444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Айяд Ахтар » Элегии родины » Текст книги (страница 11)
Элегии родины
  • Текст добавлен: 8 ноября 2026, 10:30

Текст книги "Элегии родины"


Автор книги: Айяд Ахтар



сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 21 страниц)

Пока все это происходило, Афтаб вынашивал планы на строительство новой мечети в Скрэнтоне. Он нашел небольшое здание на северной окраине города и прикинул, что оно будет привлекать меньше внимания. Собрал с общины средства на депозит и стал ждать одобрения на использование этого участка с разрешением устроить в помещениях мечеть. В результате истории в Уилкс-Барре городской совет Скрэнтона теперь подходил к вопросу необычайно осторожно. На заседание совета ворвалась группа представителей стекольного завода, потерявших работу из-за предложения Афтаба, и устроила скандал. Они орали, распевали кричалки против Ирана (хотя Иран никакого отношения к этому не имел). Афтаб даже не из Ирана приехал, и он пытался это объяснить, когда получил слово. Но у одного из членов городского совета сестра тоже потеряла работу на стекольном заводе, и он выдвинул предложение перенести слушания. И несколько следующих месяцев запрос Афтаба провисел в воздухе – ни согласия, ни отказа.

Это было в начале 1983 года, и полоса несчастий для Риндов только начиналась: хотя экономика страны уже оправлялась после нефтяного шока, новые владельцы «Лакаванна глас воркс» прикидывали, не объявить ли несостоятельность по всем долговым обязательствам, которые они на себя взяли, чтобы купить компанию. Пришло время продавать ее по частям. Работа комплекса была прекращена, и безработными оказались все – в том числе Афтаб. Через несколько недель сестра Риаза снова попыталась покончить с собой, и на этот раз у нее получилось. Афтаб был раздавлен. Они с женой продали дом и переехали в Аризону к поселившимся там родственникам. Родителям помогла близость родных, говорил Риаз, но до конца ни один из них так и не оправился.

Как и он сам, подумал я.

Над Восточной Рекой окончательно наступила ночь, подмигивали редкие спокойные огоньки на набережной Астории. Риаз встал и разлил по стаканам остатки великолепного виски. Пока он рассказывал, я смотрел, как крепчает в его глазах огонек злости, горит ровнее, поглощая какую-то важную растопку, которая, теперь выгорев, оставила его таким же хрупким, как цветки этого ярко-пурпурного чертополоха.

– Тебе, наверное, понятно, почему мне хотелось для себя такой жизни, в которой я никогда не буду зависеть ни от чьей милости. Когда я говорю «никогда», я имею в виду именно «никогда».

Это мне было понятно. И еще многое другое.

Он предложил пойти куда-нибудь поужинать, я согласился. За стейком рибай сухого вызревания под мерло с виноградников Дакхорн наш разговор вернулся к деньгам, которые мне оставила мать. Риаз сказал, что отделяет от своего фонда филиал. Новая компания будет делать ровно то, что и так делает его фонд, но уже для себя, а не для инвесторов-клиентов. Когда управляешь фондом, объяснил он, то получаешь комиссионные, и очень неплохие, но никто еще не вспыхнул на комиссионных как сверхновая. А это – в смысле, вспышка сверхновой, – именно то, что вот-вот с ним случится.

– Через два месяца мы выходим на рынок. Мы перепроданы. Я отказывал людям, которым много должен. – Он замолчал, потом улыбнулся и закончил мысль: – Но если хочешь дать мне эти триста тонн, я найду, куда тебя воткнуть.

6.

Мои триста тысяч обеспечили мне сто двадцать пять тысяч акций нового предприятия Риаза – «Тимур кэпитал», при цене за акцию перед выходом на рынок в 2,40. В первый день торгов цена прыгнула чуть выше пяти долларов. Риаз меня предупредил, что это может случиться и у меня будет искушение удвоить свои деньги, но он этого не советует. Если я смогу, сказал он, то надо сдержаться и подождать, пока пройдут все неизбежные повышения и понижения – от двенадцати до восемнадцати месяцев. Компания готовит нечто такое, что после оглашения перевернет представления людей в этой области. И тогда, как ему представляется, цена акции вполне может подскочить до двадцати долларов.

В следующий год мы с ним виделись реже. Мои пьесы шли по всему миру, а в свободное от поездок время я пытался писать. Я был в Финляндии, когда наконец вышло объявление – то, которое обещал Риаз. «Тимур капитал» покупал жилые здания по выгодным ценам в перспективных районах разных городов, в частности Чикаго, Остина, Шарлотты, Миннеаполиса и Орландо. Компания покупала дома в открытую, немного снижала цены для жильцов, никогда не пропускавших платежа, а потом обращала совокупную арендную плату в облигации, продававшиеся на открытом рынке. Спрос был ошеломительный.

Съем квартиры стал тогда новой долговременной жилищной парадигмой: все меньше и меньше народу могли себе позволить покупать жилье. Сообразить, как превратить арендные выплаты в ликвидные облигации было заманчивой – и очень модной – альтернативой весьма порицаемым пакетам ипотечных облигаций. Не прошло и недели, как акции «Тимура» торговались по 16 долларов, а потом, через два месяца, после попадания на страницы «Уолл-стрит джорнал», цена подскочила до 22.

Вот тогда-то я их и продал – в январе 2017-го.

В тот день, когда я официально стал мультимиллионером, я находился в Медине. Когда я вышел в ослепительную дневную синеву, воздух наполнил хоровой призыв муэдзинов. А я испытывал радость такую глубокую и полную, какой никогда не знал: мне было светло, я ощущал себя цельным и полностью избавленным от любых угроз. Какая необычная ирония, подумал я, получить это известие в городе Пророка, узнать о состоянии, нажитом покупкой и продажей процентов, столь строго запрещенных, столь ненавистных в нашей вере. Так что, быть может, вполне вписывалось в картину, что, вернувшись в отель, я первым делом поискал в сети винный магазин на Манхэттене, где есть «Паппа Ван Винкль» двадцатитрехлетней выдержки, чтобы заказать доставку для Риаза до конца рабочего дня. Таких магазинов было два. Счет на двенадцать тысяч долларов я приложил как символ благодарности, которую, как я написал, у меня нет слов передать. На следующее утро меня разбудил пришедший от него имейл: «Пока ты продолжаешь писать, другая благодарность мне не нужна. А теперь у тебя и отмазки нет!»

7.

К тому времени – хотя мне неоткуда было об этом узнать, – «Тимур капитал» находился под расследованием Комиссии по Бирже и Ценным Бумагам. Горстка мелких муниципалитетов инвестировала в гарантированные арендной платой бумаги компании – и, образно говоря, осталась без штанов. Эта часть жалобы была показаниями с чужих слов, так как жалобщики все подписывали разные бумаги, и вполне вероятно, что предупреждения о риске мелким шрифтом они самозабвенно проигнорировали, поскольку все эти большие шишки маленького городка были слишком заняты ужинами и выпивкой за счет продажников компаний из большого города. Они, видимо, взяли страховку по самым рискованным своим облигациям, – но не для своих покупателей. Говоря жаргоном рынка, они «зашортили» собственные бумаги – то есть, говоря на понятном профану языке, они сбыли акции, которые считали бросовыми, сыграли против них, и когда эти акции утратили ценность, как и ожидалось, – или так было объявлено, – «Тимур капитал» хорошо нажился. «Игра против своего клиента», – это еще так называется и привлекает внимание надзорных органов. Что-то из этого я узнал потом, когда в один прекрасный летний день после того, как я продал свои акции, на моем Гарлемском крылечке появилась стройная агентша Комиссии по ценным бумагам, блеснула бейджиком и небрежной улыбкой.

– Мистер Ахтар? – спросила она.

– Прошу прощения… чем могу быть полезен?

– Агент Уоткинс, КЦБ. – Видимо, мое недоумение отразилось у меня на лице. Она пояснила: – Комиссия по Ценным Бумагам.

– Да-да, понимаю.

– Я надеялась, что у вас найдется немного времени поговорить со мной про Риаза Ринда. Может быть, рассказать о вашем участии в его предприятии «Тимур капитал». Насколько я понимаю, вы как раз в марте продали большой пакет его акций.

– И это… гм… проблема? Мне, наверное, нужен адвокат?

В моих устах этот вопрос прозвучал как строчка из халтурного романа.

И ее ответ был не менее штампованным:

– Только если вы сделали что-то такое, о чем не хотите, чтобы я узнала. – Она улыбнулась мне ободряющей улыбкой: – Нет, если честно, я пришла поговорить с вами про мистера Ринда и буду благодарна за любое время, которое вы сможете мне уделить. Конечно, вы можете пригласить адвоката, если хотите. Я никак не могу вам в этом помешать.

Бросив окурок на ступени, она раздавила его подошвой, потом бросила на меня внезапно обеспокоенный взгляд:

– Мне не положено так поступать… но вы не против, если я зайду в ваш туалет?

– Да нет, конечно… агент Уоткинс, я не ошибся?

– Закия Уоткинс, – сказала она благодарно, указывая на свой бейдж. – Нью-Йоркский офис.

Как было переработать эту кашу сигналов, то угрожающих, то заговорщицких, то приглашающих, а теперь показывающих беззащитность? Я шагнул в сторону и пропустил ее. Она поднялась со мной на три пролета и остановилась, явно запыхавшись, перед моей дверью.

– Пора эти чертовы сигареты бросать, – выдохнула она, потирая рукой лоб.

Оказавшись внутри, она тут же скрылась в туалете. Я нервно ждал звука воды, понимая, что прием с туалетом, как бы ни был рудиментарен, сработал. Выйдя оттуда, она села на складной стул у складного столика, который у меня проходил как обеденный. Я спросил, хочет ли она кофе.

– Конечно, если вы его сварите… Вы тут… Э-э… – проговорила она, оглядываясь. – Вот тут вы и живете?

– Как видите.

– А еще комнаты есть?

– Только спальня. – Я показал на единственную дверь. – Тут была студия. Поставили стену, но на односпаленную квартиру все равно мало похоже. Хотя мне места хватает.

– Не то жилье, которое я ожидала увидеть у такого человека, как вы.

– Какого именно человека?

– Такого, который продает сто двадцать пять тысяч акций, которые получил до публичного предложения.

– Это было предложение для родных и близких.

– Но вы же не родственники.

– Нет, мэм, не родственники, – я поймал себя на том, что стал называть ее «мэм», – но мы уже несколько лет хорошо знакомы.

– А как вы познакомились?

Готовя кофе, я изложил краткую историю нашего знакомства. Встреча в театре, гала-концерты, в результате которых я был назначен в совет, мое участие в фонде как сочувствующего и члена исполнительного комитета, деньги, которые оставила мне мать, предложение Риаза их разместить, взлеты и падения акций «Тимура», и наконец – и самое важное – ранний прогноз Риаза о цене двадцать долларов за акцию, которую он назвал вероятной, но не на сто процентов, и ради которой определил срок до продажи моих акций в четырнадцать месяцев. Это никак не могло быть расценено как торговля инсайдерской информацией, а я думал, что именно это ее и интересует.

– Но вы же знаете, за сколько они теперь торгуются? – спросила она.

Я ответил, что после продажи перестал следить.

– Сорок пять долларов час назад, – сказала она, следя за моей реакцией. – Немножко сожалеете, что продали, нет?

– Даже не знаю. Нет, пожалуй, – ответил я, пожимая плечами. – Я и так не очень знаю, что мне делать с двумя с половиной нажитыми миллионами. И понятия не имею, что бы стал делать с пятью. Могло бы появиться желание начать их реально тратить.

Она пожала плечами и вытащила блокнот. Тут до меня дошло, что она только теперь перешла к истинной цели своего визита.

– Мистер Ринд когда-либо упоминал Уилкс-Барре или Скрэнтон, штат Пенсильвания?

– Ну, да, конечно. В смысле, он же сам оттуда.

– Но он что-нибудь говорил о продажах своих продуктов тамошним муниципалитетам?

– Насколько я помню, нет.

– Насколько вы помните?

Она мне не верила.

– Нет. Не упоминал. В смысле, о продаже продуктов.

– Так что он говорил?

– У ваших вопросов есть какая-то причина?

Она помолчала, но не ответила, а задала другой вопрос:

– Говорил ли он вам что-то конкретно про Темекулу, штат Калифорния?

– Нет.

– Мерфрисборо, Теннесси?

Я покачал головой.

– Шейбоган?

– Шейбоган, штат Висконсин?

– Угу.

– К чему все эти вопросы?

– Вы и правда не знаете?

– Не знаю, – сказал я с нажимом. – Правда не знаю.

Она достала новую сигарету, постучала ею по ногтю, рассматривая меня и все еще ожидая, кажется, какого-то знака, который покажет, раз и навсегда, можно мне доверять или нет.

– Вы когда-нибудь обсуждали дела «Тимур капитал» во время вашего участия в совете фонда?

– Никогда. Я даже не слыхал о нем ни разу до того, как Риаз предложил вложить туда деньги, оставленные мне матерью.

– Но все же вы покупали акции, будучи еще в составе совета?

– Да, но я уже сказал: перед тем, как я инвестировал деньги, был всего один разговор. Риаз мне сказал, что с удовольствием присмотрит за моими деньгами. И я ему их отдал. Получил извещение, что я – акционер. После этого время от времени на почту приходила информация. Вот, собственно, все.

– И вы никогда не спрашивали его о бизнесе, или о…

– Спрашивал, наверное, но никогда ничего конкретного. «Как оно там?» или «Надеюсь, ты еще мои деньги не промотал». Я настроил уведомления Гугла на новости о компании, так что если приходило что-то хорошее, я ему посылал сообщение с поздравлением. Я думал, что неплохо понимаю этот бизнес, но не настолько, чтобы досаждать Риазу советами.

Она кивнула, сигарету заложила за ухо.

– Так у вас никогда не было разговора о тех муниципалитетах, что я назвала, и не было обсуждений с их упоминанием, в которых вы участвовали или которые слышали в то время, как занимали должность в фонде?

– Ну, нет, это не так. Я слышал о каждом из этих географических названий. Просто не от него.

– Потому что…

– Потому что эти города блокировали решения о строительстве у себя мечети. – Она кивнула, явно зная об этом факте, и делая какие-то заметки в процессе разговора. – Фонд обращался в пиар-контору, чтобы они осветили то, что в каждом из этих городов произошло.

– И?

– Истории опубликовали. Привлекли много внимания вообще-то.

– И это все, что вы слышали?

Она подняла глаза от блокнота, и голос ее звучал скептически.

– Все. Честно, все.

Она снова сверилась со своими записями, еще раз оглядела квартиру.

– Так вы правда тут живете?

– В ванной у меня зубная щетка. Могу показать ее и договор аренды на квартиру.

Она улыбнулась.

– В детстве я долгое время прожила в трех кварталах отсюда, на Сорок Седьмой.

Она встала из-за стола.

– В квартале Малькольма?

У нее загорелись глаза:

– Моя бабушка его знала. Видела его, когда он выходил в этих сумасшедших джазовых костюмах – до того, как он познакомился с Элайджей. – Она пробралась тем временем к окну, где я приклеил скотчем к раме снимок моей матери. На фото она была молодой женщиной в красном с белым шальвар-камизе и с накинутой вокруг плеч белой дупаттой. – Это кто у вас?

– Это мама. Здесь ей двадцать три.

– Красивая женщина. Может, стоило найти место получше для этого фото.

– Ну, я… она умерла год назад, и я… в смысле, я его тут повесил. То есть я знаю, что это звучит странно, но понимаете – она мне много снилась… снилось, что она не хочет уходить. Ну, вот я ее повесил рядом с окном, чтобы знала… в смысле, хочу сказать, если она еще здесь, ну, где-то рядом…

Я замолчал. Не понимаю, почему я это ей рассказал. И еще эмоционально завелся.

– Вы ей даете знать, что все в порядке, можно уходить, – сочувственно договорила Закия.

– Типа того.

– У всех у нас свое магическое мышление, правда ведь? Дня без него прожить не можем, – добавила она, возвращаясь к столу. – Послушайте, вам наверняка придется об этом услышать завтра-послезавтра. Но эти города подают коллективный иск. Ваш друг им продал кучу мусорных долгов, и они убеждены, что во всех случаях он знал о высоком риске неисполнения обязательств. Они думают, что он это сделал в отместку.

– В отместку?

– За историю с мечетью.

Как только она это сказала, я понял: конечно. Конечно, так и было.

Не знаю, почему она ко мне потеплела. То ли Гарлем сыграл роль, то ли моя скромная обстановка, то ли фотография матери – или, как начал я подозревать, что она тоже мусульманка. Но как бы там ни было, Закия снова села за стол и вместо того, чтобы задавать вопросы, изложила коллективный иск так, как она его поняла. КЦБ, сказала она, тоже этим вопросом занимается, поскольку «Тимур» выдал короткие позиции по долгу, который продал тем муниципалитетам. И когда по долгам объявили дефолт, «Тимур» хорошо нажился. При всем при этом, добавила она, все еще неясно, были ли нарушены какие-то законы.

Я к этому времени уже чувствовал себя достаточно комфортно, чтобы рискнуть и отпустить комментарий, который вряд ли одобрило бы большинство агентов Комиссии по ценным бумагам:

– Я, честно говоря, считаю, что то, что вы описали, звучит не хуже, чем то, что Голдман творил в две тысячи десятом.

– Ваш друг – не Голдман Сакс.

– Уж что нет, то нет.

– Цвет не тот, – сказала она, вставая и застегивая блейзер. – И не тому богу молится. Но я вам этого не говорила.

* * *

До суда дело так и не дошло. Я разыскал одну из судебных секретарей, которая нашла и переписала все протоколы. Она согласилась прислать мне копии за приличный гонорар – девять тысяч семьсот долларов, – при условии, что я скрою все детали, которые укажут на нее, если решу писать об этом деле. Из протоколов было ясно, что лица, принимающие решение в соответствующих городских советах, были введены в заблуждение, но оно было более или менее добровольное. Они принимали подарки, ездили в увеселительные поездки, оплаченные компанией, ходили на пьянки, спали с проститутками. Одна городская контролерша возила на недельные каникулы всю свою семью в Кабо-Сан-Лукас с оплатой почти всех издержек, один олдермен получил сезонные билеты на игры местной команды из НФЛ в обход десятилетнего списка ожидания. Почти в каждом случае дело было не в том, что они не прочли как следует мелкий шрифт, а в том, что читавшие будто и не понимали самой природы тех ценных бумаг, которые собрались покупать. Более того, многие из «достопочтенных» городских официальных лиц в этой истории и раньше проявили не слишком достопочтенные качества при распределении денег города, и покупка обеспеченных рентой облигаций была просто первым случаем, где они так сильно погорели. А что до «Тимур капитал» – продажники Риаза были прикрыты. Мелкий шрифт в контрактах действительно был хитро закручен, но его значение оставалось недвусмысленным. Подписывающего контракт должным образом предупреждали о возможных коротких позициях, которые могут быть выдвинуты против любой или же всех продаваемых ценных бумаг.

Другими словами, судебного дела тут не было.

Меня поразила некомпетентность – даже злоупотребление, – столь обильно проявляющиеся на муниципальном уровне. Неожиданно было усмотреть в этой картине Америки как страны такое подобие того, что описывали мои родители в Пакистане, где срезать углы, брать взятки, продавать привилегии, – все это было обыденным бизнесом. Там, на родине, нет честного способа хорошо жить, – так говорил мой отец. Коррупция в Пакистане эндемична, и желание уйти от нее было важным фактором в его стремлении переехать в Америку. Если эти протоколы хоть сколько-нибудь показательны для состояния дел в американских больших и малых городах, то скажем так: может быть, мой отец через слишком розовые очки смотрел на коррупцию на своей новой родине.

Конечно, все это не оправдывает мошенничество Риаза. Образовавшийся в результате дефицит ударил по людям, которые там живут, по их детям, по их старикам. В одном из этих городов ситуация оказалась настолько плохой, что пришлось срезать бюджеты, сотня общественных служащих осталась без работы, а банкротство удалось предотвратить лишь подъемом налога на недвижимость на тридцать процентов и снижением зарплат городских служащих – в том числе и мэра – до эквивалента минимальной зарплаты (в те времена 7,25 долларов в час). В другом – системы канализации и парковок были проданы частному покупателю, предложившему наибольшую цену. Та же судьба постигла водоснабжение и общественные парки.

Может показаться, будто мое возмущение всем этим смягчено той выгодой, что я получил. Это не так. Но впервые я был вынужден так глубоко погрузиться в некое фундаментальное противоречие нашему хваленому Американскому Образу Жизни – или тому, во что он превратился. Марк Твен полагал, что не родился еще такой писатель, что скажет правду о самом себе. Обо мне делайте вывод сами – но я не думаю, что защищаю себя или Риаза, утверждая то, что считаю очевидным: держать акции «Тимур капитал» – абсолютно то же самое, что иметь долю в «Найке», или «Эппле», или «Экссоне», или «Голдмене», или «Фольксвагене», или «Боинге», или «Мерке», или в любой прославленной фирме, чьи акции создают пенсионные и образовательные фонды по всей нашей разделенной стране; в компаниях, известных не только своей прогрессивной благотворительностью и благоразумной политической позицией, но также обманом и эксплуатацией своих рабочих, надувательством клиентов, уничтожением окружающей среды, продажей изделий, которые не работают, производством автомобилей, лекарств и самолетов, которые убивают, изобретением все более изощренных способов обещать дешевые товары и подсовывать дорогие, постоянной корпоративной ложью о том, что клиент всегда прав и что они не стремятся к прибыли любой ценой. В нашу эпоху неоспоримого аморального превосходства капитала единственными корректирующими курс моментами истины – в смысле, тем, что сходит за моральное возмездие, – являются падения цены акций. В последний раз, когда я смотрел, акции «Тимура» продолжали расти. Значит, в моих не слишком нравственных приобретениях ничего необычного нет – кроме того, что я не могу игнорировать этот момент. И все-таки я удивлен, что Риазу это сошло с рук. Нечто подобное делал в свое время Милкен – талантливый отпрыск поколений еврейских отцов, не принятых в мир респектабельных гарвардцев, мститель за свое племя, нашедший новые способы, замылив глаза всей стране, использовать долг в своей миссии спалить истеблишмент. Но Милкен за свою ярость заплатил. И очень дорого.

А Риаз продолжает богатеть.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю