньках с пенисами, вставленными с обоих концов. Я уже давно решил, что Риаз гей: он никогда не встречался с женщинами, и я видал, как его взгляд задерживался на одетых в ремешки молодых мужчинах – вроде тех, между которыми он сейчас был зажат бутербродом, – и подозревал, что он, вопреки своему баснословному богатству и передовому мышлению, все еще таит в себе по этому поводу глубокий и жгучий мусульманский стыд. В последующие дни я видел перед собой куда более беззащитного человека, чем видел до того и увижу после. Смягчилась его жесткая решительная сердцевина и проявилась наконец его нужда в настоящем друге – по крайней мере, мне так казалось. Это было на первой неделе открытого чемпионата США в тот год, и мы два дня шатались по площадкам, ели хот-доги с пивом, бродили по роскошным ложам. Он мне рассказал о своем первом увлечении – мальчик в четвертом классе, который до сих пор ему снится, рассказал, что подозревал свою сестру в склонности к однополой любви, отчего, как он думает, она себя и убила. В эти два дня он казался мне другим человеком – легким, покладистым, способным передать не более чем мимолетной полуулыбкой, что он меня ценит, даже нуждается во мне. А потом сразу и вдруг это все пропало. Понадобились два полных дня, чтобы меня проверить? Чтобы увериться, что я, единоверец-мусульманин, был более чем рад принять его таким, какой он есть? Или он что-то другое пытался выудить? Я потом задумался, не был ли я для него все это время объектом сексуального интереса? Если он, быть может, думал, что я тоже гей, только куда сильнее маскируюсь. Какова бы ни была причина этого его краткого промежутка привлекательной доступности, к уикенду на День Труда она кончилась, и вернулась та же ослепительная фарфоровая непроницаемость… (Прим. авт.)


[Закрыть]
. Я прихлебывал и восхищался, восхищался и прихлебывал. Риаз казался каким-то рассеянным, глядя на открывающуюся во всю стену панораму угасающего дня над Восточной Рекой и приземистого, тускло освещенного промышленного поселка прибрежной части Астории на том берегу. Риаз заметил, что стоимость аренды в Южном Бронксе растет.

Я заметил, что у меня есть деньги, которые надо вложить.

– Сколько? – спросил он.

Мне было неловко называть сумму, но я сказал. И я не ожидал, что сумма произведет на него впечатление. Он знал, что моя мать, хотя и получила медицинское образование в Пакистане, работала в Америке очень недолго. И то, что она сумела отложить такую сумму мне в наследство, было немалым достижением.

– И еще триста тысяч она оставила нашей местной мечети в Милуоки.

При упоминании мечети у него загорелись глаза, и он захотел узнать, кто ее основал и когда. Я ответил, что не знаю точно, кто ее основал, но открылась она в конце семидесятых. Вспомнил трения, которые были между разными этническими группами – албанцы, арабы, мусульмане Индостана, которые совместно собрали нужные средства, но никак не могли договориться, кто будет главным.

– А как взаимодействовали с муниципалитетом?

– В смысле?

– Вся городская бюрократия, бумаги. Были там трения? В смысле, раз это мечеть?

Такой острый интерес был ему несвойственен.

– Не знаю, никогда ничего об этом не слышал. Это ж было очень давно, задолго до одиннадцатого сентября. Вряд ли жители Висконсина в те времена вообще знали, кто такие мусульмане.

– Там, где я вырос, они все хорошо знали! – сказал он с внезапной и явной злостью. – И вели себя по-свински.

Он замолчал и встал, потом подошел к кухонному столу, остановился рядом с пышным букетом больших круглых лилово-розовых колючек в хрустальной вазе. Он любил эти цветы – если их можно так назвать, – и они всегда стояли у него по всему дому. Я не мог понять этой привязанности. Аромата у них нет, особо красивыми их не назовешь, да и одно неосторожное движение – и шипастые стебли могут исцарапать до крови.

Он поставил стакан и осторожно протянул руку поправить букет.

– Что это за штука, кстати? Всегда его вижу, когда сюда прихожу.

– Чертополох, – ответил он. – В детстве в Равалпинди у матери на заднем дворе его было целое поле. Она нашла как-то летом такой же в Поконосе, и можно было подумать, что ей золотая россыпь открылась. Она его целый мешок настригла и посадила у нас во дворе в Пенсильвании. В первое же лето он весь задний двор завоевал, как дикая мята. Адски живуч.

– И вид у него адский.

– Полон жизни. Если он проник во двор, то вывести невозможно. В городе он есть только в одном магазине. И только по одной причине: мне каждую неделю доставляют десять дюжин. Вот тоже одна из радостей иметь деньги.

– «Неограниченная доставка чертополоха к вам на Ист-Энд Авеню в любое время».

Он улыбнулся, но рассеянно, будто отбиваясь от докучной мысли. Вернувшись на свое место, он подлил себе – и мне – еще виски, поставил бутылку на пол рядом со своим креслом и начал рассказывать историю, в которой я наконец-то смог усмотреть схему всех его существенных решений. История была о том, как его отец пытался основать мечеть, сперва в Уилкс-Барре, в Пенсильвании, а потом дальше, в Скрэнтоне. Звали его отца Афтаб, и в Пакистане он никогда особо религиозным не был – по крайней мере, так говорили люди, которые тогда его знали. В Америке все переменилось. Тоскуя по родине, Афтаб заменил ее религией – так считал Риаз, – и попал в число тех мусульман, что всегда постятся и никогда не пропускают молитвы.

В те времена общине негде было молиться по пятницам, некуда отвести детей, чтобы изучали Коран, негде практиковать ислам с такими же, как ты. По мере того, как популяция мусульман в Лакаванна-Вэлли росла, – а росла она быстро, – Афтаб зациклился на мысли открыть мечеть. Он не был имамом, и не считал, что может сделать это сам, но он знал в городе одного бакалейщика из Египта по имени Алаа Али, который учился в Каире в университете «Аль-Азхар». Афтам обратился к Алаа Али, и они вдвоем составили план, как сдвинуть дело с мертвой точки.

На Мэйн-стрит в Уилкс-Барре, недалеко от мужской парикмахерской, где они оба стриглись, стояло пустое торговое здание. И оба сочли, что из него выйдет отличная маленькая мечеть. Они как-то пошли туда в субботу утром и увидели в окне телефонный номер. Вернувшись домой, Афтаб позвонил, и к концу недели они внесли депозит на аренду.

Через торговую палату прошел слух, что в пустом здании оборудуется мечеть, и окрестные магазины и рестораны пошли в городской совет, чтобы это прекратить. Но Афтаб и Алаа Али победили, и через неполных два месяца после скромной перестройки новую мечеть открыли – и вот тут-то и начались неприятности. Было это ранней осенью 1979 года. Шаха в Тегеране уже не было, а Хомейни говорил очень много нехороших вещей о том, что Америка сделала Ирану. Потом, конечно, случилась история с заложниками. В ту первую неделю в ноябре на входной двери мечети краской из баллончика нарисовали серебряные кресты, вскоре после этого кто-то выбил окно и забросил в прихожую свиную голову. Риаз помнит, как помогал отцу выковыривать затекшую между плитками запекшуюся кровь. Полностью избавиться от нее так и не удалось, и пришлось сменить кафель в прихожей.

Полиция составила протоколы, но сделано ничего не было. Местный шериф выглядел как мужчина с рекламной картинки химчистки «Мистер Клин» и твердо знал, что он думает о мусульманах: а именно – что всем им хорошо бы убраться туда, откуда они приперлись, – что он и изложил Афтабу прямо в глаза, когда тот пытался узнать о судьбе жалоб. В тот год в последний день Рамадана в мечети собралось столько верующих, что всем им не хватило места внутри для молитвы. Молящиеся выплеснулись на тротуар и газон, одновременно простираясь ниц и бормоча арабские стихи – чем внушили ужас толпам зевак на Мэйн-стрит.

В разгар молитвы появился шериф мистер Клин и его люди. Они рявкали, приказывая встать, рывками поднимая лежащих ниц мусульман на ноги. Риазу было двенадцать. Он видел, как его отца швырнули на стенку полицейского фургона и заковали в наручники.

Дальше был год преследований, достигших кульминации, когда отец Риаза был обвинен вышеупомянутым шерифом. Младшая сестра Риаза, – тогда ей было четырнадцать, – попыталась покончить с собой и оказалась в реанимации. Было похоже, что шериф насмотрелся ночных передач о мусульманских убийствах чести в Германии и был убежден, что причиной девочкиной попытки было что-то посерьезнее подросткового кризиса. Он остановил Афтаба в больничном коридоре и спросил в упор, как часто тот бьет своих детей. Этот эпизод стал последней каплей. Афтаб ушел со своей должности в мечети Уилкс-Барре, и та закрылась.

К этому времени Афтаб работал в Скрэнтоне. Процентные ставки падали, и начался массовый психоз со спекулятивными облигациями. Молодые финансисты давились легкими деньгами и пускали их в ход, чтобы захватывать компании, рубить их на куски, распродавать и присваивать доходы. Стекольный завод, где Афтаб надзирал за работами, стал одной из многих подпавших под эту волну компаний, и разделил отравленную судьбу эпохи. Несколько месяцев Афтаб тревожился, что будет с его работой, пока не понял, что руководство оставит его в должности, если он укажет способ снизить издержки. Афтаб предложил способ увеличить производительность завода, результатом чего явились восемьдесят пять розовых бланков с уведомлением об увольнении, и Ринды стали местными париями по причинам, с их исламской верой уже не связанными.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю