444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Айяд Ахтар » Элегии родины » Текст книги (страница 21)
Элегии родины
  • Текст добавлен: 8 ноября 2026, 10:30

Текст книги "Элегии родины"


Автор книги: Айяд Ахтар



сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 21 страниц)

Кода: Свобода слова

«Когда кончатся театральность, развлекательность, маркетинг жизни, окажется, что живем мы не в стране, а в консорциуме отраслей промышленности, абсолютно нам непонятных, – за исключением того, что мы видим словно сквозь темное стекло».

Тони Моррисон

Неприятности в кампусе начались еще до того, как я туда приехал: у кого-то в союзе мусульманских студентов колледжа был родственник, у которого, как он это называл, была со мной стычка. Я хорошо помнил этот эпизод: на перекуре во время дневного семинара, когда я работал в общественном колледже в Южной Калифорнии, один молодой пакистано-американец поделился со мной своими недавними вылазками в онлайновый активизм. Он и его сподвижники с помощью «Реддита» собрали средства на съемку порносцены, где пакистано-американец с огромным хозяйством, – сыгранный студентом, которого можно было так назвать, – картинно занимается сексом с потрясной белой блондинкой. (Единомышленники собрали достаточно, чтобы нанять профессиональную порнозвезду). Это видео было с их стороны контратакой против группы, организовавшей на «Форчане» травлю выходцев из Южной Азии, дразня их малым размером полового члена. Ролик имел огромный успех, стал вирусным, а возникшая лавина возмущенных тредов, – как объяснил мне этот молодой человек не только без малейшего намека на иронию, но с абсолютно нескрываемым ожиданием, что мне все это покажется замечательным, – «коренным образом изменила жизнь». И у меня возникло более чем обоснованное сомнение, что он может не слишком хорошо принять мой вопрос: почему его волнует, как кто бы то ни было оценит размер его пениса?

Указанный молодой человек после перерыва в аудиторию не вернулся, а через несколько дней, продираясь через треды «Форчана», окружающие его видео, я случайно набрел на тред, где он описал наш разговор, и в описании назвал меня «самодовольным мудаком, который, видимо, думает, что писать истории про мусульман, бьющих белых женщин вместо того, чтобы трахнуть их как следует, – это оригинально». Далее он выразил надежду, что при моей следующей поездке в Пакистан кто-нибудь наконец выдаст мне то, что я заслуживаю, а именно «пулю в лоб». Тред заканчивался тремя эмодзи «слезы радости» и полудюжиной восклицательных знаков. У меня сердце заколотилось быстрее, когда я это прочел, но не потому что я встревожился. Не в первый раз я встречал подобные чувства по отношению к себе в сети. И вряд ли в последний.

У начинающего порнографа был родственник, учившийся в колледже свободных искусств в Айове, где теперь преподавала Мэри Морони – через несколько лет после моего выпуска оставив мою альма-матер ради должности, которая дала и ей, и ее партнерше перспективы бессрочного контракта. Я дважды навещал ее там среди кукурузных полей – один раз мы просто поужинали, когда я проезжал мимо, и однажды я читал там лекцию по ее приглашению. Она снова пригласила меня в кампус – на этот раз провести день на ее весеннем студенческом семинаре. Когда я согласился, она связалась с факультетом религиоведения, с одной студенческой театральной группой и с союзом студентов-мусульман. Через два дня студент – президент этого союза написал ей мейл с объяснением, что мусульманские студенты в кампусе считают мои произведения оскорбительными и унизительными, и в той степени, в которой это касается их организации, мое присутствие в кампусе будет рассматриваться как «опасное». Письмо содержало предложение отменить приглашение и заканчивалось угрозами протестов на всех мероприятиях, связанных со мной, если она этого не сделает.

За четыре года, прошедшие с нашей последней встречи, отношение Мэри к преподаванию изменилось. Когда-то она говорила о своих студентах с досадой, для меня неожиданной. Она только что закончила семестр, обернувшийся для нее неприятностями из-за курса по социальным вопросам американского романа девятнадцатого века, когда впервые за всю ее преподавательскую деятельность группа студентов отказалась выполнять задание. Возражая против присутствия в учебном плане автора «Приключений Гекльберри Финна», они отказались читать «Позолоченный век». И это лишь самое возмутительное проявление недавно возникшего самодовольного фарисейства, с которым Мэри уже какое-то время приходилось сталкиваться. У нее были проблемы с использованием местоимений третьего лица для обозначения человека – она все-таки преподаватель английского, пыталась объяснять она, но в конце концов она привыкла. Был семестр, когда она попала под атаку за преподавание Эмерсона и Уитмена. Пара студентов сделала презентацию о расистских взглядах обоих писателей, о комментариях в стиле выбраковщиков скота, которые делали эти писатели в адрес менее известных коллег. Более широкая группа настоятельно попросила заменить грядущие чтения обоих авторов другими, менее спорными. Ей не хотелось так далеко заходить, объясняла она, что о расистских взглядах Уитмена знает, что Авраам Линкольн тоже был расистом. Применять сегодняшние стандарты к прошлому следует осторожно. Даже самые прогрессивные белые аболиционисты того времени имели по расовому вопросу мнения, сегодня безоговорочно расистские. Когда Мэри отказалась исключить этих писателей из учебного плана, четверо ее студентов покинули ее класс в знак протеста.

Я помню, как мы сидели у нее в офисе после этого скандала насчет Марка Твена, я слушал ее жалобы о нетерпимости студентов к трудным идеям.

– Это все больше и больше похоже на прикрытие собственной лени, – сказала она.

У нее стало больше седых волос, прибавилось несколько фунтов веса, но даже удрученная она все равно выглядела как ангел на фреске эпохи Возрождения.

– Они идут в этот класс, потому что хотят быть писателями, но читать они не хотят. Вместо освоения они хлещут тебя по лицу своей моральной риторикой – дескать, неправильно их заставлять делать то, чего они делать не хотят. И не надо про оценки. Если не поставишь такому студенту оценку, которой он, по его мнению, заслуживает, он тут же на тебя рапорт напишет. – Она помолчала и сказала: – А самое худшее? Я не могу им дать лучшее, что у меня есть. Они даже не знают, интересно ли им, потому что не хотят знать, из чего они сделаны. Я вспоминаю что-то, что мы делали вместе. Работа мечты? Предложить что-то подобное сейчас – это карьерное самоубийство. И это настолько расхолаживает, что я начинаю думать, не надо ли мне заняться чем-нибудь совсем другим.

Однако через четыре года ее фрустрация уступила место сочувствию. Почти все ее студенты, признавала она теперь, страдают какой-то вполне реальной формой тревожности или депрессии, а то и той, и другой. Они никому не доверяют и все ждут, что все и каждый постараются ими воспользоваться. Насколько понимала Мэри, они не были неправы. Отличный пример – университет: обучение подорожало на четыре процента по сравнению с предыдущим годом. Инфляция была ниже двух процентов. Откуда такая разница? Потому что колледж набрал долгов, чтобы построить новый спортзал и обновить клуб преподавателей. Улучшенные возможности привлекли преподавателей и студентов получше, оправдывая повышение платы: больше денег – значит, у колледжа есть повод делать больше долгов. Этот порочный круг захватил и студентов: стоимость жизни в кампусе перевалила за семьдесят тысяч долларов. Ее студенты имели больше долгов, чем, полагала она, многие из них смогут выплатить. Понятно было, что теперь они больше не хотят работать на свое образование. Они платят больше, чем большинство американцев зарабатывает за год, – мало этого? Из института педагогической деятельности колледж превратился в организацию клиентского сервиса, а чего хочет клиент колледжа – так это то, что обещают в заманчивых объявлениях: физический комфорт, моральная поддержка, непрестанное одобрение. Многие в глубине души знают, что это разводка, считала Мэри, знают, что они – только цель, знают, что нельзя доверять миру, который сейчас превратился в базарную площадь – но если нет доверия к миру, то нет и основы, чтобы верить в себя. Ее студенты очень много времени проводят в классе (когда не зависают в телефоне), задумываясь, что такое «реальное», если к нему тяжело прийти в дискуссии о чем-нибудь существенном. Банальности и порнография – вот что управляет их жизнью. Согласно ее мнению, по большей части ее работа состояла в обучении их основам познания: как узнать, на что стоит обратить внимание, как выдержать скуку, как отличить риторику от реальности, а дискомфорт – от защитной реакции.

Все это всплыло в разговоре, который состоялся у нас на ее шестиакровом участке в двадцати минутах от кампуса, где я появился в не по сезону теплое утро в марте 2019-го и нашел ее за работой в огороде. Работа в саду для нее как медитация, сказала она, и мы пошли к дому – еще один объект, которому она уделяла внимание каждый день.

– И наконец избавилась от смартфона. Теперь только кнопочный.

– Но на нем тяжело сообщения набирать, нет?

– Малая цена за мой мозг, – ответила она, придерживая дверь в прихожую, заставленную садовыми инструментами. В кухне, наливая чайник, она поделилась последними новостями от мусульманского студенческого союза. Я уже знал, что ее навещали некоторые студенты, знал, что она выяснила: никто из них почти ничего не знал обо мне или моей работе – кроме того, что им сказал родственник того молодого ученика порнографа. Еще я знал, что Мэри посоветовала им прочесть что-нибудь из моих писаний, и если у них после этого останутся вопросы, написать письмо, которое она обязуется мне доставить и на которое я соглашусь ответить публично. Новым было то, что это письмо до сих пор не готово, потому что случилось нечто иное: ночью по всему кампусу появились постеры, изображающие меня на фоне горящих башен. Мэри считала, что идею они взяли с аналогичного постера с изображением конгрессвумэн Ильхан Омар, избранной недавно в Западной Вирджинии. Мэри выдвинула кухонный ящик, вытащила помятое цветное изображение восемь на десять дюймов и положила его между нами на столе. Она была права: это было примерно то же самое изображение, что и на постере с Омар: моя фотография в сидячем положении, неуклюже наложенная на изображение горящих башен. И внизу подпись: «9/11. Горжусь».

Я не мог скрыть изумления.

– И сколько же их появилось в кампусе?

– Точно мы не знаем, но ребята из мусульманского союза студентов нашли примерно дюжину и все их сняли. Теперь они все перешли на твою сторону.

– Господи Иисусе!

– Я сегодня утром говорила с деканом. Нам приставили охрану на сегодня и на завтра утром для нашего семинара.

– Сомневаюсь, что это необходимо.

– Может быть, и нет, но я не хочу рисковать.

* * *

В тот же день я присутствовал на семинаре Мэри для старшекурсников, а за дверью аудитории стояли на посту два сотрудника охраны. В аудитории с десяток студентов Мэри вели дискуссию о заданном на неделю чтении: «Демократические перспективы» Уитмена. Все начинали с портрета нации, нарисованного поэтом сто пятьдесят лет назад: страна бесконечной энергии, предприимчивости и широты как природной, так и человеческой, но схваченная петлей материализма, из которой, кажется, ей не вырваться. Уитмен тогда беспокоился, что поглощенность Америки процессом зарабатывания денег приведет к провалу ее исторической миссии. Насчет предлагаемых им средств такого согласия среди студентов не было. Большинство считало Уитмена наивным в той вере, что будущие американские поэты и писатели могут вдохновить нацию идеями поблагороднее денег, чем-то более высоким, что поощрит нас всех применить наши материальные излишки для более достойных целей. Некоторые студенты не считали это панацеей: для них жребий был определен, расчетливый индивидуализм – это наш национальный характер, мы никогда его не преодолеем. Для других необходимую «большую идею» представлял собой грозящий климатический кризис. В системе произойдут перемены, потому что не могут не произойти. И только Мэри продолжала считать, что роль искусства останется существенной. Мне семинар показался интересным и наталкивающим на мысли, и когда он закончился, я сказал Мэри, что не увидел в этих студентах того, что ее беспокоило. На ее губах появилась неловкая улыбка:

– Мне не хочется преувеличивать собственные заслуги. Но с ними я занималась почти два семестра, пока не начался этот семинар. У нас было время потренироваться думать.

В этот вечер за ужином в местном заведении с пастой Мэри спросила меня об отце. Она знала, что он уехал, я ей об этом писал. Я ей рассказал, что в данный момент он занимается своим здоровьем, которое того требует, и поэтому его приезд повидаться со мной вряд ли возможен.

– Но ведь ты можешь съездить к нему сам?

– Мне не дадут визы.

– Кто не даст?

– Пакистанское консульство. Я в прошлом году был в Израиле. Штампа в паспорте не осталось, но как-то они об этом узнали. Так что никаких виз. «Значит, евреев любишь?» – спросили меня там.

– И что ты ответил?

– То, что всегда отвечаю: Мухаммед их любил, почему мне нельзя?

Мэри засмеялась, я продолжил:

– Как ни хочется мне повидаться с отцом, наверное, это к лучшему. Я встречался с женщиной, у которой есть дядя в верхах пакистанских секретных служб. Он ей сказал, что мне приезжать не следует. Там есть на меня дело, и кто-то решил, что моя работа нарушает законы страны о кощунстве. То есть мне там могут устроить очень трудную жизнь, если захотят.

– Изгнание – вещь тяжелая.

– Изгнание?

– В том или ином виде. Я права?

Я не сразу понял, что она имеет в виду. И поднял стакан.

– За изгнание! – сказал я, улыбнувшись.

– За изгнание, – поддержала она.

И мы выпили.

* * *

В ту ночь я не мог заснуть и далеко за полночь оказался за компьютером, просматривая «Форчан». Найти новое видео, опубликованное стажером-порнографом, было несложно. Оно называлось «Длинный Том», участвовал тот же хорошо оснащенный выходец из Южной Азии, но голая белая женщина была другая. Она делала ему минет в помещении, похожем на вестибюль музея, перед статуей Томаса Джефферсона. Далее в разных ракурсах показывался оральный секс в музее с изображениями Конституции, и все это под ритм марша, исполняемого флейтой с барабаном, – музыкальный фон для видео. Трудно было сказать, насколько иронично все это задумывалось, отчего, быть может, трудно было не засмеяться. Не одному мне это показалось забавным: под постом было порядка двадцати пяти тысяч ответов.

Сомневаюсь, что хотя бы двадцать пять человек пришли в аудиторию на следующее утро слушать нашу беседу с Мэри. Присутствовали большинство студентов с ее семинара, полдюжины из мусульманского союза студентов и группа стареющих героинь сериала Townies, которые, как мне сказали, появляются на любых подобных событиях в кампусе. Все те же два охранника у дверей проверяли у всех пиджаки и сумки, потом стояли в задних рядах, таращась в смартфоны, пока мы с Мэри час вели беседу – в основном о капитализме, о коллапсе нашей внутренней политики и о том, какую роль может сыграть художник в переформировании мира и может ли вообще? Я как всегда был по этому вопросу пессимистичен. В Америке всегда заметны были глубоко въевшиеся штаммы антиинтеллектуализма, жизнь никогда тут не была легка ни для художников, ни для мыслителей любых убеждений. Я цитировал Эмерсона, который жаловался в тридцатых годах девятнадцатого века, что в этой стране невозможно сесть и задуматься, чтобы тебя кто-нибудь не спросил, не болит ли у тебя голова.

В ответ послышались смешки. Мэри этот пассаж знала – именно она мне показала его на четверть века раньше. Она считала, что трудности есть, но верила, что есть и причины надеяться. В конце концов, вот они мы, и все еще Эмерсона цитируем. И она перешла к красноречивой защите воображения и его использования, которое вдохновило более чем нескольких из нас в этом аудитории.

Когда начались ответы на вопросы, в задних рядах поднялся пожилой человек и объяснил, что он сюда явился, послушав кое-что обо мне по радио. Он ожидал услышать нечто такое, что, как он надеялся, поможет ему лучше разобраться в кажущихся нескончаемыми проблемах мусульманского мира. Но вот он пришел сюда, и все, что услышал – это кучу критики в адрес Америки.

– Ну вот если вам тут не нравится, – сказал он, – то я реально не понимаю, отчего вы просто не уедете…

Тут студенты на первом ряду вдруг стали его освистывать, я их остановил.

– Джентльмен имеет право задавать вопросы. Я имею право ему ответить. – Я перевел взгляд на задавшего вопрос: – Куда именно, сэр, я, согласно вашему мнению, мог бы уехать?

– Это уже не моя проблема. Я только говорю: не понимаю, зачем вы здесь, если, по-вашему, здесь так тяжело.

Он сел и стал ждать моего ответа.

Я не сразу смог ответить. Кажется, у меня не было повода для волнения, но я был взволнован. Мэри смотрела на меня с любовью в глазах. И когда я наконец заговорил, голос у меня дрогнул.

– Я здесь, потому что здесь я родился и вырос. Здесь я прожил всю свою жизнь. К добру или к худу – а всегда есть понемножку того и другого – я не хочу быть нигде больше. Я никогда даже не думал об этом. Америка – мой родной дом.

Благодарности

Хочу поблагодарить: Джуди Клейн, Сабрину Каллахэн и всю команду «Литтл, Браун», Джулию Баррер, Майкла Тэкенса, Марка Уоррена, Мэри Капелло, Шахзию Сикандер, Марка Глика, Криса Тилла, Марту Харрелл, Майка Полларда, Мэтта Декера, Лизу Тиммел, Орена Мовермана, Джона Ландграфа, Дэниела Кельманна, Дженнифер Игэн, Джона Бернема Шварца, Лиаквата Ахамеда, Нимита Манкада, Шазада Ахтара, Андре Бишопа, Джима Никола, Оскара Евстиса, Индху Рубансингэм, Криса Эшли, Донну Багдасарян, Дона Шо, Мелис Акер, Криса Кэмпбелл-Оррока, Джона Охсендорфа, Марка Роббинса, и Американскую Академию в Риме, – и всегда и за все, Аннику Борас.

Об авторе

Айад Ахтар – драматург, романист, лауреат Пулитцеровской премии по драматургии, лауреат наград по литературе от Американской академии искусств и литературы. Автор четырех пьес и романа «Американский дервиш», переведенного на более чем двадцать языков и названного «Киркус Ревью» одним из лучших романов 2012 года.

Живет в Нью-Йорке.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю