444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Айяд Ахтар » Элегии родины » Текст книги (страница 16)
Элегии родины
  • Текст добавлен: 8 ноября 2026, 10:30

Текст книги "Элегии родины"


Автор книги: Айяд Ахтар



сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 21 страниц)

В отличие от своего отца, Майк уехал из Алабамы навсегда. Сперва он поехал в Нью-Йорк, где мы с ним познакомились, потом на Западное побережье. Он познакомился с женщиной из Мичигана и женился на ней, и от нее, говорил Майк, он усвоил точку зрения янки на хищничество американской жизни, которое он видел дома: его жена, Морган, выросла во Флинте[33]33
  Подозреваю, что если вы все еще читаете эту книгу, то вы из тех, кто без меня знает о том немыслимом растратном проекте, что в 2012 году привел к коррозии водопроводных труб, когда дети во Флинте пили воду из, как сказал один официальный представитель, освинцованной соломы. Такая история, не будь она реальной, представляла бы собой трагифарс, ассоциирующийся с Россией Гоголя или с какой-нибудь банановой республикой Третьего мира, придуманной Найполом. (Прим. авт.)


[Закрыть]
.

В тот вечер в «Ред рустере» Майк сказал одну вещь, которая напомнила мне поучительное замечание Мэри Морони, сказанное почти за четверть века до того – насчет самоограбления и расхищения, – но в более безнадежной тональности:

«Похоже, никто больше не видит в ней страну. Не знаю, видел ли кто-нибудь когда-нибудь вообще, но сейчас точно нет. Мой отец говаривал, что это потому им приходится принять наше появление в их части картины. Мы ее для них разрушили. Все было отлично, пока мы собирали их хлопок, а теперь, когда они должны собирать наш? Им этого достаточно, чтобы сказать: “Ну и хрен с ним, это больше не моя страна. Поменяю правила, хапну что смогу, спрячусь за забором, и гори оно все синим пламенем”».

Майк не видел политического решения. По его мнению демократы предали не только черных, но и саму страну. Либерализм в том виде, в каком практикуется сегодня, стал в той же степени путем к самообогащению, в какой была его противоположность. Достаточно посмотреть на постпрезидентскую подушку для Клинтонов – контракты на блокбастерную книгу, гонорары за выступления в семьсот пятьдесят тысяч долларов, – чтобы понять: конкурирующей идеологии в Америке больше нет. Смысл только один: обогащение. Республиканцы хотя бы в этом честны. Майк видел страну, где люди стали беднее, где им врали, где жить было труднее, и люди понятия не имели, как хоть что-то из этого изменить. Они предприняли беспрецедентный шаг и поставили на высший пост в стране черного интеллектуала, человека, который обещал много, но предложил мало, чья искренняя (допустим) озабоченность была омрачена его же высокомерием, кто наслаждался статусом поп-звезды и плакался о несовершенствах системы, чья политическая дисфункциональность не давала ему быть лидером. Победа Обамы оказалась, вероятнее всего, чисто символической, она лишь ускорила долгий коллапс превращения нашей страны в корпоративную автократию, и неудачи Обамы задрали ставки неизмеримо. Большинство американцев в случае чрезвычайной ситуации не наскребут денег и на неделю расходов. У них вполне весомые причины для страха и гнева; они чувствуют, что их предали, и хотят что-нибудь разломать. Настроение нации вполне гоббсовское: мерзкое, грубое, нигилистичное – и никто не воплощает эти качества лучше Дональда Трампа. Трамп, с точки зрения Майка, не аберрация и не идиосинкразия, но отражение, человек-зеркало, в котором все мы можем увидеть, чем же мы позволили себе стать. Конечно, можно воспринимать этого человека как олицетворение: беззастенчивый расист, магнат недвижимости, воплощающий собой рост белых имущественных прав; самопоглощенный идиот, символ безбашенного социального эгоизма и нарциссизма, который делает нас глупее день ото дня, символ жадности и коррупции столь неприкрытых и эндемичных, что понять их можно лишь как внешнее выражение наших собственных сокровеннейших желаний, – да, его можно так воспринимать, но только если принять его за символ, который нужно расшифровать. Майк же думал, что дело намного проще. Трамп просто ощутил настроение нации, а его конкретным талантом была потребность во внимании столь жадная, столь неослабная, что он готов был рядиться во все и каждый оттенки, диктуемые текущим моментом, как бы ни были они отвратительны, и черт с ними, с последствиями.

* * *

Когда я шел домой после того ужина в «Ред рустере» – вверх по Ленокс и потом на восток, через Сто сорок первую, погода была бодрящей, а улица – нехарактерно тихой. Я шел мимо пустых баскетбольных площадок, насаженных по периметру социального жилья. Над тротуаром стоял смешанный аромат дыма костров и марихуаны. Приближаясь к бульвару Фредерика Дугласа, я увидел посреди улицы оранжевый автомобиль, а впереди, на противоположных углах, две группы черных молодых людей, не обративших на меня никакого внимания. В одной группе молодые люди сгрудилась возле коробки с тортом и ели его руками.

Мой дом стоял на вершине холма рядом с Конвент-авеню. Я взлетел по четырем лестничным маршам и устремился к своему ноутбуку. Следующий час я сидел за складным столом у себя в кухне и описывал этот вечер, примерно на двадцати двусторонних листах, где подробностей было меньше, чем моей дезориентации. При всех моих теплых чувствах к Майку, при всем моем уважении к способности его интеллекта выделять мельчайшие важные детали, я не мог бы притвориться перед самим собой, будто не считаю, что Майк несет чушь. Его критика Обамы казалась мелочной – я подозревал, что еще и завистливой. Я думал, что его прогноз насчет победы Трампа неверен. У моего отца тоже были «мысли» о Трампе, и они были глупыми. Я сделал вывод, что моя позиция «из первого ряда» по отношению ко всей этой чуши ничуть не хуже, как точка зрения, чем широкомасштабные абстракции Майка, – если не лучше. В любом случае я видел в глупом увлечении отца Трампом действие человеческого фактора – слабого, иррационального, – который никак не ложился в контуры, нарисованные Майком вокруг национального духа. Будучи художником, в основе я всегда видел хаос.

Я отметил, как разгорячился наш разговор к концу ужина, когда Майк заговорил о том, как он терпеть не может платить налоги. По сути говоря, сказал он, поддевая на вилку кусок пирога с бататом, от правительства, созданного белыми, черным стоит ожидать лишь вреда. Я хорошо знал Болдуина, я читал Та-Нехиси Коутса, и я не сомневался, что Майк почти наверняка прав, но все равно оторопел, услышав эти слова. Оглянулся через плечо – не слышали ли нас соседи. Потом вспомнил, где мы находимся.

Пока он яростно нападал на правительственное зло и необходимость это зло оплачивать, я понял, что слышу перепевы известных мотивов старых добрых республиканцев. Пока я обдумывал ошеломительный парадокс, находящийся в центре его политических воззрений, яростный огонь в его глазах становился мне все более непонятен: он считал, что американское правительство не заслуживает его долларов, потому что будет использовать их против него, черного, вечного американского Врага. Поэтому он голосует за кандидатов, обещающих уменьшить его налоги, – то есть он все сильнее склоняется голосовать за республиканцев, полностью осознавая, что таковые с каждым днем все более открыто заявляют о своем намерении и дальше портить жизнь американским черным.

Чего же я не вижу?

– Ты не видишь леса за деревьями.

– Майк, я не понимаю…

– То, что они строили, они строили для себя. Система, которая у них есть, – мы ее не изменим.

– Но ты же даже не пытаешься.

– Это не так. Пытаюсь.

– Как? Не платя налоги? Правда?

– Чем больше у тебя есть, тем больше ты можешь сделать. Есть только один способ здесь что-нибудь переменить. Деньги. – Он помолчал. – Ты слыхал историю, как индейцы Таино молились куче золота?

– Нет.

– История дурацкая, бро. Но из нее типа все ясно. Ты же знаешь, кто такие были Таино? Туземцы на куче Карибских островов до появления испанцев. Когда они сюда добрались – испанцы, в смысле, – оказалось, что все они ищут золото, и Таино им с удовольствием его показали, для них оно мало что значило. И очень скоро испанцы их приспособили к работе – золото копать. Обратили в рабство. Весть об этом разошлась, и когда испанцы появлялись на других островах Таино, туземцы просто драпали. Их выталкивали с одного острова за другим, пока на последнем рубеже они не решили отбиваться. Но не оружием. Вместо этого они собрали все золото, что смогли найти, и сложили большой кучей. И этой куче они стали молиться, чтобы белые их оставили в покое, оставили им этот последний остров. У них были свои боги, но молились они золоту. Они считали его богом белого человека.

– Так к чему ты ведешь?

– Золото не знает милосердия. Эти индейцы были правы, для белого человека деньги – это все. И всегда так было. И мы живем в мире, который построили они. Понимаешь, если мы будем играть в свою игру по их правилам, может, у нас что-то получится. Но это значит, что нам нужно сохранить при себе свои деньги. Отдавать их нельзя. И мы должны их использовать, потому что в сухом остатке все сводится к тратам. Сколько ты готов потратить, чтобы добиться в мире тех перемен, которых ты хочешь…

В ту ночь за складным столом у себя на кухне я записал наш разговор, каким его вспомнил, и только еще больше ошалел, когда его перечитал. Большую часть этих двух часов Майк только и делал, что поносил захват имущества белыми корпорациями, и вот он агитирует за условия, ведущие к тому же для черных. Не агитировал ли он за более широкий взгляд на нацию, без раскола по расе? Не в этом ли был общий смысл того, что он говорил о Трампе? Что страдала вся нация как целое? Что именно так мы должны смотреть на вещи? Я начал сомневаться, что есть какой-либо разумный способ согласовать его так называемую озабоченность деградацией общества с его же поддержкой республиканцев, которые – по его же анализу! – прежде всего и наносят колоссальный вред самим основам американского общества. Он просто лицемер, как все остальные? И при чем, бога ради, здесь Таино?

Я писал и писал, но ничего из написанного не приближало меня к пониманию.

Да, я чувствовал, что чего-то тут не понимаю, но не был убежден, что от моего понимания что-нибудь изменилось бы. В какой-то момент я закрыл ноутбук и пошел спать, но нервное возбуждение не прошло и снова привело меня к компьютеру, и примерно час я прыгал по разным сайтам, посвященным антимонопольному закону, и по фейсбучным постам насчет последних выходок Трампа. Снова попытался пойти спать, но заснуть не смог. Примерно в три утра вылез из кровати, включил телевизор и в конце экранной телепрограммы увидел, что на каком-то малоизвестном кабельном канале идет «Эта замечательная жизнь».

Грифельные оттенки фильма были и живее, и мрачнее, чем мне помнилось, будто светотень какого-то американского Караваджио. На экране как раз был момент, когда склонный к суициду Джордж Бэйли, персонаж Джимми Стюарта, идет за своим ангелом-хранителем через то, чем стал бы его любимый город Бедфорд-Фоллз, если бы Джордж не родился. Город теперь называется Поттерсвиль, переименован в честь алчного банкира Генри Поттера, который в основном подгреб его под себя. Без созданной Бэйли ассоциации строительства и ссуд больше нет ни одного банка, который ссужал бы деньгами рабочих за справедливый процент. Поттер сумел скупить всю недвижимость и установить монополию, при которой жители платят ему такую аренду, которая им не по карману. Когда-то милый, красивый идиллический городок превратился в жуткую обремененную долгами трущобу. Созданная Капрой картина муниципального кошмара в Поттерсвиле пугала меня в детстве; пугали ее гнусные подсвеченные неоном приманки – азартные игры, пьянство, проституция, – без малейшего проблеска обаяния человечности; пугало запретительное полицейское государство, где все отношения, которые мы начинаем в этом фильме любить, разрушаются смертью, отчаянием или мертвящей хваткой Поттеровой жадности. Я, живя в изобильном вестернизированном пригороде Милуоки, вполне напоминающем Бедфорд-Фоллз, не мог себе представить, чтобы такой Поттерсвиль мог существовать реально. Но теперь, впервые за двадцать лет пересматривая этот фильм и пытаясь уложить в голове картину нашей страны, нарисованную Майком, в картине Капры я не мог усмотреть ничего, кроме предвидения.

Никогда до того не понимал, насколько весь этот фильм – о деньгах.

Джордж Бэйли – банкир. Сюжет приводится в движение потерей депозита одного клиента. Антагонистом выступает другой банкир, хищный ростовщик, который отказывает Джорджу в ссуде на покрытие пропавшего депозита. Грядущий аудит – вот что приводит Джорджа к попытке самоубийства: страховой полис на его жизнь может покрыть недостачу, сохранить возможность выплат по дому и ссуде и гарантировать, что его клиентов не вышвырнут из своих домов. Когда ангел-хранитель устраивает ему экскурсию по миру без него, Бэйли начинает видеть, что смысл его жизни на земле был в том, что он сберег своих сограждан, не дал отобрать у них дома и защитил от грабительской арендной платы Поттеру. И даже необычайно трогательный финал фильма – на котором я плакал, как всегда, – показывает, как горожане Бедфорд-Фоллз собираются вокруг своего любимого ссудного банкира Джорджа Бэйли, и у каждого в руке деньги, чтобы покрыть пропавший депозит, и радостное празднование финансового излишка, когда Джордж видит, что денег у него теперь даже больше, чем нужно для спасения банка от краха.

Я рискую вывести отсюда слишком сильное заключение (но лишь потому, что пытаюсь как-то сбалансировать то, что тогда уже понял, с тем, чего все еще не понимал): наиболее стойкая из американских рождественских сказок, входящая в число наиболее популярных американских произведений искусства, уже предвидела нацию, которой мы станем, – обнищавшие, кругом в долгах, наши слишком мягкие служители пали перед крепкой хваткой прибыли ради прибыли, наши судьбы расчерчены владельцами имущества, а американская мечта буквально становится жертвой конфискации залога, где даже самые нематериальные наши проблемы единственно верное решение могут найти в накоплении наличных. Чтобы не видеть такую картину, надо было принять решение ее не видеть. Примерно через год мои акции в «Тимур капитал» сделали меня достаточно богатым, чтобы понять то, чего не понимал я в тот вечер, беседуя с Майком: деньги приносят с собой свою точку зрения, и твое имущество, когда его станет достаточно много, заставит тебя видеть мир с его точки зрения.

В тот вечер в «Ред рустере» я хотел услышать нечто другое. Я хотел, чтобы Майк подтвердил – вопреки всеобъемлющему цинизму своего мировоззрения, – что он все еще верит в поворот истории к справедливости – как бы медленно он ни происходил. Но он говорил: нет, он в это не верит. Он говорил: имущество имеет свои интересы, и эти интересы всегда будут обслужены в первую очередь. И он говорил: справедливость есть воля сильных, опирающаяся на слабых, а сильные – это те, кто владеет. Расставаясь со своими либеральными гуманистическими иллюзиями, он делал единственное честное утверждение для сохранения надежды, этими иллюзиями питавшейся. Тогда я не мог различить этих нюансов, потому что все еще верил – как формулирует Джордж Бэйли в цитате, начинающей эту главу, – что живущий и умирающий сброд значит больше, должен значить больше, чем стоимость его накопленной арендной платы значит в ведомости для собственника. В то время я все еще надеялся, что история в конце концов будет благосклонна к слабым и праведным, в то время я не мог сложить отдельные кусочки в картину, свидетельствующую о мрачных истинах, которым я сопротивлялся.

Фильм кончился перед самым рассветом. Что-то во мне волновалось, не успокаивалось. Я встал с дивана, подошел к окну, где из-под облаков над восточным Гарлемом стали появляться первые лучики дня. Сквозь одинарное стекло доносились далекие поскрипывания и рычания труженика-мусоровоза. Помню, как стоял там, ощущая, как во мне нарастает что-то твердое и живое, прохладное, для чего у меня не было точных слов. Моя внутренняя музыка была слишком нежной, смазанной личными желаниями и неодолимыми нуждами. Мне надо было найти новые слова, новый язык. Более холодные ноты и значения. Дребезжащие аккорды для песен порезче – гимнов эзотерическому грохоту, упадку, доллару, нашей занедужившей стране и ее идущим на дно мифам. Но все это, как и инаугурация Трампа, еще было впереди. А в то утро перед своим окном в Гарлеме я ощущал только одно: для меня настало время слушать не только свое полное надежды сердце.

VIII. «Лэнгфорд против Релайанта», или как заканчивается американская история моего отца
1.

В октябре 2012 года мой отец принимал пациентку по имени Кристина Лэнгфорд – двадцатишестилетнюю блондинку на раннем сроке беременности с давней сердечной проблемой, известной как «синдром удлиненного интервала QT». У Кристины еще в детстве диагностировали эту болезнь, которая в результате физических упражнений, эмоционального возбуждения или просто во сне может вызвать серьезные нарушения сердечного ритма. Если точно, – и критично для этого рассказа – «синдромом удлиненного интервала QT» называется увеличение выше нормы интервала между двумя сердечными сокращениями. Если оно сохраняется хоть сколько-нибудь продолжительное время, то может привести к внезапной смерти. Синдром удлиненного интервала QT наблюдался и в семье Кристины. Он был у ее матери Коринны, он послужил причиной смерти Кэли, девятилетней сестры Кристины. Сердце девочки остановилось воскресным днем, когда она задремала после того, как помогала деду ухаживать за коровами на семейной ферме в Кендалле, штат Висконсин. Это такой городок на западной окраине штата. После смерти Кэли ткани девочки и других членов семьи тщательно проанализировали, и выяснилось, что и Кэли, и Кристина, и их мать – все носители гена, приводящего к синдрому удлиненного интервала QT.

Кристина и ее мать годами принимали бета-блокаторы – препараты, замедляющие и регулирующие сердечный ритм, и все это время ни у одной из них не наблюдалось никаких серьезных симптомов. Но потом Кристина забеременела. Как-то вечером, гуляя по интернету, она набрела на статью, предупреждающую о потенциальных рисках приема бета-блокаторов для зародыша. Препарат, на котором она сидела с ранней юности, возглавлял этот список. Наутро Кристина позвонила своему врачу. Он направил ее к моему отцу – тот считался ведущим специалистом в штате по всем видам загадочных нарушений сердечного ритма.

К 2012 году отец уже приближался к концу своей профессиональной деятельности. Он уже прошел два с половиной цикла подъема и спуска: первая его кардиологическая практика, как вы можете припомнить, вылетела из бизнеса в начале девяностых, вторая едва-едва избежала краха от последствий крушения Всемирного Торгового Центра. По всей стране у врачей с коричневой кожей после одиннадцатого сентября сократилось число пациентов, и кардиологическая группа отца – где работали почти сплошь выходцы из Южной Азии, не стала исключением. Сорок процентов своего бизнеса он потерял за три месяца, и мало кто из этих пациентов потом вернулся.

Чтобы компенсировать утраченные мощности, отец прибег к контринтуитивной стратегии: расширяться в сельские регионы штата. Там у людей наверняка тоже есть сердечные болезни, и обычно этим людям до врача несколько часов пути, так что в те дни, на которые назначены осмотры и анализы, приходится ночевать в отелях больших городов. Отец решил – и уговорил врачей из своей группы, – что более короткие поездки и возможность перед процедурой ночевать дома перевесят сознательное или подсознательное предубеждение, могущее быть у пациента.

По рассказам отца, прошло полных пять лет, прежде чем группа увидела результат, но к 2007 году ее врачи принимали больше пациентов, чем любая другая кардиологическая практика в штате. И вскоре поразительный рост группы привлек внимание корпоративной сети здравоохранения, которую я в данном контексте буду называть «Релайант Хелс». В 2010 году кардиологическая группа моего отца оказалась выкуплена «Релайантом», и возникший конфликт управленческих культур (с одной стороны врачи, с другой – бизнес-администраторы) оказался важным фоном для той истории, которую я собираюсь рассказать.

Кристина пришла к моему отцу на прием в Ла-Кроссе, небольшом городе у западной границы Висконсина с Миннесотой. Сейчас это место известно большинству тем, что архаичную старофранцузскую версию своего названия одолжило популярному бренду газировки, «Ла Круа». Напиток был придуман там в начале восьмидесятых и потом продан открытой акционерной компании, зарегистрированной в Форт-Лодердейле, Флорида, по налоговым соображениям владельца. Кристина жила в часе пути на юго-запад от Ла-Кросса в городке с названием Уэстби, где работала учительницей музыки в младших классах, а по субботам давала частные уроки игры на пианино. Отец помнил эти детали, потому что во время осмотра выяснилось, что она дает уроки фортепьяно, и отец сказал, что его сын – я – когда-то такие уроки брал. Еще одно, что помнил отец об этом осмотре, это спор, который возник с Томом Пауэллом, администратором «Релайант Хэлс», руководителем бизнес-группы. Все время изыскивая новые способы повысить доходы, Пауэлл недавно приказал своим врачам сократить время приема и больше своих обязанностей делегировать среднему медицинскому персоналу группы: так выходило дешевле и в расписании врачей появлялось больше места для оплачиваемых приемов. Когда в конце недели Пауэлл узнал из еженедельного отчета, что отец потратил на Кристину сорок две минуты (средней цифрой было десять минут на пациента), он просто взорвался.

Причиной настолько затянувшегося осмотра Кристины стала пачка кардиограмм из ее истории болезни, которые, как подумал отец с беспокойством, никто еще ни разу правильно не расшифровал. На них был виден ожидаемый удлиненный интервал QT, но и не только он. Отец решил, что имеют место и другие нерегулярности ритма, такие, что наводят на мысль о другой возможной проблеме: синдроме Бругада, заболевании, которое свело отца и Трампа в середине девяностых. Отец был встревожен намеками на Бругада, которые он увидел на ЭКГ Кристины, потому что бета-блокатор, который она принимала – пропранолол, – опасен для пациентов с Бругада, не говоря уже о его рискованности для плода. Потратив дополнительное время, чтобы изучить полную медицинскую историю Кристины, отец ей сказал, что ничего из услышанного не убеждает его, что у нее нет Бругада, и единственный способ узнать это точно – провести генетический анализ, на который даже в ускоренном режиме потребуется около шести недель. Учитывая, что пропранолол потенциально вреден для ее будущего ребенка, отец посоветовал ей серьезно подумать о том, чтобы прервать его прием до проведения необходимого теста, а может быть, и на весь срок беременности, каков бы ни был результат теста. Совет этот был дан с обычной тревожащей медицинской уклончивостью: как специалист, лишь только что ознакомившийся с подробностями ее истории, он может лишь ее проинформировать, решение же она должна принять сама со своим кардиологом. Отец вспомнил, что она добивалась от него более определенного ответа.

– Простите, доктор, если я спрошу, – у вас есть дочь?

– Нет, – ответил он после некоторого колебания.

– Если бы она у вас была, и у нее был бы такой случай – что бы вы сказали ей делать?

Я представил себе этот момент – Кристина на осмотровом столе, смотрит на него через плечо, отец уже у двери, взялся за ручку – я вижу, как отец ощущает нечто, заставляющее его остановиться. Зная, что так делать не надо, он все же идет на этот мысленный эксперимент. Потом он наконец говорит:

– Я бы ей сказал отменить пропранолол.

Кристина последовала его совету.

Через две недели она и ее нерожденный ребенок были мертвы.

2.

Впервые я услышал об этом наутро после того, как приехал из Чикаго вытаскивать отца из-за решетки. Было это в конце октября 2017 года, и у меня шла финальная неделя репетиций перед премьерой моей последней пьесы. Я в тот вечер допоздна сидел в репетиционном зале с телефоном на беззвучном режиме, почему и пропустил его звонок из полицейского участка. Он оставил сообщение, наговоренное нечетким неохотным прерывистым басом, никак не похожим на его обычный голос: «Бета. Я в тюрьме в Элм-Бруке. Можешь позвонить Бенджи. Он сказал, что ты можешь приехать и забрать меня, если получится».

Бенджи был не его адвокат, а заместитель начальника полиции городка Элм-Брук – небольшого, в основном благополучного пригорода, где прошло мое детство и где по-прежнему жил мой отец. Мы с Бенджи вместе учились с третьего класса, были в одной летней группе по плаванию и в команде «Подземелий и драконов», оба были защитниками в школьной футбольной команде и в выпускном классе оба были членами школьного совета. Я знал его родителей, он знал моих. Он был единственным из моих школьных друзей, который зашел выразить соболезнование после появления некролога моей матери в местной газете. У его матери была продолжительная тяжелая болезнь, которая заставила его вернуться домой после колледжа. Когда его мать умерла, он остался в Элм-Бруке, женился на нашей однокласснице по имени Джесс и поступил на службу в местное отделение полиции.

Я вышел из театра. На улице стоял зябкий пасмурный вечер. Шум дороги и далеких электричек отдавались эхом от кирпичных и стеклянных фасадов, торчащих повсюду в этой части Чикаго-Луп. Когда я проходил по тротуару с телефоном возле уха, ожидая ответа из полицейского участка Элм-Брука, из ближайшей кухни меня обдал запах жареного мяса.

– Департамент полиции, – наконец ответил женский голос. – Чем могу быть полезна?

– Заместителя начальника Фитцсиммонса, пожалуйста.

– Вы по какому делу?

– Мне позвонил отец, который, как я понимаю, там у вас…

– Да-да, – ответила она, явно будучи в курсе дела.

– Он мне оставил сообщение позвонить Бенджи.

– Подождите, пожалуйста, – сказала она, переключая соединение и бросая меня в середину какого-то венского вальса. В витрине на той стороне улицы видно было отражение маркизы театра как раз надо мной, и там только что возникло название новой моей пьесы. «Долговой купец», гласили кроваво-красные печатные буквы. Ниже – безвредное, но раздражающее непотребство: ошибка в моем имени – буква убежала из фамилии в имя. Музыку прервал голос девушки на телефоне: «Соединяю, сэр». И после долгого молчания я услышал его голос, это своеобразное носовое урчание, и вспомнил весь облик: широкое веснушчатое лицо, светлые курчавые волосы, терпеливая непритязательная основательность – все это мало изменилось со школьных лет.

– Привет, старый друг.

– Привет, Бенджи. Как она, жизнь?

– Не жалуюсь, не жалуюсь. Слушай, учитывая все обстоятельства – ты сейчас в Чикаго? Я правильно понял? У тебя там что-то готовится?

– Ага. В понедельник премьера.

– Да, на Фейсбуке видел. Я тебя читаю.

– Это приятно слышать.

– Да ладно, это же потрясающе!

Его энтузиазм меня тронул, но я не очень понимал, как на него реагировать.

– Бенджи, а что там с моим отцом?

– Ага, – ответил он, не до конца оставив свой лучезарный тон. – Ты знаешь, тут есть новое казино – ну, чуть дальше, чем средняя школа была…

– Знаю.

– Ну, Джесс там работает дилером, и последние месяцы у нас с ней смены совпадали. Я ее забирал после работы. Не знаю, в курсе ли ты, но твой отец проводит там много времени…

– Некоторое понятие имею.

– В общем, он хорошо перебрал сегодня, устроил шум, появилась охрана, и его типа вывели оттуда довольно злого. Я пошел за ним на парковку и увидел, что он садится в свою машину. Понимаешь, он едва не падал, вряд ли даже видел отчетливо, и собрался за руль? Я его остановил, пока он не выехал на дорогу, получилась некоторая возня, но я на него надел наручники и привез сюда.

– Погоди, так ты его арестовал?

– Я был не на службе, так что просто привез его сюда, а записывать не стал. Сейчас он спит.

– В камере?

– Ага. Я просто вот не знаю – думал, можно бы сообщение послать. Его не первый раз замечают в казино в таком виде. Джесс говорит, последнее время стало хуже. Он хороший человек. Я никогда не забуду, как он лечил моего старика, когда тот болел. Ну, я и решил, что слегка опомниться ему не повредит. Я знаю, что ты в Чикаго, понимаю, что это лишний геморрой, но если бы ты его смог приехать и забрать его сам, ну, в общем, было бы намного проще…

– Не вопрос, прямо сейчас еду. Нормально, если буду в половине двенадцатого?

– Более чем. Я поеду домой детишек укладывать, скину тебе мой сотовый. Свистни, когда подъезжать будешь, я приеду.

– Спасибо, Бенджи. Очень предупредительно с твоей стороны.

– Ну, я ж тебе сказал, твой отец – хороший человек.

* * *

Дорога домой была прямым путем по федеральному шоссе, девяносто четыре мили, движение свободное, как сообщил мой айфон – на котором я провисел почти всю дорогу в совещании с креативщиками производственной команды. У нас было три дня до первого представления, а ведущий актер все еще не знал своих реплик. Вечерний прогон оказался почти катастрофой, и режиссер была убеждена, что вопрос тут психологический. Она считала, что упомянутый актер еще не преодолел своих изначальных мрачных предчувствий насчет этой роли. Перед тем, как он ее на себя взял, он высказал беспокойство, что персонаж – более чем отчасти вдохновленный Риазом – выписан слишком неоднозначно в том, что касается центральных моральных вопросов. Он не знает, жаловался актер, играть ему героя или негодяя. «А если ни того и ни другого?» – спросил я его на встрече за ужином в Нью-Йорке, которую организовали нам наши агенты. «А если и того, и другого?» – возразил он застенчиво, откусывая гренку,

Мне уже приходилось это делать – обхаживать звезд за едой или выпивкой, обмениваться комплиментами, обнюхивая друг у друга тщеславие. Приходилось, и никогда как следует не получалось. Ну ведь вреда не будет, если в этот раз подыграть? – думал я. Я уступил этому возражению – путем ненужной лести его уму, – но об этом потом пожалел. Он мои ободрения воспринял как разрешение на создание своей версии персонажа – полностью легковесного и одномерного, абсолютно безразличного к диапазону более темных тонов, который был сущностью драматургической сложности всей пьесы. Его слащавый подход не работал в репетиционном зале и еще меньше работал, когда мы перешли в декорации. Режиссер хотела, чтобы я прогнулся и дал ему на откуп некоторый сценический вопрос; эпизод, который мне сразу не понравился, когда он ввел его на ранних стадиях репетиции: в первой сцене пьесы он без нужды давал деньги работающему на него персонажу. Жест этот был неуместен, драматургически неоправдан, но актер очень много сделал, чтобы встроить его в свои действия на сцене. Когда я попросил его объяснить, зачем он это делает, он прочел нам поучение о важности какого-нибудь момента «кошкоспасания» – так он называл любой ранний момент сюжета, когда герой делает что-то, что нравится публике (как вот Сигурни Уивер, объяснял он, спасает кошку Джонси в первом своем появлении в «Чужом»). «В вашей пьесе нет кошкоспасания, я вам услугу оказываю». Я в ответ расхохотался в голос. Дальше было только хуже. Каждый раз, когда я видел, как он устраивает свою кошкоспасательную чушь, я просил его прекратить. Он не прекращал. Потом он сказал режиссеру, что не хочет больше ничего слышать от автора. Накануне он в декорациях сделал это снова, и я вылетел, хлопнув дверью. Ситуация сложилась патовая, и режиссер считала, что это из-за наших натянутых отношений он не может запомнить свои реплики. По телефону она мне советовала уступить: «Да отдайте вы ему эту сцену, пьесе она не вредит. Если увидит, что вы уступили, у него будет чувство, что он что-то выиграл, и это его подстегнет. Вот не удивлюсь, если на следующий день реплики у него от зубов отскакивать будут».


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю