444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Айяд Ахтар » Элегии родины » Текст книги (страница 14)
Элегии родины
  • Текст добавлен: 8 ноября 2026, 10:30

Текст книги "Элегии родины"


Автор книги: Айяд Ахтар



сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 21 страниц)

Внизу в кухне отец стоял, согнувшись над кастрюлькой, помешивая смесь чайных листьев, стручков кардамона и снятого молока, которая после отцеживания была его обычным утренним отваром.

– Привет, па.

– Хочешь чаю? – спросил он.

Голос прозвучал устало. Он уже несколько недель спал рядом с ней на кушетке, вставая каждые несколько часов, чтобы скормить ей таблетки или кашу. Под глазами у него были круги – глубокие и темные.

– Нет, спасибо. Как она?

– Все так же. Пора следующую дозу давать.

– Можно мне с тобой поговорить?

– Вроде как мы уже говорим?

– Нет, я… я хотел бы поговорить с тобой в гараже.

– Поговорить в гараже?

– Да. – Я обошел кладовку, направляясь в прихожую, и обернулся. – Можно? Очень прошу.

Он посмотрел на меня, потом покачал головой и выключил плиту. Когда он подошел сзади, я протянул руку к двери, но остановился. Мне было непонятно, можно ли мне касаться ручки.

– В чем дело? – спросил он.

– Ты не мог бы… открыть дверь?

– Да ты же перед ней стоишь…

– Пожалуйста, не мог бы ты открыть дверь? Я через секунду все объясню.

Я подвинулся, освобождая ему место. С раздраженным видом он протянул руку и распахнул дверь.

Машин в гараже не было – от маминого автомобиля отец избавился какое-то время назад, а свой оставлял на дорожке перед домом. По краям измазанного смазкой стеллажа лежали штабеля домашнего мусора, груз не выброшенных до конца вещей: первый телевизор (маленький, черно-белый), купленный родителями по приезде в страну, старая микроволновка без дверцы – внутренние стенки с многолетним слоем брызг от карри, разобранный стол и старые вентиляторы, чемоданы, набитые сари, шалями и шальварами, которые мать покупала в Пакистане, а дома уже не надевала, второй «Эппл», на котором я написал свой первый рассказ, и принтер, в который заправлял перфорированную бумагу, чтобы его напечатать, трехколесный велосипед моего умершего брата, его разбитый аквариум, квартет порванных велосипедных колес, снятых с многих десяти– и двенадцатискоростных семейных велосипедов, огромная эмблема «Тексако» пятидесятых годов, сохраненная с заправки в Барабу, когда-то принадлежащей отцу, садовые инструменты, ящики для инструментов, ржавеющая дисковая пила, которой много лет никто не пользовался, консоль видеоигр «Атари» и два пластиковых пакета с картриджами, контейнеры на контейнерах просроченных охлаждающих жидкостей, моторного масла, холодных чаев «Снэппл» и «Листерин», которые родители массово скупали во время своего краткого членства в «Сэмз клаб» в конце девяностых – потом они отказались от членства после размолвки с продавцом в магазине, груды рыболовного снаряжения – удилища, сети, катушки (в среднем возрасте у отца была одержимость свежепойманной рыбкой, хорошо зажаренной по-лахорски, которой мать радовалась, вероятно, даже больше, чем отец); и повсюду под этими и среди этих археологических следов жизни семьи были свернутые персидские ковры, обернутые в пленку с нафталиновыми шариками – реликты странного пристрастия отца покупать и контрабандой привозить их в страну, и так и не находить им применения. Я толкнул выключатель локтем и вывел отца в зловещий круг света от единственной желтой лампочки. Показал свои ладони.

– Гм, – только и сказал он, взяв меня за запястья и осторожно поворачивая мои руки, чтобы рассмотреть ладони.

– Похоже на сифилис?

– Сифилис? – удивленно спросил он. – Ты спишь с проститутками?

– Ну, нет, вообще-то…

– Так почему ты думаешь, что это сифилис?

– Потому что так это выглядит. В смысле, разве нет?

– Откуда ты знаешь, как он выглядит?

– Я не знаю, па. Я писал об этом статью в колледже. Я только хочу сказать…

– Статью? О сифилисе?

– И о Шекспире.

– У него был сифилис?

– Некоторые думают, что да.

– Это правда?

Никогда не видел, чтобы хоть что-то, что я когда-либо говорил о Шекспире, его так заинтересовало.

– Ну, я только говорю – это разве не похоже на сифилитическую сыпь?

– Возможно. Ни одного случая не видел после медицинской школы. И единственный раз, когда я видел подобные вещи, был случай бактериального эндокардита.

– Это что такое?

– Инфекция в сердце.

– И какие у нее симптомы?

– Слабость, лихорадка…

– У меня такого нет.

– Можешь мне поверить, если бы было, ты бы знал об этом куда раньше подобной сыпи. И обычно они выглядят меньше, – сказал он, снова рассматривая мои ладони. – Иногда токсический шок, осложнения в виде артрита…

– Вряд ли артрит, у меня суставы в порядке.

– Об этом ты тоже пьесу написал?

– Пьесу? Нет, я же говорил – статью. Это вроде отчета…

Он пожал плечами, показывая явное безразличие к моему разъяснению:

– Твое мнение о том, что в порядке и что не в порядке, значения не имеет. Тебе надо ехать в больницу.

– Можно мне взять машину?

Он пожал плечами:

– Я бы тебя отвез, но кто-то должен с ней остаться.

– Да нет, конечно. Все нормально, я нормально себя чувствую. Сам доберусь.

– Я тебе принесу ключ… – Он остановился по дороге к двери: – Только все протри как следует, окей? Рулевое колесо, все вообще, до чего дотронешься… а знаешь что? Вон на той полке с садовыми инструментами, – он показал на провисшую фанерную полку на дальней стене, – возьми там перчатки. Так будет лучше.

– Ты хочешь, чтобы я надел садовые перчатки? – спросил я, но он уже исчез за дверью.

Перчатки, о которых он говорил, я вытащил из-под груды садовых лопаток. Мысль натягивать покрытые грязью садовые перчатки поверх поражений кожи не показалась мне особенно гигиеничной, но когда отец вернулся с ключом от машины, он меня заверил – пренебрежительным индо-пакистанским мотанием головы из стороны в сторону, – что о случайном контакте с высушенными годами остатками земли можно не волноваться.

– Ты только их надень, знаешь, на случай, если ты прав. Чтобы ты, сам понимаешь, не развез это по всей машине.

* * *

В местном приемном отделении было пусто, и меня приняли сразу же. Это была маленькая больница на лесистом холме, одна из первых, забравшихся так далеко к западу от города, где люди с образованием не селились среди фермеров до начала семидесятых. Дежурный врач приемного отделения была, как многие местные, в окружении которых я вырос, отдельной породой висконсинского парадокса: трепетная тевтонка. Увидев мои руки, она сразу – как и я – заподозрила сифилис и стала расспрашивать меня о моем сексуальном анамнезе. Да, было несколько партнерш в последние шесть месяцев, хотя в последние четыре только одна. Да, секс бывал и незащищенный. Когда она сдирала с себя нитриловые перчатки, ее острые черты лица расплылись вроде бы от осуждающей мысли. Она объяснила, что хотя еще не сталкивалась с активным случаем вторичного сифилиса в этом идиллическом пригороде, где живут мои родители, ей известно о необычном росте числа случаев этой болезни в стране, и значительная часть последнего выпуска «Анналов неотложной медицины» посвящен этой теме. Согласно последнему слову клинической мысли при подозрении на эту болезнь предлагается проведение лечения пенициллином – разумеется, кроме случаев аллергии на этот препарат, – еще даже до результатов анализа. Хорошая новость, сказала она, вдруг улыбнувшись, будто объявляя об аттракционе, который мне может понравиться на предстоящей ярмарке штата, в том, что если это действительно сифилис и только сифилис – к сожалению, ВИЧ часто ему сопутствует, но об этом мы очень скоро будем знать, поскольку тест-полоска даст ответ через пару минут, – тогда лечение будет простым, а прогноз – радужным.

Когда процедурная сестра взяла у меня кровь, дежурная вернулась в кабинет с многоязычным трио молодых иностранных интернов: китайца, колумбийца и гайанца. Они втиснулись в кабинет, представились и стали разглядывать мои ладони. Только один из них – стажер из Колумбии – вообще видел высыпания вторичного сифилиса. Вот так я стал учебным пособием.

Дежурная предупредила, что для подтверждения диагноза необходим результат анализа, но с уверенностью указала стажерам на отличительные высыпания, привлекшие ее внимание, показывая карандашом на лопнувшую кожу на самых крупных элементах сыпи: если это действительно сифилис, объяснила она, то любые открытые царапины, которые сейчас видны, могут быть источником заражения. Я увидел, как китайский стажер заметно съежился. Дежурная продолжала объяснять, что сыпь на ладонях часто сопровождается высыпаниями на подошвах, а в некоторых случаях – на груди и на спине. «К счастью для этого пациента, – сказала она с улыбкой, – не в данном случае». Но они все равно обследовали каждый дюйм моей кожи, потом проследили, как их преподаватель всадила иглу мне в зад и накачала пенициллином. Если у меня нет никаких срочных дел, предупредила врач, залепляя место укола кусочком пластыря, то лучше всего будет, наверное, если я несколько дней буду отдыхать – как можно меньше контактируя (и уж ни в коем случае не сексуально) с окружающими.

Дома, когда я приехал, произошло нечто странное.

Войдя в дом, я услышал, что мать не спит. Светлые моменты у нее сейчас стали редки (и не особенно светлы), и обычно совпадали с краткими промежутками между дозами. Я снял синие нитриловые перчатки, которые мне дали в больнице взамен грязных садовых, в которых я туда явился – мне не хотелось ее волновать, – и пошарил в ящиках в прихожей, ища, чем еще можно прикрыть руки. Нашел я только две толстых варежки на кроличьем меху. Вспомнил, как отец привез их домой как подарок из путешествия в Исландию, примерил их, и мать смеялась, как они на нем смотрятся. Не помню, чтобы он надевал их снова.

В гостиной она полулежала на кушетке, отец сидел рядом и кормил ее из суповой тарелки.

– Милы-ы-ый, – произнесла она неотчетливо. Улыбка у нее была слабая, но ясные глаза выделялись на фоне уже почти неподвижной серой кожи лица и тоже показывали, что она рада.

– Здравствуй, мам.

– Йогууу, йогуууу, – проворковала она над поднесенной отцом ложки.

– Ты ешь йогурт? Он хороший?

– Гууу… гууу…

– Можешь включить ей музыку? – спросил отец, показывая на переносной плеер на каминной полке.

Он вложил ей в рот очередную ложку йогурта и строго смотрел, как я снимаю варежку, чтобы нажать на кнопку воспроизведения костяшкой указательного пальца. Раздались радостные звуки польки-вальса, веселый, синкопированный ритм наполнил комнату болеутоляющей радостью. Мать в восьмидесятых нашла эту музыку на местных радиостанциях, которые играли ее поздно по будням и рано на выходных. С годами полька стала для нее своего рода пунктиком. Пока она нормально себя чувствовала, еженедельно прибывали посылки с «Амазона» с дисками ее последних находок. Она терпеть не могла того, что в этом жанре сходило за мейнстрим, скользкий и бездушный отстой Джимми Стурра, например, и ее знание различных школ было воистину примечательным. Она могла отличить вторжение фанфар в укоренившийся в Кливленде словенский стиль от висконсинских штаммов, тяготеющих к чешскому стилю в своем использовании звука малых медных. Особенно влюбленная в баварскую польку, она призывала местных диджеев продвигать мелкие группы из захолустных городов вроде Киля и Нью-Голштейна, где на улицах еще слышна немецкая речь. Отец никогда не понимал ее любви к этой музыке, но я думал, что понимаю. Она забавная, простая, упорядоченная, она указывала на какой-то Старый Свет – не тот, что был у матери, но все же старый и родной, домотканое висконсинское напоминание, что она не одна такая, кто приехал сюда из других мест, и не она одна все еще старается сохранить воспоминания о других местах живыми.

Отец промокнул ей губы салфеткой и встал.

– Лублууу, лублууу тбя-ааа, – пробулькала она.

– И я тебя люблю, амми. Очень-очень люблю.

Она подняла голову и закрыла глаза, подставляя чуть выпяченные губы. Я замялся. Конечно, я хотел ее поцеловать, и она уже и без того умирала, и уж точно очень маловероятно, почти невероятно было бы, что она заболеет от простого соприкосновения губ, которого ей хотелось, но все равно: даже малейшая возможность заразить умирающую мать сифилисом – вполне законная причина для колебаний. Я наклонился и ощутил прикосновение ее рта – чуть еще влажного после еды – на своей щеке. Повернувшись, я тоже поцеловал ее в щеку. После этого она обмякла в своих подушках и закрыла глаза.

Я повернулся и увидел, что отец сердито смотрит на меня из кухни.

– Выйдем, – бросил он коротко.

Мы вернулись в гараж, и я ему рассказал, что врач заподозрила сифилис, внутримышечно ввела мне антибиотик, результат анализа через три дня, до тех пор мне вести себя осторожно.

– И не целуй мать, – буркнул он, повернулся и пошел обратно в дом.

Вот тут мое внимание привлек тот дискомфорт, который я уже какое-то время ощущал между ног. Это был стояк, и не в обычной неопределенной форме: в основном твердый, где-то нет, вполне корректируемый пальцами, – немного крови, потерявшейся на обратном пути к сердцу. Нет, это была полностью развернутая эрекция, как я сейчас помню, но без малейшего оттенка удовольствия или сексуального ощущения. Никакой нетерпеливой пульсации желания, никакого обещания его исполнения. Просто твердая ноющая боль.

Я вернулся в гостиную и тихонько сел в кресло рядом с дремлющей матерью. Я смотрел и слушал, и ее тихое похрапывание выдавало явное напряжение дыхания, и легкая испарина на лбу была сигналом возврата, погружения в тесный черный мешок боли. Этот образ принадлежит Толстому в его поздней повести о ничем не примечательной смерти пустого чиновника. «Смерть Ивана Ильича» входила в число любимых книг матери. Она дала мне ее, когда я учился в школе, и с тех пор я много раз эту книгу перечитывал. Сейчас, когда мать умирала, я снова взял эту книгу. Конечно, это был способ почувствовать себя ближе к ней, но при этом еще и наполнить ее безгласное страдание говорящим смыслом. Читая рядом с ней, я поднимал глаза от страниц и думал, не стал ли славный конец повести Толстого – когда смерть обертывает Ивана Ильича своим простым светом – уже сейчас виден и ей. Думал, не обернулась ли ее жалость от ее собственных страданий к нам, все еще находящимся в плену самообмана, будто мы живем. Иван Ильич на смертном одре сожалел о том времени, что потратил на внешнее, на потребность выглядеть достойно в чужих глазах. Я знал, что у матери другие сожаления, свои. Я знал, что она ощущает, будто ее жизнь прошла мимо нее. Всегда подозревал, что она сожалеет о браке с моим отцом, хотя я еще не знал тогда о ее чувствах к Латифу. Она говаривала иногда, что рак к ней возвращается, потому что пытается что-то ей сказать. И только когда она умерла и я прочел ее дневники, тогда появилось некоторое понятие, какое сообщение она могла в этом видеть.

Когда опухоль впервые обнаружили, она уже оплела позвоночник, и никакой операцией ее было не удалить. Мать проходила химиотерапию три раза за тридцать лет и была решительно настроена больше себя этому не подвергать – а это значило, что на этот раз она смирилась с мыслью умереть от болезни. Естественно, без агрессивного лечения химией опухоль постепенно захватила все уголки и системы организма. Сейчас, когда жизнь матери близилась к концу, если график последовательных приемов викодина или демерола или оксикодона или морфина (или сочетания препаратов, которые назначил ей отец) давал хоть малейший сбой, все ее тело начинала терзать боль.

Выступали вены на шее, пальцы рук и ног сводило судорогой, голова все сильнее и сильнее погружалась в подушки дивана, обычные медленные стоны сменялись чем-то таким, будто бы требовавшим от нее сил больше, чем она могла отдать. Но в основном она спала, и в медикаментозном тумане боль была терпимой.

Я сидел рядом, пока она дремала, и думал, что же такое (если вообще что-то) помимо телесной муки, ее преследует, что-то за пределами боли и страха большей боли. Я думал, какие неразрешенные вопросы ее жизни повисли в этой наркотической тьме. Вчитывался в мельчайшие перемены выражения ее лица и хотел постичь ее внутреннюю жизнь – как жизнь персонажа в книге. Такая у меня была привычка – представлять себе внутренний ландшафт других и рисовать их портреты – в конечном счете по модели, которую я знал лучше всего: по себе. Я знал, что наблюдая, как умирает мать, я в основном смотрю в зеркало. И знал, что это почти бесполезно. И все равно смотрел.

Почти бесполезно, но не совсем. Потому что все эти литературные рассуждения о ее тайном подведении итогов подвели меня к пониманию, насколько мало я реально ее знал, и столкнули меня лицом к лицу с глубочайшим разочарованием моей жизни: вопреки ежедневной демонстрации любви, внимания, самопожертвования, неустанной материнской заботы я никогда по-настоящему не ощущал ее любви ко мне. Никогда не чувствовал себя любимым, потому что не знал, кто меня любит, и никогда не был уверен, что она знает, кого или что она любит. Она так часто жаловалась на мою многолетнюю отстраненность, неумение проявлять нежность или говорить с ней о своей жизни и чувствах – ее дневники полны наблюдениями, как я замкнут и немногословен, и как ей от этого тяжело и обидно. Я никогда не чувствовал, что она меня видит – или, точнее, никогда не был уверен, что личность, которая на меня смотрит, это реально и воистину она, и реально и воистину смотрит именно на меня. Я видел теперь, что причиной работы всей моей жизни – чтение, литература, театр – отчасти была погоня за такой простой вещью, как взгляд моей матери, взгляд, который она рада была отдать книгам. Совпадение ли, что я тоже в детстве искал уюта в книгах? Разве я не жаждал ее внимания? Не этого ли я по-настоящему хотел, когда льнул к ее теплому телу на диване, пока она читала, и в руке у меня тоже была книга? Столько раз, когда я еще даже не умел читать, а только притворялся, – мне хотелось быть к ней ближе. Я живо помню один снежный день, яркое зимнее сияние в глазах матери, прочитывающих страницу за страницей, а я смотрю на нее искоса, ревнуя к предмету, который так ею распоряжается, и желая тоже как-то попасть под этот быстрый и живой взгляд. Так удивительно ли, что даже слов на странице мне в конце концов стало мало? Что даже они мне нужны были лишь чтобы поразить безличное море лиц средствами сцены? И дело было не в пренебрежении или невнимании – а в ее открытости или закрытости для меня.

Я никогда не чувствовал, чтобы она была открытой со мной.

Кроме как в Пакистане.

Один из последних нормальных разговоров, который случился у нас с ней, пока она еще была в себе – а ее привычная сдержанность смягчилась из-за близости конца – был о Пакистане, о ее и моем к нему отношении. Она сидела, пощипывая кусочек свежеиспеченного ладду из довольно большого нового индо-пакистанского продуктового магазина, открывшегося от нас в паре миль к западу, в торговых рядах за казино, в котором во времена моего детства была средняя школа. (Меня удивило, что нас в этом районе осталось достаточно, чтобы оправдать щедрые размеры нового магазина с его рядами упакованных наанов и далов, пакетами басмати, масал, и пакорской смеси, и смесей бирани, с ошеломительными грудами кайенского перца, куркумы и молотого кардамона, жестянок с гхи и бутылки горьких пикл, с рядами свежей мяты, кориандра, метхи, наших природных фруктов – манго, гуавы, личи, пенджабских кину; возле касс тянулся длинный прилавок сластей деси в любой известной форме, в частности, барфи и ладду, которые мать считала такими вкусными, каких никогда не пробовала даже «там, дома» и которые отец не забывал покупать несколько раз в неделю, – последние из ее вкусовых радостей). Она мусолила этот кусочек бесан ладду, и бежевая крошка прилипала к губам, как вдруг она перестала жевать. Челюсть отвисла, глаза запали, и голос задрожал от внезапного сожаления:

– Я так раскаиваюсь, меери джаан.

– О чем, мама? Ты ничего такого не сделала, чтобы каяться…

– Ты там был такой счастливый.

– Где?

– Там, дома. Тебе всегда там было так хорошо.

Я помолчал, тронутый ее словами. Ее кончина была так близка, и ее эмоции были ясны как никогда, и никогда так не сияло ее лицо. В такие моменты от ее красоты сердце начинало ныть.

– Отчего же ты сожалеешь?

– Здесь я тебя таким никогда не видела.

– Ну, мам, не знаю…

– Нет, нет, – сказала она с подкупающей твердостью. – Никогда. – И тут же сразу сменила тему: – Ты этого не знал?

– Чего?

– Что там ты был счастливее?

Я улыбнулся, удерживая ее внимание, пока думаю. Наиболее яркие воспоминания детства сохранились у меня от жизни в деревне отца и от смежных комнат в большом бунгало в Равалпинди в семье моей матери. Мне нравилось там быть, но я никогда о них не вспоминал, когда мы возвращались. Во всяком случае, не так, как она. В отрочестве я часто замечал, насколько счастливее она становилась, когда мы бывали в Пакистане. И я привык молиться Богу, чтобы она так же была счастлива и в Америке.

– Мне было радостно, что ты радуешься, мам. Хорошо быть с родными.

– Правда ведь хорошо?

– И хорошо было в школу не ходить.

– Ты не любил школу? – улыбнулась она с пониманием.

– Не любил.

– Прости меня.

– Что ты заставляла меня ходить в школу?

– Нет, – простонала она, и ее лицо вдруг исказило отчаяние.

– В чем дело, мам?

– Прости, что мы тебя сюда привезли.

– Мама, у меня тут хорошая жизнь.

Она посмотрела на меня долгим взглядом, будто недоумевая.

– Хорошая?

– Я вполне доволен.

Ее лоб рассекла тревожная морщинка:

– Мне так не кажется.

– Но это так. Я всегда был слегка серьезен, да? Ты об этом?

– Слишком серьезен.

– Но это ж не значит, что я несчастлив.

– Странное счастье.

– Я делаю то, что люблю. Я писатель. Можешь себе представить? – Я улыбнулся. – И я вполне счастлив.

Она рассматривала меня еще секунду, мило склонив голову набок, ее глаза источали любящую нежность.

– Тогда я тоже счастлива, – сказала она наконец. И, почти как замечание про себя, добавила: – Мне тут никогда по-настоящему не нравилось.

– Я знаю, мам.

– Знаешь?

Она удивилась, но и обрадовалась, услышав это.

Я кивнул. Ее лицо снова резко изменилось, сжалось от тревожной мысли.

– В чем дело? – спросил я.

– Только ты не сердись.

– На что?

– Ты стал одним из них. И пишешь о них. Не пишешь о нас.

– Но я не выбираю темы, мам. Это они меня выбирают.

– Ты можешь это изменить.

Доев ладду, она закрыла глаза и откинулась на подушки, отдохнуть…

Может, дело было в том, что меня все сильнее отвлекала ноющая боль внизу живота; может быть, просто восстановился наконец правильный порядок вещей, но я сейчас сидел рядом с ней, болезненное вздутие становилось все более неприятным, и я уже не мог понять своей долгой обиды по отношению к ней. Столько времени держать ее в себе, дать ей столько во мне сформировать, – это казалось бессмысленным. И внезапно простая мысль закрыла собой весь горизонт: в ожидании того, чего она мне дать не могла, не отверг ли я то, что она могла?

Я встал, отвернулся от нее, от отца, который все еще сидел в кухне. Полез в штаны поправить. И как только я до себя дотронулся, боль стала острой и внезапной, как судорога.

Удержавшись от вскрика, я направился наверх.

У себя в спальне я с трудом разделся до трусов, сел на кровать, стащил с себя варежки и вытащил телефон. Спазм медленно отпускал, но эрекция мягче не стала. Я заглянул в трусы: никогда такого большого у себя не видел. Приапизм – так это называлось на веб-сайтах. Состояние, когда вены пениса аномально сжимаются и кровь, втекающая в орган, обратно вытечь не может. Это бывает побочным эффектом некоторых лекарств, хотя пенициллин среди них не упоминался. Рекомендовались пакет со льдом и аспирин, а если эрекция через два часа не ослабнет, то визит в больницу, где могут ввести лекарство, регулирующее кровоток. Мне внушала ужас перспектива вернуться в приемное отделение и получить укол в пенис от той же дежурной, что недавно именно так поступила с моим задом. Должен найтись иной способ.

Вот тут я и услышал тихий стук в мою дверь. Это был отец.

– Ты что там делаешь?

– Ничего, па. Кое-что смотрю в интернете.

Дверь приоткрылась чуть-чуть, в щели показалось его лицо.

– Скоро придет дневная сиделка на несколько часов. Мне нужно уйти.

– Я смогу проследить за ней, пап.

– Понимаешь, если ей нужно будет в туалет…

– Когда следующая доза?

– Я до того вернусь.

– А куда ты?

– Не знаю. Может, пройдусь вокруг казино.

– Хорошо, я буду здесь.

– Я еще не ухожу. Сперва должна прийти сиделка, – сказал он, и лицо его скрылось. Я услышал, как он тихо спускается по лестнице.

На форумах интернета жертвы продолжительной болезненной эрекции обменивались домашними средствами и восхваляли благотворное действие бенадрила, бега трусцой, холодного душа, теплого душа и, конечно же, эякуляции, хотя это противоречило сведениям более официальных медицинских сайтов. Мне трудно было себе представить, как я мог бы это осуществить, учитывая дискомфорт. Я взял одну варежку и надел ее на себя. Сквозь боль ощущалась мягкость кроличьего меха. Начав осторожно ее двигать, я закрыл глаза и вызвал в памяти тело Аши, наклон ее тонкой шеи, мышечные выпуклости на крепкой спине. Вспомнил ощущение моих губ на ее губах, чистый и сладкий вкус у нее между ног. Представил себе, как она возвращается ко мне, влажная от любви и желания. А перчатку двигал вверх и вниз, вверх и вниз. Но больше всех интимных частей на меня действовало воспоминание о ее глазах – широко расставленных, карих, яростных, это оно вело меня через эти физические неприятности, пока наконец не прорвалось через болезнь и не смешало боль и наслаждение в одной краткой и яркой пустой белизне, в мелком содрогании, в облегчении, которое я едва заметил, в мохнатую серую исландскую варежку, которую мать вряд ли надевала когда-нибудь и никогда уже не наденет.

* * *

К концу недели диагноз подтвердился, и я оставил сообщения всем семи женщинам, с которыми за последние полгода у меня был секс. Извинился за то, что подверг риску их здоровье, предложил оплатить проведение теста. Через десять дней не отзвонилась только Аша; как оказалось, у нее он и был. У Блейка он тоже был – или, точнее, у него он был уже за два месяца до того. Она это знала и не сказала мне, потому что в то время ее собственный тест оказался отрицательным. Теперь уже нет. Когда она наконец позвонила все это объяснить, очень скоро в ее голосе послышались плохо сдерживаемые слезы.

– Прости меня.

– Да все нормально, Аша.

– Нет, не нормально.

– Ну, всякое случается, ничего страшного. Мне сделали укол, все будет хорошо. Тебе тоже сделали?

– Отчего ты такой понимающий? – спросила она резко. – Вот если бы ты меня чем-то наградил, я бы рвала и метала.

– Да просто я думаю, что ничего страшного, и незачем тебе себя казнить.

Я слышал собственные слова и понимал, что это не совсем правда. Я старался произвести наилучшее впечатление.

– Ну, в общем, я действительно прошу прощения.

– Я тронут, но я как раз и говорю…

– Нет, я про нас с тобой. Я извиняюсь за то, что между нами случилось. – Тут у меня пульс забился чаще от резкой беспричинной радости. – Я тебя использовала. Чтобы поквитаться с ним. И заразила тебя. А он заразил Марианну.

– Марианну?

– Моя квартирантка с нижнего этажа. У которой бигль. Он гад ползучий, права была моя мать. Он даже сам не понимал, чем болен. Обращается со мной как с дерьмом, а я все прихожу за добавкой. Со мной обращается как с дерьмом, с моими родителями обращается как с дерьмом. Трахает моих подруг. Его даже Такер ненавидит. А это о многом говорит. Куда-то я не туда свернула.

– Такер его ненавидит?

– Не выносит. Лает всегда, стоит ему появиться, и всегда так было. Близко к нему не подойдет. Я всегда думала, это потому, что он такой высокий.

– Может, и так.

– Может, и не так.

Мы замолчали. Я не понимал, что сказать. Ее слова о том, что она меня использовала, меня не удивили, но от этого не было ни на каплю менее больно.

– Ты в Милуоки? – спросила она.

– Да.

– И как твоя мама?

– Сиделка из хосписа думает, что ей осталось еще как минимум три недели. Она почти все время под седативами, так что…

– Очень тебе сочувствую.

– Хорошо, что ей в конце концов поставили морфинную помпу.

– Я за нее помолюсь, – сказала Аша. Я промолчал. Слышал на том конце ее дыхание, а потом: – Мне пора. Прости, что втравила тебя во все это. Я и правда виновата. Я тебе сейчас желаю только хорошего.

– Забавно. Ты это мне сказала и при нашем последнем разговоре.

– И тогда я тоже говорила от души.

– Гм-мм… ладно. В общем, я все еще тебя люблю. Знаю, что ты этого не хочешь слышать, но это так. И, наверное, навсегда.

– Не думаю, что ты любишь именно меня. Скорее какую-то свою идею…

– Идею?

– Ага.

– Идею какого рода?

– Я не знаю, я же не ты.

– Но ведь ты же наверняка об этом думала – если ты это чувствовала, или нет?

– Не знаю. Как будто я, типа, решение чего-то или…

– Решение?

– Не ори, пожалуйста.

– Ты меня разыгрываешь? Я и близко не кричал.

– Мне пора идти.

– Ну так, блядь, иди, Аша, иди. – отрезал я.

Она еще трубку не повесила, но мой взрыв отравил это финальное молчание.

Не такого я хотел для нас конца. Но ничего больше не сказал. Она промямлила какое-то прощание, и связь прервалась.

* * *

Через три месяца после этого звонка, когда мать уже умерла и ее похоронили, я увидел на Фейсбуке фотографии, которые Аша выложила с помолвки в Пакистане. Своей помолвки. Одетая в великолепный золото-с-розовой-азалией шальвар-камиз и в дупатту, глаза подведены синей тушью, руки и запястья покрыты переплетением листьев мехенди, она сияла рядом со светящимися радостью родителями среди восторженной толпы – я так понимаю, разнообразных родственников, настоящих и будущих. На одной картинке она сидит на белом диване, а рядом с ней на коленях стоит молодой пакистанец лет тридцати и надевает ей на палец кольцо. Он широкоплечий, с впечатляющим орлиным профилем, придающим ему властный вид, лишь частично смягченный линзами очков толщиной с бутылочное донышко. Жених во всех постах отмечен как Рифаат Чаудури, но все, что я сумел выяснить по частично закрытому профилю – это что он учился в той же медицинской школе в Лахоре, где познакомились мои родители. Последующий поиск в Гугле выдал страницы всех Рифаатов Чаудури в восточном Пенджабе – их были буквально сотни, и докторов среди них тоже хватало. Более ничего об интересующем меня Рифаате я не нашел, то есть ни малейшего намека, как они могли бы встретиться, помимо скупо озаглавленных фотографий Аши. Я кое-что видел у своих более молодых родственников здесь и за границей: сайты знакомств вроде «Шаади» или «Идеальный Ришта», где предложения часто делались через несколько недель после первого контакта – традиционный пакистанский сговоренный брак в варианте двадцать первого века. Самое вероятное, по-моему, что намеченный брак Аши был устроен именно таким образом – хотя точно я не узнаю никогда.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю