444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Айяд Ахтар » Элегии родины » Текст книги (страница 13)
Элегии родины
  • Текст добавлен: 8 ноября 2026, 10:30

Текст книги "Элегии родины"


Автор книги: Айяд Ахтар



сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 21 страниц)

К моменту пубертата сновидения прекратились – по крайней мере, я перестал их помнить, что Мэри Морони и предложила исправить в мой второй студенческий год, когда научила меня фокусу с карандашом. Я уже упоминал о случаях, спрогнозированных моей студенческой ночной работой, но это были в основном обыденные видения: однокурсница в том же синем свитере и оранжевых брюках, в которых она на следующий день вошла в аудиторию, окончательный счет будущего университетского футбольного матча, который мне приснился дня за три до игры, базарный прилавок в какой-то африканской стране, где я торговался с продавцом за дыни – это было накануне экзамена по экономике, где последний вопрос касался частностей торговли дынями в восточной Африке (чего мы никогда не обсуждали: ни восточную Африку, ни дыни). Единственное такое предчувствие в колледже, хоть сколько-нибудь относящееся ко мне лично, была агрессивно-розовая комната, мелькнувшая в эротическом сне и вдруг напомнившая мне яростно-розовый кафель туалета на третьем этаже женского общежития на той стороне кампуса, где я – в том же семестре, но позже, – потерял невинность в душевой. За прошедшие годы я практически перестал обращать внимание на эти необъяснимые разрывы пространственно-временного континуума – то есть перестал, пока не потребовалось. В детстве мне приснилась смерть прабабушки, а через тридцать лет приснилась смерть ее дочери. Я увидел, как она собирает плоды в гранатовой роще. Она упала, и я проснулся. На следующий день моя бабка умерла от инфаркта. За два дня до одиннадцатого сентября мне приснилась атака на Манхэттен.

Я надеюсь, что смог выразить свою мысль – а именно, что была историческая основа для моего намерения принять странноватые признания Аши за чистую монету и им поверить. Быть может, наша общая вера в знамения была не более чем самокопанием, маскирующимся под общение со сверхъестественным, или же проявление предрассудков наших предков в аранжировке Нового Света. Я оставил попытки понять это до конца, и, хотя излагаю это здесь с самоограничением (потому что, видит бог, я могу продолжать долго), не могу отступиться от этой причудливой тенденции просто ради сохранения тех остатков достоверности, что могли еще сохраниться у меня как у повествователя этих песен и рассказов. Я не могу без нее – этот вид сумасшествия вплавлен в меня намертво.

* * *

Многим из предыдущего я поделился в надежде предоставить самый минимум контекста для поразительного заключения, к которому я пришел за девять недель моих отношений с Ашей (если это можно назвать отношениями, учитывая, что Аша в огромной степени оставалась с Блейком все то время, что мы были вместе), а именно, что она – моя пара, моя судьба и, вопреки моему здравому смыслу (потому что я знал, что она моих чувств не разделяет), женщина, на которой я хотел бы и считал себя должным жениться. Наша половая связь, до странного родственная и орфическая гармония – все это определенно подпитывало мое убеждение, но решающий момент оказался бесконечно более банален – или, как минимум, менее внешне примечателен. И настиг он меня внезапно.

Это было в «Старбаксе» в верхнем Ист-Сайде. Мы гуляли несколько часов, и я устал. Мы вошли, я занял место за пустым столом. Она пошла заказать себе чашку чая и выбрала для нас на двоих пакет печенья с шоколадной глазурью. Около стойки с сахаром и салфетками, встав рядом со сгорбленной пожилой еврейкой, Аша разорвала пакет подсластителя и высыпала себе в чашку. Когда она потянулась выбросить мешалку, старуха ее остановила и что-то сказала. Аша протянула мешалку ей, и старуха размешала что-то в собственной чашке. Потом они с Ашей друг другу улыбнулись, старуха выбросила мешалку и тяжело пошла к двери. А я смотрел и видел на лице у Аши выражение такой нежности, что ее, не побоюсь сказать, даже великий Рафаэль не смог бы передать верно.

Старуха ушла, Аша вернулась ко мне, протягивая чашку попробовать. Я глотнул, а она провела по моей щеке гладкой и теплой от чая ладонью. И я почувствовал себя простым, маленьким, спокойным. Ни тревог, ни сложностей. Я почувствовал себя дома.

Потом у себя на кухне я резал лук и чеснок для мург карахи и дал тарка, которые Аша готовила нам на ужин. Мы ели руками и смотрели какое-то криминальное шоу по телевизору. Очередной муж убил жену, чтобы остаться с молодой любовницей. В эту ночь секс у нас был не такой, как всегда. Я впервые плакал в ее объятиях, и когда я наутро проснулся рядом с нею, свет в комнате – сочившийся сквозь жалюзи – был жесткий, ярко-серый. Ясный спокойный свет, которого я не узнал, и мысли не мелькнуло в голове, пока я лежал и слушал тихий стук собственного сердца в груди. Я повернулся глянуть на профиль спящей Аши, и вдруг во мне блеснул осколок сна: мы с Ашей оба в традиционной пакистанской одежде, я подкрашиваю глаза карандашом, она поднимает розовую курту, чтобы побрить подмышки. Мне виден ее живот; она беременна.

Она спала, а я рассматривал ее лицо. В первозданном полусвете утра ее кожа была цвета чая пеко и куркумы. Моя собственная кожа – потемнее, оттенка тусклой меди – давно была для меня источником главного недоразумения: с детства у меня было органическое отвращение к тошнотворным оттенкам белой кожи, которые я видел вокруг, выбеленные руки и ноги, лица цвета пасты, плоть, лишенная тепла и человеческого сияния, бледное несчастье, которое я мог воспринимать лишь как нечто такое, что нужно скрывать. Все детство меня не покидало это чувство, и – что парадоксально – тот факт, что у меня кожа не белая, всегда казался мне исключительно странным. И действительно, потом, в отрочестве и ранней молодости опыт видения себя в зеркале меня отвращал. Дело было не в глазах, не в форме носа или губ – ничего такого в моем лице, кроме этого оттенка потемневшей медной монетки. В одном только цвете лица я видел человека, которого не узнавал, человека, про которого, встреть я его в школьном коридоре или в магазине или в муниципальном плавательном бассейне, тут же подумал бы, что он тут чужой. Я знал это о себе, потому что знал: так я вижу других, которые выглядят как я. Мое подобие в зеркале было напоминанием о чем-то во мне, что я всегда старался забыть, о чем-то отделенном от меня, кроме тех случаев, когда забыть о своей внешности не удавалось: хотя я не ощущал себя «другим» в чем бы то ни было существенном, выглядел я именно как «другой» – по крайней мере, для себя самого.

Стесняться собственной внешности – одно из главных, объединяющих всех людей ощущений, но это чувство начинает тебя выделять, если связано с расовым вопросом. Все детство в западных пригородах Милуоки, постоянное пребывание в белом окружении послужило причиной того, что темная кожа стала для меня определяющим свойством, но от меня все еще ускользает, как конкретно это произошло. Не было никаких травматических эпизодов в школе со сверстниками, не было благонамеренных учителей и наставников, облагораживающих мою различность, мне не было сложно влиться в компанию или найти себе девушку, родители дома никогда не жаловались ни на что, хоть как-то похожее на бытовой расизм. Висконсин моей юности до сих пор гордится своей доморощенной прогрессивностью. Здесь родились рабочие объединения и висконсинская идея Боба Лафоллетта о том, что академические и научные исследования следует поставить на службу общественному благу; это было место – в отличие от Пенсильвании времен юности Риаза, – где единственный трайбализм, который мне пришлось наблюдать в ранние годы, относился к местным футбольным командам. Но когда мое темнокожее тело стало созревать, отвращение к белым телам вытеснилось желанием. В эротических снах была только белая кожа, меня тянуло к белым лицам, осветлявшим мое более темное, мне мерещились белые груди и бедра, белые пальцы, стискивающие мой раздувшийся коричнево-красный орган – и все это, конечно, говорит о некоем вхождении в расовую политику, касающуюся самой сердцевины моего существа. Но в то утро, лежа рядом с Ашей, и видя наши темные руки рядом на фоне снежной простыни, я не ощутил – впервые сколько себя помню – абсолютно никакого замешательства, почувствовал, что наши коричневые оттенки смотрятся безусловно правильно, и это заключение становилось все более убедительным и мощным, продолжаясь не только мыслительным процессом, но наплывом чувств, струйкой изумления, чудесным истоком которой была она, Аша. Это была любовь, хотя мне неясно уже, какого именно сорта – то ли это была любовь к тому, что я никогда не мог принять в себе (цвет), и которую я ошибочно принял за любовь к ней, или же (как верил я в то утро) я куда сильнее влюбился в человека, чем мне казалось возможным.

Аша была не в настроении обниматься. Она проснулась и отвернулась от меня, утверждая, что у нее изо рта пахнет. Взяв телефон, она встала и вышла в ванную. Я услышал, как включился кран, потом душ.

Я встал и поставил кофе, потом смешал в миске остатки карахи с яйцами, чили и кориандром. Намазал две чапати и разогрел их на сковородке, пока готовился омлет. Когда Аша, завернувшись в полотенце и убрав назад блестящие мокрые волосы, вышла, набирая сообщение на телефоне, она обрадовалась, увидев, что завтрак готов. У меня ухнуло сердце, когда она обняла меня за шею и потерлась еще влажной щекой о мое ухо. Ее телефон загудел, указывая, что пришло сообщение. Когда она села и отломила себе кусок хлеба для омлета, телефон загудел еще раз. Аша глянула на экран и положила телефон на стол экраном вниз, явно недовольная.

– Кто это? – спросил я.

Она пожала плечами и мотнула головой, чем, наверное, хотела передать, что ответ меня не удивит и что это не стоит разговора. Это могло значить только, что это Блейк.

– Чего он хочет?

– Мне не хочется об этом говорить.

– Что ж, честно.

Я ощущал и надежду, и беззащитность, – надежду высказать хоть намек на то, что чувствовал к ней в то утро, и беззащитность от растущего ощущения, что на самом деле она уже углядела во мне что-то новое, какую-то нужду и мольбу, и сейчас обдумывает, как от этого сбежать.

– Так чей это крест в ванной? – спросила она.

– А?

– На подзеркальнике. Мне понадобилась ватная палочка, я сдвинула флакон кокосового масла. И там лежала серебряная цепочка с крестиком.

– А, это. Понимаю.

Мою смущенную улыбку она истолковала неправильно:

– А какова она с виду?

– Да нет, это не то… это мой.

– Правда? А зачем тебе крест?

В любое другое утро я бы соврал. Но сегодня не мог. Пусть я не мог ей сказать, что влюбился в нее, но быть с ней неискренним я сейчас не мог. Даже ради себя самого.

– Это с одиннадцатого сентября, – ответил я. – Но долго рассказывать.

– Ничего, – возразила она, прожевывая. – Мы никуда не торопимся.

Я перевел дыхание и начал рассказ:

– В те времена у меня в комнате стоял телевизор, и первое, что я делал, проснувшись, – включал его узнать погоду. Но в то утро, помню, показывали в прямом эфире пожар на верхних этажах первой башни. Диктор все повторял, что в башню врезался маленький самолетик, а я помню, как я думал, идя в ванную, о том, как рухнул в Атлантику самолет Джона Кеннеди-младшего. Выдавливая пасту на щетку, я услышал, как в телевизоре кто-то закричал, вернулся в спальню и увидел, что произошел новый взрыв. Во вторую башню врезался другой самолет. И я сразу понял. Не знаю, как я понял, но так вышло.

– Понял что? – спросила она.

– Что это мы. Что это сделали мы.

Она молчала, но мне было легко понять ее настороженный взгляд. Будь я похитрее, дорогой читатель, я бы переделал это выражение ее лица, предложил бы некоторый ретушированный оскорбленный вид – как прелюдию к громогласному отрицанию с ее стороны, потом за этим всем добавил бы хорошо составленные всесторонние рассуждения, из которых ясно стал бы виден ее мусульманский ужас перед этим терактом, ничем не отличающийся от любого немусульманского. Если бы меня все это меньше волновало, я бы так это все и описал, избавив себя от очень вероятной головной боли впоследствии. Но так я делать не буду, потому что так не было. А молчала она потому, что, как и я, привыкла к проповедям и семейным разговорам об убийственном американском вмешательстве в дела всего мира, о потерях мусульманских земель и жизней, привыкла к восхвалениям Гитлера и ярости против Израиля, к самобичеваниям по поводу жалкой судьбы нашей собственной империи. Как и я, она много раз слышала, что воздвигнется из нашей среды фигура, которая свергнет это беззаконное правление европейцев и нео-европейцев, что нам судьбой предназначено когда-нибудь отобрать весь мир у этих духовных мертвецов. Ради денег они повернулись к Богу спиной, и мы все знали, что это не может не кончиться плохо. Они стали людьми, не имеющими меры вне самих себя. Они не почитают ничего. И не удивительно, что сама планета умирает под надзором их близорукой империи. Придет день, когда мы заберем все это обратно и восстановим в праведной святости его.

Очень много раз она это слышала – хотя оба мы после нападения на башни слышали это все реже и реже. Сейчас она отвернулась, лишь едва заметно кивнув, и выражение ее лица, как мне подумалось, наполнилось страданием. А я продолжал:

– У меня зазвонил телефон – в то время был только городской. Это звонили родители, они испугались. В смысле, они успокоились, что со мной ничего не случилось. Хотя никаких причин волноваться не было. В смысле, я за все эти годы только дважды был в центре города; но, конечно, всякое бывает. Они взяли с меня обещание, что я не буду выходить из дому. Я им не сказал, что должен съездить к своему другу Стюарту и распечатать пьесу, которую только что закончил. Он был дизайнером и у него имелся навороченный лазерный принтер, на котором он разрешал мне печатать экземпляры для рассылки по театрам и фестивалям.

А на улице был чудесный день – все помнят, какая была ясная синева. На окраинах задувал легкий ветерок с реки, и погода еще ощущалась как летняя. На улицах были люди – но никто никуда не шел. Помню, как подумал, что это не похоже на вторник.

У Стюарта дверь была открыта. Я его нашел в коридоре возле кухни, он стоял и плакал. Все повторял и повторял, что башни больше нет. Я не понял, что он имеет в виду. Вошел в гостиную, где его сосед – белый (сам Стюарт – черный) смотрел все это на большом плазменном экране, как завороженный. Он повернулся к нам: «Началось, – сказал он. – Начался, наконец, всеобщий абзац».

И он стал смеяться. Стюарт заорал ему, чтобы перестал. Видимо, он эту фразу повторял все утро. Стюарт снова заплакал, а его сосед сорвался с дивана и выбежал прочь.

Я стоял и смотрел. Довольно скоро развалилась вторая башня. Прямо там, прямо у меня на глазах. Столб дыма, клубы пыли, будто рассыпался какой-то страшный черный цветок, провалился в себя, внутрь. Стюарт совсем пошел вразнос, выл, скулил. Я его крепко обнял, и смотрел, как снова и снова рушится вторая башня.

Из его кухни я позвонил родителям – понимал, что они будут пытаться связаться со мной. Мать была вне себя. «Где ты? Почему трубку не берешь?» Я ответил, что поехал к другу, чтобы не быть одному, и тут она стала плакать. Отец мне сказал, что она беспокоится о моем кузене Ибрагиме, который живет в центре. Он учился в Нью-Йоркском университете, на втором или третьем курсе, и жил в общаге в финансовом районе – что мне, помнится, показалось странным, когда он мне об этом рассказал, но университет скупал очень много недвижимости в городе и владел пустыми домами в центре, куда селили студентов. Отец пытался дозвониться до Ибрагима, но в то утро это было практически невозможно.

Когда вернулся бойфренд Стюарта, я вышел на улицу. С того места, где я стоял, виден был дым, и даже доносился его запах, хотя это было очень далеко на севере – я был на Морнингсайд-Хайтс, и ветер дул в нашу сторону. Было чувство, что на севере безопаснее, но что-то меня тянуло направиться на юг. Не знаю, почему я тогда не был напуган сильнее, чем должен был бы быть. Единственное, что тогда крутилось у меня в мозгу – как меня поразило, что даже тени неожиданности во всем этом я не почувствовал. Где-то в глубине души я понял, что почти всю жизнь ожидал я чего-то подобного.

Метро не работало. Улицы выглядели непривычно. Там были и люди, и машины, и автобусы, но казалось, что все они двигаются с одной и той же скоростью. За несколько дней до этого мне приснилось, что город бомбят…

– Тебе приснилось? – переспросила она.

– Ага. Город бомбили, и люди на улицах гудели, как насекомые. Как муравьи мечутся, когда развалят муравейник. И что мне больше всего запомнилось, так это животное чувство страха.

Я пустился в путь. Пошел по Бродвею, через Верхний Вест-Сайд, через середину города – люди выливались на улицы, останавливались поговорить, люди, явно друг друга не знавшие, теснились кучками, квартал за кварталом. На Таймс-Сквер пейзаж стал жутким. Движение застопорилось. Тысячи людей стояли и таращились вверх, на развешанные повсюду огромные экраны, как будто там крутили сцену из кино.

В магазинах электроники на Бродвее стены из телевизоров показывали то же самое снова и снова – пламя, дым, второй самолет влетает в башню, падающие тела, проваливающиеся колонны стали и пыли, ошеломленные выжившие, покрытые белой жуткой пылью.

На Двадцать Третьей стоял блокпост. Полисмену, охранявшему проход, я объяснил, что ищу своего родственника из университета, и он меня пропустил. На Четырнадцатой полисмен мне ответил, что они не пропускают людей ниже Хьюстона, и никого ниже Канала. Без исключений. Там запах был куда сильнее, будто горят сахар и дрова, а горький дым прилипал к зубам как песок. В небе над домами возвышалась гора дыма. Он шевелился и казался почти живым. Злобным. Помню, я вдруг понял, почему гавайцы считают вулканы богами. Меня пробирал кашель, дышать было все труднее. В общем, не было особого смысла идти дальше.

Мне надо было вернуться. Надо было идти домой или к кому-нибудь, как в конце концов поступили многие мои друзья. Но я не хотел. У меня было чувство, будто мне нужно быть ближе к тому, что происходит. И я пошел на запад по Тринадцатой посмотреть, не лучше ли видно с той стороны. На Седьмой Авеню люди шли от центра, некоторые были покрыты белой пылью. И все тревожились, что будут еще нападения, и я слышал разговоры, что у пирса стоят лодки, увозящие людей с острова. Другая женщина сказала, что видела по телевизору, как палестинцы радуются на улицах. И уставилась на меня. «Как в такое можно поверить? – кипела она. – Вот как можно в такое поверить?»

Когда-то на перекрестке Двенадцатой улицы и Седьмой авеню стояла больница, названная в честь Святого Винсента. Хочешь верь, хочешь не верь, но мой отец там работал в первые месяцы, когда сюда приехал. Я увидел перед ней очередь, уходящую далеко за угол, и спросил у какой-то старой женщины, за чем это. «Кровь сдавать», – сказала она.

Кто-то другой спросил, какая у меня группа. Я ответил, что первая отрицательная, и несколько человек сразу сказали, что мне следует встать в очередь. Мне и раньше говорили, что моя кровь годится для переливания, и если я дальше к центру пройти не могу, то хоть что-то могу сделать – сдать кровь.

Передо мной стоял человек, ну, не знаю, лет пятидесяти, что ли, в синей рубашке, с толстыми губами, на щеках бакенбарды. Он уставился на меня, не отводя глаз. Наконец я его спросил, все ли в порядке. «Так ответ, по-моему, ясный, блин, не?». «Ну, я только поинтересовался, отчего вы на меня смотрите». «А вы откуда?» – спросил он, даже не пытаясь скрыть агрессию. «Северный Манхэттен?» – предложил я ответ. Я понимал, о чем он спрашивает. Я уже слышал разошедшийся слух, что за этой жутью стоят мусульмане. Я ощутил это и от женщины на Четырнадцатой улице, и теперь – в том, как некоторые на меня смотрели. Человек с бакенбардами вновь меня спросил, откуда я, и я опять ответил, что приехал с севера Манхэттена. «Ты мусульман? – спросил он. И того, что он увидел в моем лице, когда я заколебался, ему хватило. – Мусульман же?». «Это проблема, сэр?». «Этот гребаный арабский Эйнштейн спрашивает, нет ли тут проблемы! – сказал он, обращаясь уже к публике. Кто-то ему сказал оставить меня в покое. – Не знаю, что ты тут делаешь, но нам твоя вонючая арабская кровь не нужна». Я невольно засмеялся, и он разозлился еще сильнее. «Тебе смешно? Тебе смешно, ебучий ты араб?». «Будьте добры заткнуться, сэр!» – вдруг заорал я, и сам услышал, как это жалко прозвучало, отчего стало только хуже. «А ты мне не указывай, террорист ебучий! – И он добавил фразу, которой я не понимаю до сих пор: – Надо было вас всех перебить, когда возможность была».

Теперь на нас смотрели многие, некоторые подались поближе. Казалось, что многие разделяли его чувства, хотя я слышал и тех, что уговаривали его оставить меня в покое. А он кричал: «Не нужна тут твоя арабская кровь! Никому, блядь, ваша арабская кровь не нужна!»

Помню, он дернулся в мою сторону, и его остановил здоровенный черный парень в армейской кепке. И вот тут я почувствовал на внутренней стороне бедра тепло, посмотрел вниз и увидел расползающееся темное пятно на джинсах. И все, кто смотрели, увидели, как я сам заметил, что обмочился. Меня вдруг затрясло. «Оставьте его», – сказала какая-то женщина. Человек с бакенбардами согнулся пополам, смех его был как хихиканье ведьмы. «Смотрите на этого крутого араба! – крикнул он, показывая пальцем. – Обоссался нахрен!».

Я ничего не сказал. У меня перехватило горло – не знаю, от злости или от страха, смешанных с запахом дыма и пыли. Если бы даже я постарался, я не смог бы выдавить из себя ни звука. Мне хотелось закашлять, но я вместо этого повернулся и пошел прочь, а этот с бакенбардами еще орал мне в спину. А я шел как можно быстрее, мне хотелось бежать, но колени не держали, и было страшно, что я упаду и буду выглядеть еще слабее. На первом же углу я свернул налево, чтобы скрыться из виду.

Я шел и шел. Нога чесалась под мокрым швом, будто под какой-то жуткой щетиной. Подступили слезы, от них заложило нос, я тяжело дышал и кашлял, судорожно вдыхал и выдыхал, не контролируя дыхание. Начались всхлипывания, я остановился и закрыл лицо руками, хотя видел, что никто на меня не смотрит.

Убрав наконец ладони от лица, я увидел, что нахожусь перед комиссионным магазином Армии спасения. В дверях стоял лысеющий мужчина в пасторском воротничке. У него был двойной подбородок и круглые очки, он подошел ко мне с заботливым видом – я снова заплакал. Он дал мне платок – этакий старомодный подшитый квадратный кусочек ткани, – и я вытер слезы. Высморкался. Этот человек положил руку мне на плечо и спросил, не хочу ли я пить.

Мы вошли в его лавку, и он исчез в глубине. Слышно было, как люди слушают радио. Узкий вход в магазин загромождали стойки с вешалками одежды. Мне подумалось, что они сдвинуты слишком плотно, чтобы там можно было что-то отыскать: ряды за рядами линялых платьев и кофт, свитеров, пиджаков, зимних пальто, и под ними всюду навалены груды ношеной обуви. Помню, мне подумалось, что никому из тех, кто был в этих башнях, никогда уже не понадобится одежда, ни эта, ни другая, и мысль эта в тот момент имела для меня какой-то острый смысл, а потом уже нет. По дороге я слышал разговоры на улицах, будто в этот день погибло более пятидесяти тысяч человек.

На проволочной стойке рядом с кассой висели десятки подвесок на продажу. И целый ряд занимали цепочки с крестиками. Не успев подумать, я протянул руку и взял одну. Услышав, что пастор возвращается, я сунул ее в карман. Выпив воду, я поблагодарил его и полез за бумажником, но пастор денег не взял. Я пытался настаивать – он меня не слушал. Я хотел сказать ему про цепочку, но смутился. Не хотелось, чтобы он думал, будто мне нужен Христос. «Да пребудет с вами Бог. С нами со всеми», – сказал он мне вслед.

Я пошел обратно, прочь от центра. Где-то около Тридцать Четвертой я остановился и надел цепочку, и не снимал ее месяца три. С того дня я постоянно думал о том, как я об этом напишу, какую форму примет рассказ, как вложить детали моих блужданий одиннадцатого сентября в речь персонажа, которую кто-то сможет произнести со сцены. Но так и не написал. И до этого утра вообще никому об этом не рассказывал.

Пока я говорил, Аша молча смотрела на меня, спокойно и выразительно, но когда до нее дошло, что я сделал, что-то изменилось. Кажется, она заставила себя рассмеяться:

– Так ты его украл?

– Я хотел дать ему деньги. Украсть я не пытался.

– Я никогда бы не смогла такого сделать.

– Взять крест?

– Надеть его, – коротко ответила она, и я понял. Мы, как все мусульмане, выросли на рассказах о первых верующих, доблестно перенесших гонения за неотказ от веры. – Помогло? – спросила она.

– Скажем так: у меня не было никаких неприятностей, пока я его не снял. Вот тогда начались неприязненные взгляды и всякое такое, вроде того, что было у больницы.

– Например?

– Ну, послушай, ничего серьезного. Не хочу сейчас…

– Нет, что именно?

– Ну… обычное. Тяжелые взгляды, переспрашивания, старые дамы начинают волноваться, как увидят меня в автобусе или в метро. Ругань про себя, сквозь зубы. На бейсбольном матче какой-то пьяница упорно называл меня Усама. Или случай, когда меня выставили из парка за спор, в который мы влезли… Конечно, ничего похожего на то, с чем вам пришлось иметь дело в Техасе – когда человек входит в здание заправки и расстреливает клерков и все такое прочее… Но у нас тут тоже всякое было. Таксистов выволакивали из машин, люди скакали на улицах. Многие потеряли работу, даже на Уолл-Стрит. В чалме я не ходил, это помогало. И крест тоже помогал. В этом я не сомневаюсь…

– Но потом ты перестал его носить?

– Через какое-то время просто больше не мог видеть себя с ним в зеркале. Когда страх достаточно поутих.

– А зачем ты его сохранил?

– Я не сохранял. Не собирался. Ты его нашла там, куда я его положил, когда снял. Я даже забыл, что он у меня есть.

Она откусила кусок намазанной маслом чапатти.

– Мы покупали флаги, – сказала она, жуя лепешку. – Большие, маленькие. Пакистанцы Хьюстона с ума посходили с этими флагами. Один папин друг расхаживал с воткнутым в петлицу древком, а флаг развевался у него под подбородком.

– И мы то же самое де…

Она меня перебила:

– Но никогда не слышала, чтобы кто-нибудь надел крест.

Я не знал, что сказать.

– Так что случилось с твоим двоюродным братом? – спросила она.

Теперь пришла моя очередь деланно засмеяться. Я понимал, что показал слабость, и хотел найти хоть какой-то способ выглядеть сильным.

– Затосковал по пакистанской еде и поехал погостить к тетке в Тарритаун. Он должен был вернуться в город утром, но не успел на поезд. Я шатался по зоне боев, пока он весело ел нашту из паратаса и суджи-халву.

– Может, не весело все-таки?

– Ну да, нет. Конечно. Я просто хотел сказать… если бы ты его знала…

Она ничего веселого в этом не видела.

– Ты так и не вернулся заплатить за крест?

– Нет. – Тут я внезапно загорелся идеей: – Может, мы могли бы вместе…

Она промолчала, решительно отойдя от темы. И не могу сказать, чтобы я не понимал причины этого отхода. Я сам уже давно избегал возвращений к этой страшной тоске, избегал любых напоминаний о том отвратительном состоянии, в которое мы попали, оказавшись в великих американских трагедиях и подозреваемыми, и жертвами. По очень, очень многим причинам мы провели значительную часть нашей жизни, желая быть белыми, – и здесь я проиллюстрировал худшие из этих причин. Аша взяла свой телефон и пошла на диван читать сообщение – я так понимаю, от Блейка. Я встал и подошел к окну, посидеть на подоконнике и покурить. Утренний свет не изменился, был так же ясен и сер, но уюта в нем уже не было никакого. Я закурил, набрал беспокойного утешения в легкие. У меня за спиной пальцы Аши постукивали по экрану телефона. Я слушал, как она пишет, и понимал, что только что сделал ошибку, от последствий которой мы вряд ли оправимся.

* * *

Сомневаюсь, чтобы Аша хоть в какой-то момент серьезно рассматривала возможность нашего совместного будущего, но если такое было, если она тоже, подобно мне, мечтательно представляла себе, каково было бы нам пожениться и завести детей, то вряд ли продолжала это делать после нашего разговора. Наши отношения продержались еще два месяца, в течение которых моя к ней привязанность крепчала, а ее ко мне слабела точно в обратной пропорции. Я избавлю вас от описания моих нарастающих сомнений, эпизодов ревности к Блейку, унизительных эректильных сбоев, потоков ночных слез и излияний. Я купил обручальное кольцо с практически чистым брильянтом в полтора карата и попросил Ашу выйти за меня замуж. Дважды попросил. Частично это явное отчаяние (и наверняка я знал это даже тогда) было результатом угасания моей матери. Да, она медленно умирала, но я редко плакал возле ее одра. Тогда мои дни были окрашены нечестивой надеждой, потому что я смотрел на спокойное от морфина лицо матери и видел в мечтах другое, и каждая передышка в медленном распаде моей матери приводила меня в Хьюстон, вопреки нежеланию Аши меня видеть. Ее квартира даже не рассматривалась как вариант, так что я брал номер в отеле – который, я знал, ей нравится, – на другом конце города, переделанный довоенный особняк, далеко за пределами моих средств. Я бронировал номер на две ночи и надеялся, что уговорю ее остаться и позавтракать в номере хотя бы в одну из них.

Финал случился по телефону.

Она рассказала Блейку обо мне, что произвело эффект (как я потом понял – тот, на который она все время надеялась): он тоже сознался в своих изменах, и после примирения со слезами они оба решили прекратить романы на стороне и сосредоточиться на своих отношениях. Она желала мне всего самого лучшего, я чудесный человек и заслуживаю куда большего, чем она может мне дать. Тон был такой, будто она писала все эти слова искренне – или, по крайней мере, хотела писать искренне, – но под этой терпеливой сахариновой интонацией читалось бесстрастие, с которым мне было трудно смириться. Как будто я был просто незавершенным делом, которое надо было закончить, мелочью жизни, которую следовало привести в порядок.

Всего лишь через месяц после нашего разрыва я проснулся в кровати своего детства (той самой, в которой впервые мастурбировал в двенадцать лет и с ужасом видел, как из моего конца извергается молочная жидкость, совершенно неожиданно, и я в убеждении, что безвозвратно выплеснул из себя что-то очень важное, содрал наволочку и попытался собрать эту липкую штуку как можно полнее – на случай, если понадобится для доктора). Теперь я проснулся и встал, и по дороге в туалет вспомнил, что во сне у меня горели руки. Возле раковины я повернул краны и почувствовал неровное, сухое утолщение вдоль пальцев. Повернув к себе ладони, я увидел идущий поперек их пунктир медных пятен. И тут же понял, на что смотрю. В колледже я писал работу об одержимости Шекспира в поздние годы жизни сифилисом ((«limekilns i’ the palm[29]29
  Цитата из пьесы Шекспира «Троил и Крессида», Акт 5, сцена 1. Означает «печи для обжига извести на ладони».


[Закрыть]
»)) и целый день провел в медицинской библиотеке кампуса, завороженный цветными гравюрами, страницу за страницей показывающими вариации тускло-красной сыпи на ладонях, обычной при этой болезни.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю