Текст книги "Элегии родины"
Автор книги: Айяд Ахтар
Жанры:
Биографии и мемуары
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 21 страниц)
– На крик?
– У всех есть недостатки, и мы не исключение. Но мы сейчас в этой стране под атакой. И нам надо держаться вместе. Мне было совершенно ясно, что публика в Небраске понятия не имеет, о чем ты пишешь. Она думает так: «Он мусульманин. Он говорит, что ислам – это плохо. Наверное, он знает – он видит изнутри».
– И это, естественно, совсем не то, что я говорю.
– И я это знаю. А они – нет. В такое время нужно быть осторожным. Ты не пойми меня неправильно – пьеса чудесная. Ты чудесный писатель. Просто чудесный.
– Спасибо, дядя.
Он подошел к комоду и выдвинул ящик, чтобы сложить свои вещи.
Конечно, неприятно было услышать такие его слова о моей работе. Я не считал, что он прав, но деликатность, с которой он высказал свою критику, – которая, понятно, была свидетельством, что моя работа как-то его задела, – оставила у меня чувство, что спорить тут не о чем.
– Дядя, спасибо тебе, что приехал. Ему нужна поддержка. Тут дело сложное…
– Я знаю, бета. Мы общаемся. – Он отвернулся к сумке еще что-то достать. – Ты хороший сын, молодец, что берешь на себя этот хаос, в который он залез. Я про потерю всех тех денег. Ему так повезло, что есть ты. Я бы от своих детей такого и ожидать не мог – но опять же, они не ты.
– Какие деньги, дядя?
Султан поднял на меня глаза:
– Он тебе не говорил?
– Чего не говорил?
– Хм. Понимаю. Я знаю, что он собирался тебе сказать. Мне он сказал так.
– Что сказать, дядя?
– Не думаю, что это должен говорить я.
– Звучит очень серьезно. Ты меня пугаешь, дядя.
– Я с ним поговорю. И уговорю его сказать тебе сразу же.
– Дядя…
– А если он не скажет, то скажу я. Обещаю.
* * *
Отец предложил на ужин тандури, и я знал, что так он хочет подколоть Султана. Дядя подумывал закрыть «Транк роуд» – ресторан в Омахе, который он открыл, оставив практику. Как и отец, Султан был фанатом лахорского стиля северо-индийской кухни и утверждал, что его ресторан – единственное место во всей Небраске (плюс даже в соседнем Канзасе), где можно получить настоящую лахорскую еду. После недавнего прикрытия иммигрантских виз укомплектовать кухню поваром, который на самом деле знает, как полагается готовить пищу (а главной частью всего смысла для Султана было иметь место, где можно получить его любимые лахорские пайя и бараньи отбивные!), стало сложно и продолжалось усложняться. Те немногие из таких поваров, что еще легально находились в стране, работали в больших городах, и уже примерно год как качество еды в «Транк роуд» страдало. Проблемой были не только рабочие визы для поваров: все труднее и труднее становилось взаимодействовать с клиентами – каждый готов был разозлиться из-за сущей мелочи. А хуже всего было то, что, похоже, ни у кого не стало денег (или времени) ходить по ресторанам – по крайней мере, по таким, как «Транк роуд»: не особенно дешевым, но и не особенно дорогим. Все меньше и меньше, говорил он, остается в Америке вещей среднего класса.
Как можно было предсказать, за сикхским кебабом и сабзи масала Султан жаловался на Трампа. Мы слушали его рассуждения о том, какой неразумной и саморазрушительной кажется ему антииммигрантская логика:
– Не в том дело, что они не дают никому сюда въехать. Что они пытаются сделать – это чтобы никто не хотел сюда приезжать. Аспиранты, какими мы были? Если бы мы сейчас были молодыми и выпустились из медицинской школы, зачем нам этот геморрой? Ткнулись бы в другое место. И они думают, что так для страны хорошо? Не меньше пятидесяти процентов лучших американских врачей родились не в Америке. Не меньше. И это факт. Поправь меня, Сикандер, если я ошибаюсь.
– В исследовательском секторе, наверное, даже больше.
– Именно. И что может быть важнее этого? Новые лекарства, новые вакцины – кто это все разрабатывает, если не иммигранты? Он не любит мексиканцев, не любит мусульман, не любит африканцев – и поэтому поступает так, что любой хороший врач или хороший ученый сюда вряд ли поедет. Откуда бы он ни был. А кто страдает от последствий? Американский пациент страдает, вот кто.
– Но, дядя, послушай… с каких это пор системе не наплевать на американского пациента?
– Окей, бета. Но я не говорю сейчас о людях из Северной Омахи. Я и о тех, кто с деньгами. Которые могут получить наилучшее лечение. Они тоже будут страдать, как все прочие. В смысле, когда у этого говнюка из Белого Дома прихватило сердце, кого он позвал? Твоего отца. Первого в своем выпуске медицинского колледжа короля Эдуарда, вот кого. И если ты перекроешь этот канал, кому лучше? Ни-ко-му.
– И останутся они с местным уроженцем, который отложит процедуру, чтобы лишний день покататься на лыжах в Аспене, – едко добавил отец.
– Кажется, я уже говорил, что интересы пациента никогда не были приоритетом, – сказал я.
– Вот не уверен, бета. Демократы пытались. Хоть как-то. Обамакэр…
– Катастрофа, – перебил отец.
– Ладно, Сикандер, я понял. Но он хотя бы пытался, да? Хотя бы предпринял попытку.
– Ты оставил медицину до того, как начался этот развал, верно ведь? И ты самых элементарных вещей о нем не знаешь. Не надо меня поучать насчет…
– Я не говорю о твоей зарплате, Сикандер, я говорю о системе. Они могут человека послать на луну, а решить проблему здравоохранения в стране не могут.
Отец обозначил отсутствие интереса, подозвав официанта и попросив еще пива. Султан продолжал свою мысль:
– Послушай, эта страна хорошо к нам отнеслась. У меня здесь родились дети. Не секрет, что они несчастны, но не менее несчастны они были бы и на родине, хоть и как-то по-другому.
– Короче, к чему ты ведешь? – раздраженно спросил отец.
– Ты знаешь, к чему я веду.
– Мы свою жизнь живем здесь, так? И дети наши – здесь.
– Никто и не говорит другого.
– Нам не нравится, что тут происходит в политике, так прыгнем же на корабль? Так? После всего, что дала нам эта страна?
Разговор между ними принял внезапный оборот, за которым я не уследил. Как будто они возобновили спор, идущий уже давно.
– Мы платили налоги, Сикандер, – сказал Султан. – Я, по крайней мере. Я от государства денег не брал. Я лечил этих людей, их детей. У меня нет чувства, что я не отдал долгов. Может быть, чего я не делал – и ты тоже не делал – не отдавал долги стране, которой мы действительно нужны.
Отец пожал плечами. Султан обернулся ко мне.
– Вот чему я тут так и не научился, так это понимать, что люди на самом деле думают. Здесь собирается народ из таких разных мест, с таким разным жизненным опытом, что все смотрят на одно и то же совершенно разным образом. Годами мне говорят: «Вы не улыбаетесь, надо больше улыбаться». Я столько раз это слышал, что бумажку прилепил на зеркало в ванной, с напоминанием: «Перед выходом на улицу налепи улыбку на физиономию». Если ты вот так будешь улыбаться все время в Пакистане, тебя примут за дурачка. А если не будешь улыбаться здесь – у тебя проблема с отношением к жизни.
– У тебя и в самом деле проблема с отношением к жизни, – поддел его отец.
Султан не обратил внимания.
– Они говорят «плавильный котел», но это не так. В химии есть такое понятие «буферный раствор» – в котором вещества хранятся вместе, но каждое само по себе. Вот это и есть эта страна. Буферный раствор.
– Ты записываешь? – спросил меня отец, поворачиваясь, когда ему принесли пиво.
– Ему не надо, – ответил за меня Султан несколько суровее, чем, по-моему, имело бы смысл. – Твой сын эти вещи и так знает, Сикандер. Он об этом пишет. Это мы с тобой не знаем.
Отец отпил пива, отпил еще раз, осторожно поставил стакан на лежащую перед ним салфетку. Посмотрел на Султана деревянным взглядом и продолжал молчать.
Я наконец задал очевидный вопрос:
– Ты думаешь вернуться в Пакистан, дядя?
Ответ Султана был осторожен, осмотрителен, подразумевал – как я теперь понимаю, – некое значение, не выраженное словами. В ретроспективе мне сейчас трудно поверить, что я не разгадал, что он пытался мне передать, но действительно не разгадал.
– Очень многие из нас об этом думают, бета. Все мы так или иначе пытаемся отыскать обратный путь домой.
7.
Октябрь в том году оказался самым жестоким месяцем: страну захлестнуло насилием. Первого числа в Лас-Вегасе стрелок открыл огонь с тридцать первого этажа гостиничного номера по фестивалю кантри на открытом воздухе с самодельной турели. Десять минут дождь пуль хлестал по незащищенной публике, четыреста сорок один человек был ранен и пятьдесят девять человек убито. В последующие двадцать восемь дней произошли еще двадцать четыре случая массированной стрельбы в пятнадцати штатах. Число жертв возросло за месяц до восьмидесяти двух, раненых – до пятисот тридцати двух.
В последний день месяца, на Хэллоуин, где-то после трех часов дня, когда мой отец должен был возвращаться с перерыва на ланч на дневное заседание в суде, я ждал заказанного латте в кофейне в Вест-Вилледж, и тут услышал приближение воющих полицейских сирен. Подошел к окну посмотреть, что случилось. У меня за спиной кто-то из посетителей объявил, что случилось какое-то нападение на Вест-Сайд-хайвее. Бариста за стойкой – глядя теперь в телефон, – прочитала на Фейсбуке описание очевидца, как пикап врезался в толпу пешеходов на велодорожке над Гудзоном. Через несколько минут сообщения свидетелей повторяли в Твиттере, с упоминанием слова «теракт». Некоторые утверждали, что видели убегавшего из пикапа злоумышленника – темнокожего и длиннобородого, и он кричал «Аллаху акбар!», пока не был ранен в живот полицией.
От стихийно возникшего комитета из посетителей кофейни я отступил: не хотелось мне вникать в детали вместе с ними. Запомнил урок шестнадцатилетней давности, когда мое любопытство привело к той стычке в центре, от которой мое американское самоощущение вряд ли когда-нибудь оправится. Я вышел на улицу и сразу поймал такси домой.
В следующие часы я следил за развитием сюжета из своей квартиры в Гарлеме. Как и ожидалось, преступником оказался мусульманин, иммигрант из Узбекистана, подходящий к концу своих возвращений Сатурна. Он взял напрокат пикап в Пакссаике, Нью-Джерси, и через час приехал в Манхэттен, где убил восемь человек и ранил одиннадцать. Комментаторы отметили, что это второй мусульманский иммигрант – массовый убийца, прибывший по программе «Лотерея Грин-кард». Другим был египтянин, устроивший стрельбу у стойки «Эль-Аль» в международном аэропорту Лос-Анджелеса в 2002 году. Нам было сказано, что наш любимый хэллоуинский парад будет происходить в этот вечер как намечено, хотя сперва губернатор пропел славу нашему городу и напомнил, насколько мы по-настоящему исключительны, что, конечно, и послужило причиной теракта, – чувство, которое с ним разделил и мэр, добавивший обычную формулу о трусливой природе террористического акта, только вот этот вот был «особенно» труслив. Еще с тех пор, как Сьюзен Зонтаг в 2001-м пригвоздили к позорному столбу за предположение, что люди, направившие самолеты в здание, вряд ли наилучшим образом характеризуются словом «трусы», я знал, что не надо слишком заморачиваться этим привычно-неправильным употреблением слова, чье действительное значение никак не соответствует ситуации. В минуту страдания люди не всегда имеют в виду именно то, что говорят.
В этот день я приехал домой раньше и послал отцу короткое сообщение, но перезвонил он мне только поздно вечером. Точнее, перезвонил его телефон. Когда я снял трубку, на том конце линии был Султан. Он звонил откуда-то, где было много народа, и трудно было сквозь окружающий шум разобрать его слова.
– Получил твое сообщение, бета. Спасибо, а то мы волновались, когда услышали новость.
– Да, все у меня в порядке. Хотя я сегодня был недалеко оттуда.
– Трагедия. Просто трагедия.
– Да. А как сегодня в суде?
– Вот, собственно, и причина, почему я звоню.
В его голосе мне послышалась озабоченность.
– Что случилось? Дело обернулось плохо?
– Нет-нет, все шло хорошо. В смысле, вот что случилось. После заседания они услышали новости про теракт рядом с тобой, – ну, юристы твоего отца, и этот, с длинными волосами, который там главный…
– Том Пауэлл.
– Не знаю, как его зовут. Твой отец его называет «Квакер Оутс…»
– Он и есть.
– Они сделали семье пациентки новое предложение по соглашению. И семья его приняла.
– Ты шутишь.
– Нет, не шучу. Адвокат твоего отца мне объяснила, что у них была подобная ситуация из-за теракта, который пришелся на время процесса…
– Да, Сан-Бернардино. Ханна мне об этом рассказывала.
– Ну, вот они и не хотели рисковать.
На экране моего телевизора снова мелькнули местные новости – монтаж смартфонных роликов, снятых после нападения. Куски велосипедов, прочие обломки на зеленой дорожке вперемешку с мертвыми телами.
– Он там? – спросил я. – Могу я с ним поговорить?
– Он расстроен, и я его понимаю. Это теперь попало в базу данных, и каждый может увидеть. Но хорошая сторона в том, что ему это не повредит, он заканчивает работать. Может, ему последнего толчка не хватало, чтобы уйти наконец на покой.
– Он с тобой? Могу я с ним говорить?
– Да, он со мной, но не думаю, что сейчас подходящее время.
– Где вы?
Он ответил не сразу:
– В одном казино неподалеку от отеля…
– Ага, знаю это место, – ответил я, огорченный устойчивостью этой новой отцовской дисфункции. – Ладно, я здесь. Пусть звонит в любой момент, когда захочет.
– Ты не волнуйся, я за ним присмотрю. И сделаю так, чтобы он завтра тебе позвонил.
* * *
Далее происходящее с моим отцом проявилось в быстрой череде событий. Не прошло и недели после урегулирования дела о врачебной ошибке, как девяностодвухлетняя мать Султана упала у себя в ванной в Лахоре и сломала шейку бедра. Чувствуя себя обязанным, как сказал отец, Султану за его приезд, и видя возможность оставить полосу дневного света между собой и тем, что случилось в Ла-Кроссе, отец решил сопровождать друга в Пакистан и помочь в ситуации с матерью. Но для этого ему надо было оставить свою должность в «Релайанте» немедленно. Уйти до окончания строка контракта означало потерять бонус при выходе на пенсию, но так тому и быть. В свои семьдесят он уже год как достиг максимальной пенсии, примерно три тысячи шестьсот долларов в месяц. Пришло время начинать новую главу. Отец все это объяснял по телефону тоном то довольным, то защитно-агрессивным, как будто надеялся на мое одобрение, но готов был и к осуждению. Этот тон и путаница нелепых вариантов вдруг стали намного понятнее, когда в конце он перешел к истинной, как я полагаю, причине своего звонка:
– Султан улетает послезавтра, я хотел бы лететь с ним, вот только одна вещь…
– Какая?
– Мои кредитные карты.
– А что с ними?
– Исчерпаны.
– Вот как? Пап, что там у тебя с деньгами? Что-то не так?
– А что?
– Ну это же ты звонишь попросить меня купить тебе билет.
– Не хочешь помочь, так и скажи.
– Я не это говорю.
– Ну вот, значит, надо заказать билеты. Но покупать их накануне будет дорого.
– Насколько дорого?
– Ну, скажем, пять тысяч?
Не эта цифра меня смутила, а его этакий пресыщенный тон.
– Пап, а что значит «исчерпаны»? У тебя же «амекс платинум», там же нет лимита?
– У меня его больше нет, – ответил он небрежно.
– А что случилось?
– Я перестал платить, и карту аннулировали.
– А почему ты перестал платить по «амексу»? Что происходит?
– Долго рассказывать.
– Султан упоминал, что у тебя какие-то неприятности с деньгами. Какие – он говорить не стал. Сказал, что ты мне расскажешь. – Я ждал, отец молчал в трубку. – Ты не хочешь мне рассказать, в чем дело?
Ответ был кратким:
– Нет.
– Может быть, все-таки надо рассказать?
– В другой раз.
– Пап…
– Я для тебя очень много сделал. Сколько денег я тебе выдал за многие годы? И не задавая вопросов. «Папа, мне…». А сейчас я попросил, и ты ведешь себя так, будто я тебе что-то должен? Все, забудь! Проехали!
– Да ладно, я куплю тебе билеты.
– И без вопросов!
– Окей.
– Я твой отец!
– Я же сказал – окей.
– Ладно, спасибо. Как ты будешь это делать? В смысле, может, дашь мне данные своей кредитной карты, чтобы я сам заказал?
– Пошли мне мейл с деталями, и я все сделаю.
Он поколебался, потом сказал «хорошо» и повесил трубку.
Через двадцать минут я получил обещанный мейл. Отец соврал про дату вылета, которая была еще через три дня, соврал насчет отсутствия билетов дешевле. Поиск в сети мне показал большой выбор из не менее чем полудюжины рейсов на ту же дату, и в основном не дороже полутора тысяч долларов. Но Султан летит «Эмиратами» в Лахор, объяснил он мне, когда я перезвонил, и ему надо на тот же рейс, чтобы лететь вместе. Спорить с ним мне не хотелось. Я продиктовал ему данные своей кредитной карты, и он сам купил себе билет – пять тысяч семьсот долларов с налогами и сборами.
На следующий день он позвонил с еще более настораживающими новостями. Он изменил дату своего рейса в Нью-Йорк и будет завтра днем. Он взял 25 двести пятьдесят долларов с моей карты на оплату замены, надеется, что я не против. И свободен ли я в этот день, чтобы поужинать? Да, я буду свободен. Хочет ли он переночевать у меня? Нет, ответил он весело, он себе заказал номер в «Плазе». У них была специальная скидка, и он не смог устоять.
– Ты это тоже с моей карты оплатил? – спросил я в раздражении.
– Я надеялся, что ты не против.
* * *
Не знаю, как отец зарезервировал столик в «Илевн Мэдисон-парк» на семь часов вечера в четверг. Я там был только во время ланча – что вполне естественно, с Риазом, – за столиком в нескольких футах от Джеймса Мердока, его жены и Эрика Шмидта из «Гугла». Днем свободных столиков не было, и я помню, как Риаз мне сказал, что во время ужина тут еще плотнее. Как-то отец раздобыл столик. Этот выбор меня не удивил. Его стремление подчеркнуть собственный статус было у него таким же врожденным, как пенджабский акцент. Теоретически рассуждая, я ничего не имел против того, чтобы поужинать в «Илевн Мэдисон-парк», где ужин на двоих вполне мог облегчить наши карманы на три куска. Но почему сейчас? Зачем эта ненужная роскошь, когда у него больше нет денег ее оплачивать? Многие годы я слышал рассказы о старении родителей моих друзей, о причудливых настроениях, ночных страхах, тревожных провалах в памяти, неожиданных новых наклонностях, новых пестрых красках личности. Я полагал, что поведение отца в отношении денег хотя бы частично связано с подступающими возрастными изменениями. Выходя из метро, проходя по парку Мэдисон-Сквер, я был решительно настроен серьезно с ним поговорить. Мне надо было знать, что происходит.
Но он был не один.
Он сидел в углу за столом на четверых, а рядом с ним сидела женщина в красном. Через зал мне не было видно, волосы у нее светлые блондинистые или светлые седые, но даже издали лицо производило впечатление: эти круглые глаза и вытянутый овал я сразу вспомнил по ее дочери. Это была Кэролайн, мать Мелиссы.
У меня кровь застучала в ушах.
Отец увидел меня и встал. Что-то оживленное было в его выходе из угла, какая-то твердость в его объятии, новая для меня. От него пахло алкоголем, но пьяным он не казался.
– Айад, я хочу тебя кое с кем познакомить, – заговорил он, держа меня за локоть, и голос его слегка дрожал, выдавая волнение.
– Ага. Кажется, я уже понял…
Он обернулся к столу, все еще держа мою руку.
– Кэролайн, – представил он меня, – это мой сын.
Она встала. Маленький, в синих прожилках кулачок крепко стиснул салфетку, резкое лицо смягчилось ищущей полуулыбкой. Вторую руку она протянула мне. Пожатие было теплым и влажным.
– Очень приятно познакомиться, – сказал она тихо.
Я стал садиться, отец стоял рядом, глядя отсутствующими глазами.
– Сикандер, – сказала женщина так же тихо, – ты уже мог бы сесть.
Она произнесла его имя правильно – с ударением на втором слоге, с мягким «д», с правильными пропорциями гласных, что еще больше поражало, потому что произнесено был с американским акцентом, и все это указывало на существующую между ними близость, которую невозможно было бы отрицать. Она снова сказала, что он может сесть, но он не шевельнулся.
– В чем дело? – спросил я.
– Сию секунду вернусь, – ответил он.
Лишь когда он скрылся за рядом букетов высотой с дерево, отделяющим обеденный зал, я осознал, насколько я разозлен.
– Я прошу прощения, – сказала она.
– За что бы это? – спросил я и услышал свою интонацию. Совершенно мудацкую.
– Я просила его вас известить. Не хотела, чтобы вы шли сюда вслепую. Чтобы вы знали, чтобы у вас был выбор.
– Выбор?
– Ну, да. Надо ли вам со мной знакомиться или нет. – Она сделала паузу. – Вы очень много лет были частью моей жизни. У меня просто… такое было чувство, будто я вас знаю. Я знаю, как сильно он вас любит. И как сильно вы любите его. Я просто хотела бы…
Она замолчала, словно не решившись – как мне казалось – выразить сочувствие, потому что не была уверена, что мне ее сочувствие не будет неприятно.
– Все нормально, – сказал я. – Не в вас дело, а в нем. Он последнее время очень непредсказуем.
– Я знаю, – ответила она таким тоном, каким обычно заканчивают разговор.
Вот и все, что мы друг другу сказали. Я сидел молча, глядя в стол, и кровь все еще шумела у меня в ушах. Я понимал, что оставаться я не могу, но и уйти, пока он не вернется, я тоже не мог. И вот тут вдруг он вернулся, скользнул на угловое место рядом с ней. Он все еще был взволнован, но невозможно было отрицать, что он никогда не выглядел настолько самим собой. То есть это лицо, которое я знал всю свою жизнь, показалось таким, каким я всегда его знал, как будто существовал какой-то лишний, искажающий фильтр, и я даже не понимал, как сильно он меняет его внешность, и вот я впервые вижу его без этого фильтра.
– Ну, вот, – начал он жизнерадостно. – Туалеты тут потрясающие, рекомендую посетить.
Никто из нас не ответил. Он достал из нагрудного кармана очки для чтения и взял меню, как раз когда появился официант и спросил меня, что я буду пить.
– Еще не решил.
Официант кивнул и обернулся к отцу, показывая на его почти пустой стакан:
– Повторить «отвертку», сэр?
– Да, пожалуйста, – вежливо сказал отец, допивая остатки и протягивая ему стакан.
– Да притащите всю бутылку! – обратился я к официанту, который, понятное дело, удивился.
– Простите, сэр?
– Я говорю, тащите ему всю бутылку. Он наверняка как минимум столько и усидит.
– Айад!
– Что, пап? А?
Он посмотрел на официанта:
– Одну «отвертку», пожалуйста. Спасибо.
Кэролайн подвинулась по скамейке к краю стола.
– Пойду освежиться, скоро вернусь, – сказала она робко, уходя прочь.
– Будь добр, ты можешь вести себя цивилизованно? Перестать строить из себя ребенка? – вызверился на меня отец, потом взял меню.
– Цивилизованно?! – заорал я. – Это я строю из себя ребенка? Я?
– Я сказал: прекрати…
– Это мне была нужна нянька-надзиратель на все время суда? Это я напивался в казино и попадал в участок? Это мне надо быть цивилизованным?
Если бы я обратил внимание, может быть, я бы и заметил, как вокруг все замолчали.
– Хватит!
– Ты прав, хватит. Ты не мог бы мне все же сказать, что с тобой происходит?
– В смысле?
– Что сталось со всеми твоими деньгами?
– Совершенно не твое дело.
– А не стало ли это моим делом сейчас, когда я плачу за всю ту чушь…
– Чушь? А я за тебя не платил? Годами не платил?
– Не меняй тему.
– «Паап, еще всего месяц. Мне через месяц ренту заплатят, пааааап…»
Пискливое, откровенно насмешливое передразнивание моего американского акцента стало привлекать к нам внимание.
– И ты мне тыкаешь этим уже десять лет. Я бы один не справился. Мне нужна была твоя помощь, я это знаю. И прошу прощения, прошу прощения, что у меня на это ушло так много времени! Сколько еще раз мне надо просить прощения, чтобы ты перестал это вспоминать? Я ничего этого не мог бы добиться без тебя! Только ты все это сделал! Окей? Теперь ты доволен?
Я орал, обеденный зал вокруг нас затих. Я подумал, что чувствую отцовский порыв меня ударить – может быть, это была единственно сознательно допустимая форма моего давно скрываемого желания ударить его – и увидел, как наливается краснотой его шея. Сердце колотилось, наполняя уши неумолимой пульсацией.
– Ты – ходячий скандал, – сказал он, поднимая меню и скрываясь от меня за ним. Я увидел, что к нашему столу идет официант и ведет за собой метрдотеля. Быть дальнейшим предметом публичной порки я не хотел.
– К хренам, – сказал я, встал и вышел.
Вечер был прохладней, чем мне помнилось. На углу то, что еще циркулировало у меня в крови, толкнуло меня на проезжую часть. Под рев клаксонов я нагло перебежал через Мэдисон-Авеню в парк. Ярость ощущалась как жар, который сожжет меня, если я его не выпущу. Но где? Как? На кого или на что? Мимо прошла под ручку молодая пара. Вдруг я подумал, нельзя ли стряхнуть это ощущение с помощью кулаков. Задать вопрос – я это знал – значит уже уйти от него. Хотелось заорать, но я знал, что и этого не сделаю.
Нетвердой походкой я прошел дальше в парк и упал на пустую скамью. Глаза горели. Я закрыл их ладонями, потер, продолжал тереть. И тут внутренним взглядом я увидел его. Он был большой, я маленький. Я помнил, как смотрел на него из дверей нашего первого дома, он стоял у окна, невозможно огромный в свете дня, открывал и читал почту. Я тогда тянулся к нему, чтобы он поднял меня на руки, к этому свету. Помню, это желание я ощущал всю жизнь. Он это сделал? Разве они с матерью не дали мне все, что могли? Почему же этого было недостаточно? Почему, несмотря на все, что они дали, что они сделали, что они оба делали всю жизнь, – почему это никогда не казалось достаточным?
Слезы теперь шли от боли в груди, от ноющей трещины в сердце, и я всю жизнь знал, что оно давно разбито.
У меня в кармане завибрировал телефон. Я его вытащил, увидел два неотвеченных вызова от отца. Надо было вернуться. Я не мог сделать вид, что не хочу. Не мог сделать вид, что он мне не нужен.
Я направился обратно в ресторан.
Выйдя из парка, я увидел отца на той стороне Мэдисон-Авеню. Он стоял возле такси и помогал женщине сесть на заднее сиденье. Похоже было, что он собирался сесть вслед за нею.
– Папа! – крикнул я. И снова: – Папа!
Он услышал, посмотрел в мою сторону. В окне появилось ее длинное, встревоженное лицо. Отец наклонился, что-то ей сказал, закрыл дверь и шагнул в сторону, глядя вслед отъезжающей машине, исчезнувшей в потоке.
Я перешел улицу. Отец стоял как каменный, ушедший в себя.
– Прости, – сказал я, начиная снова плакать. Я не знал, за что извиняюсь, но знал, что должен.
– Нет, нет, – сказал он, медленно качая головой. И повторил: – Нет.
– Папа, прости меня, я очень, очень виноват, – сказал я снова, хватая его за пиджак и притягивая к себе. Он воспротивился моей попытке обняться.
– Нет, бета. Нет.
Но я не отпускал, притянул его ближе, прижался к нему, прижался как можно крепче, обнимал его, пока он не перестал упираться. И только когда он попытался заговорить, я понял, что он тоже плачет.
– Я все потерял, – простонал он мне в плечо. – Все совсем. Все потерял.
Я не попросил объяснений, они мне были не нужны. Не хотел спрашивать. Я и так знал, что вскоре узнаю все. А важно было лишь вот это наше объятие. Если бы я только мог притянуть его ближе, обнимать его дольше, может быть, то, что сломалось в каждом из нас, можно было бы в конце концов починить.
Не могу сказать, знал ли он, садясь наутро в самолет, вылетающий в Пакистан, что никогда уже не вернется. Отчасти я думаю, что знал. Он оставил за собой гордиев узел обязательств, неоплаченных счетов и ссуд – платежи по второй закладной, которую он взял на наш дом, были просрочены уже три месяца, и процесс обращения взыскания уже был на стадии предварительных слушаний, – банковские счета были пусты, и даже его индивидуальный пенсионный счет, – все пошло на финансирование его привычки играть, обогатившей местное казино почти на два миллиона. Теперь, глядя назад, можно было ясно увидеть разруху, в которую довольно давно впала его жизнь, и я злился на себя, что не заметил вовремя этих проблем, когда можно было еще что-то сделать.
Не буду утомлять вас подробностями, как в конце концов удалось распутать юридические и финансовые проблемы, но тот факт, что его юристы в Америке получили все необходимые полномочия до его отъезда, показывает мне: как бы он ни протестовал, утверждая обратное, но он какое-то время думал о бегстве. Процесс избавления от их с матерью вещей – он не хотел сохранять ничего, кроме семейных фотографий, – начался на уикенд, в день дурака первого апреля 2018 года. Ко второй неделе мая дом, где я вырос, был продан и перекрашен новым ярким оттенком серого. Что до ситуации отца, его социальное пособие вполне могло обеспечить ему надежное, пусть и скромное, существование на шестнадцати акрах манговых рощ в Бахавалпуре. Конечно, я по нему скучал. И он говорил тоже, что скучает по мне. Но по нашим беседам в скайпе и по телефону я видел, что он теперь живет так хорошо, как уже много лет не жил. Он и близко столько не пил, хотя найти выпивку, когда хочется, было не так сложно, как он опасался, сообщил он радостно. «Лучше, чем программа двенадцати шагов”, – пошутил он на фоне призыва муэдзина из деревенской мечети. Да, пакистанская родина, которую он ненавидел всю свою американскую жизнь – по крайней мере, такое впечатление он у нас создал, – снова стала его родной землей. И это его нисколечко не беспокоило.
Он уже год пробыл в Пакистане, когда я наконец сознался, что почти закончил книгу, в которой все это описал – что случилось с ним, с матерью и со мной в наших американских странствиях. И был удивлен, как равнодушно он это принял. Не было просьб обойтись с ним справедливо, не было настоятельных уговоров описывать мою американскую родину всесторонне и беспристрастно. Вместо того он добавил кое-что о своем личном опыте и предположил, что я, быть может, не захочу это оставить за кадром: сейчас, когда он думает об этой стране, об Америке, ему трудно поверить, что он провел там такую огромную часть своей жизни. Как бы ни хотел он всегда думать о себе как об американце, правда в том, что он всего лишь стремился им стать. Оглядываясь, сказал он, он понимает, что почти все это время играл роль – роль, которую сам принимал всерьез. В этом не было ничего плохого, но он просто устал ее играть.
– У меня была там хорошая жизнь, много хороших лет. Я благодарен Америке – она мне дала тебя! Но я рад, что вернулся в Пакистан, бета. Я рад быть дома.



























