444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Айяд Ахтар » Элегии родины » Текст книги (страница 18)
Элегии родины
  • Текст добавлен: 8 ноября 2026, 10:30

Текст книги "Элегии родины"


Автор книги: Айяд Ахтар



сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 21 страниц)

СЛОТЕР

Вы помните, что еще вы ему могли сказать?

КОРИННА

Когда он мне сказал, что я должна слезть с бета-блокаторов, я ему ответила, что случилось, когда другой доктор посоветовал мне то же самое. Жутко было. Сердце то колотилось, то еще что. Кончилось в приемном отделении больницы. Второй раз я этого не хотела.

СЛОТЕР

И что он счел нужным на это сказать?

КОРИННА

Откровенно говоря, не очень много.

(Сухой ответ вызывает отчетливый смех на скамье присяжных. Я вижу, как Ханна косится на отца за столом ответчика.)

КОРИННА

В общем, это был недолгий визит. Он посмотрел мою карту. Сказал, что это может быть Бругада. Сказал, чтобы я перестала принимать бета-блокаторы. Я ему рассказала, что со мной было, когда я попыталась в прошлый раз. Потом он ушел – вот все, что я помню.

СЛОТЕР

И вы не отказались от этого препарата, как ваша дочь?

КОРИННА

Нет, конечно. За каким чертом? В конце концов, я же не была беременна.

СЛОТЕР

Вы советовали вашей дочери продолжать прием?

КОРИННА

Она взрослая женщина, не мое дело ей говорить, что делать. Мы никогда не были такими родителями.

СЛОТЕР

Это была ваша последняя встреча с доктором Ахтаром?

КОРИННА

Мы с ним виделись еще раз примерно через неделю после смерти Кристины. Ник, ее муж, мой муж Хэл. И наш семейный врач.

СЛОТЕР

Какова была цель этого второго визита?

КОРИННА

Решить, что делать со мной. У меня теперь двое детей умерли от этой штуки, и мы хотели сделать так, чтобы я не была следующей. Хотя мне тогда, пожалуй, было все равно, буду я или не буду.

(Пауза. Впервые чувство, которое Коринна все это время сдерживала, прорывается наружу. Слотер вынимает носовой платок и протягивает ей. Коринна секунду смотрит на матерчатый квадрат, потом качает головой. Она не позволит себе расплакаться. Потом она кулаком вытирает углы глаз. Слотер складывает платок и убирает его во внутренний карман. Украдкой бросает взгляд на присяжных, и я понимаю, что его работа со свидетельницей закончена. Ее портрет завершен, различные стороны ее личности слились в живом человеке, сидящем сейчас перед присяжными: преданная и до сих пор страдающая мать, стоическая, скромная; дочь владельцев любимой в округе молочной фермы; вызывающий доверие свидетель и надежный рассказчик собственных переживаний; и – в силу всего предыдущего – верный защитник интересов, оставшихся у ее умершей дочери среди живых.)

СЛОТЕР

Что вы помните об этой встрече?

КОРИННА

Мой муж спросил его в упор, почему он так резко отменил препарат. «Почему вы не составили график снижения дозы?». Так спросил Хэл, он эти слова в интернете нашел. Считается, что бета-блокаторы нельзя просто отменить.

СЛОТЕР

Вы ему это сказали?

КОРИННА

Не помню, что я ему говорила. Я только что похоронила второго ребенка и была никакая.

СЛОТЕР

Что он ответил вашему мужу?

КОРИННА

Он не стал отвечать. Я помню, он здорово нервничал.

СЛОТЕР

Вы можете рассказать еще что-нибудь о той встрече?

КОРИННА

Я помню, он вошел и сразу сказал, что очень сожалеет, говорил, что только что приехал из Милуоки. Но потом он все время старался на меня не смотреть. Ни на кого из нас. Смотрел на стены, на пол. По-моему, вид у него был виноватый.

ХАННА

Протестую, ваша честь. Оценочное суждение.

СУДЬЯ

Протест удовлетворен. Миссис Холландер, пожалуйста, воздержитесь от подобных…

КОРИННА

Я только хотела сказать, что он смотрел так, будто чувствовал себя виноватым.

ХАННА

Ваша честь! Прошу вас.

СУДЬЯ

Миссис Холландер, прошу вас найти иную формулировку.

КОРИННА

Ну, ладно, я ничего такого не хотела сказать. Он вроде очень сожалел о том, что случилось. Как будто это и есть причина, почему он не мог никому из нас смотреть в глаза.

(Взгляд Слотера пробегает по лицам присяжных, недолго задерживается на свидетельнице. Потом он поворачивается к судье, слегка улыбается.)

СЛОТЕР

У меня все, ваша честь.

(возвращается к своему месту.)

* * *

Ханна, адвокат отца, ведя перекрестный допрос, установила два важных момента: 1) Отец был не первым врачом, встревоженным тем, что семья Холландер для лечения синдрома удлиненного QT использует бета-блокаторы; Коринна сама это упомянула, и 2) Он не был равнодушным лекарем. Позже на слушании Ханна сумела привести историю конфликта отца с государством до эпохи выставления счетов только по страховке. Еще в девяностых, если у пациента не было страхового покрытия и не было денег заплатить, отец даже не посылал счета. Начальство об этом узнало и сделало ему выговор. Чип Слотер немедленно заявил протест против такого неприкрыто манипулятивного ухода от темы. Судья протест поддержала, присяжным было сказано игнорировать услышанное. Это мало что поменяло, слово было сказано: отец был назван врачом по призванию. Врачом, которому не все равно – по определению.

После мощного свидетельства Коринны по поводу ее дочери такие встречные выпады были необходимы, и Ханна проводила их эффективно, даже яростно. Но вот я смотрел, как она работает, искусно выстраивает аргументы, расхаживает в темных сандалиях «мефисто» и длинном темно-синем жакете, поглядывает на свидетелей и на присяжных через очки в легкой светлой оправе, сочетающихся с жемчугом и с мелированными светлыми прядями в прическе цвета соли с перцем, слушал акцент, заметный лишь настолько, чтобы его можно было считать таковым (она была из Мэриленда), и не мог избавиться от тревоги. Среди присяжных не раздавались ни мягкие, перекатывающиеся смешки, ни возгласы одобрения – просто тишина. Я никогда раньше не был в суде, и меня удивило, как это похоже на сидение в зале со зрителями, когда они смотрят спектакль. Годы работы по выводу пьес на сцену мало мне оставили загадок относительно перемен коллективного настроения. Редко когда мне не было ясно направление интереса публики в каждый отдельный момент – цельный он или расщепленный, когда меняются симпатии, когда проваливается сюжет. И настроение жюри казалось мне не менее очевидным. Сейчас, когда выступала Ханна, это была настороженность. Для них – она выступала против человека, в котором они уже видели своего. Ханна же была очередным чужаком, который своим не стал.

Что-то из этого Ханна понимала – по крайней мере, за ужином сказала именно так. Мы с ней встречались вдвоем: отец не захотел выходить. Ресторан, который она предложила, был когда-то заброшенной бумажной фабрикой, а сейчас стал рестораном для гурманов, где подавали блюда из местных продуктов. Когда-то бумага была в этих местах центром жизни, пока в начале нулевых не оказалось, что проще валить местные деревья, штабелевать в контейнеры и отсылать в Китай, там измельчать их и делать бумагу, потом доставлять обратно через океан и развозить американскими грузовиками. Так было не только с бумагой; это была общая судьба всей традиционной местной промышленности: мебель, прокат, инструменты и штампы. Даже лесопромышленность испытывала трудности, пытаясь угнаться за лесами за полпланеты отсюда, где генетически модифицированные деревья в больших количествах давали древесину более крепкую и более мягкую, чем могли бы при любых условиях естественные леса Висконсина. И очень, очень многие из этих бывших заводов, фабрик, мастерских, складов были сейчас проданы, и теперь там делали свечи, учили пилатесу, жгли благовония и подавали пасту кавателли с рагу из оленины. Последнее было описано в меню этого ла-кросского заведения как дань почтения от шефа – своему отцу, который мало что любил так, как свежее оленье мясо. Меня это не соблазнило, я заказал себе бургер с сыром «грюер» из Монро. Ханна взяла себе салат Кобб с беконом от местных свиней. Еще она заказала мерло, стоявшее теперь в бокале без ножки рядом с ее смартфоном. Кажется, она не пила его демонстративно.

– Я говорила вашему отцу, что наша задача не в том, чтобы выиграть это дело потому, что мы в нем правы, – сказала она мне, когда мы какое-то время обменивались подробностями своих биографий, – она окончила школу в Йеле, три года работала капитаном парусника на озере Эри, потом пять лет была шеф-поваром в Новом Орлеане до того, как поступить в школу права в Мэдисоне, где вышла замуж и завела детей, – а постараться не проиграть его потому, что мы не так выглядим. Для этих людей ваш отец – чужак, городской доктор, иммигрант…

– Ага, я даже удивился, что она это все время говорит – доктор из города, доктор из Милуоки. Кажется, она ни разу не назвала его по имени.

– Не кажется, это было намеренно. Тут весьма единодушно относятся к городскому народу. Милуоки, Мэдисон, Миннеаполис – злятся всерьез. И здесь еще не так плохо, как в некоторых периферийных округах. Когда у нас процесс в Джексоне или в Тремпело, мы туда на своих машинах больше не ездим, берем прокатные. Компакты, эконом-класс. У меня некоторым коллегам на парковке суда шины резали на «лексусах» и на «ауди».

– На парковке суда?

– Люди злятся всерьез. – Ее телефон осветился сообщением, она посмотрела, с раздражением прочла, смахнула в сторону и перевернула телефон экраном вниз. – Послушайте, вот я езжу по проселкам почти всего этого штата – а мне это приходится делать часто, встречаться с клиентами, ездить в больницы малых городов, – и я вижу, что нищета там настоящая. Разваливаются дома, дороги, города. Люди не заботятся о своем имуществе, дворы запущены. О себе тоже не заботятся, да ни о чем вообще. И дело не в том, что у них нет на это денег. У них денег нет уже тридцать лет, но сейчас у них нет даже желания сделать из этого шоу. Когда даже этого нет – это уже совсем другой уровень отчаяния. И когда шесть-восемь часов подряд едешь мимо разрушенных ферм и домов, пустых городов, умирающих главных улиц, а потом приезжаешь в Мэдисон или Милуоки, – будто в фантастический фильм попадаешь. В смысле, богатство просто кричит. Поражает сам факт, что там люди ходят по улицам, и им есть куда идти. За витринами есть магазины, люди ходят туда за покупками. Народ из глубинки приезжает в большие города раз или два в год, видит это, видит разницу. И она ему не нравится.

– Их можно понять.

– У меня есть свои мысли обо всем об этом. Такое чувство, что иногда люди воспринимают эту ситуацию как предлог никак свою жизнь не менять. Но кто я такая, чтобы их судить? Я хочу сказать, что вот этот разрыв между большими городами и всем остальным штатом – очень большая часть того, против чего мы боремся в деле вашего отца. Особенно теперь, когда приличный кусок этого гнева направлен не просто против городских, а еще и иммигрантов.

– Представляю себе.

– Он темнокожий. Они его имя произнести не могут. Они еще не знают, что он мусульманин, но это лишь вопрос времени.

– Как они узнают?

– Чип Слотер не упустит шанса заострить на этом внимание, можете мне поверить. Я выступала против него в одном процессе меньше трех лет назад. Индийский врач, детский онколог. Не смог спасти ребенка. В общем, как у вашего отца: ситуация сложная, но наука была на его стороне. По сути дела вопросов не было. В суде все шло хорошо. А накануне закрытия слушания – Сан-Бернардино.

– Теракт?

Она кивнула.

– Это не было какое-то резонансное дело, когда присяжные изолированы от мира и так далее. Они пришли утром, посмотрев новости. И все стало ясно уже по тому, как они на него смотрели. Причем этот подзащитный и мусульманином не был, он был индуист. И мусульман наверняка ненавидел не меньше, чем они сами.

– Так чем кончилось?

– Чип им не давал этого забыть. Крутился вокруг своей трости, в заключительном слове ошибался в имени доктора и тут же извинялся. Снова и снова. Вытаскивал всякое, что не имело отношения к делу. Что у ответчика иностранный медицинский диплом. Что он работал в Дубае. Шедевральные инсинуации.

– Хотел спросить, а что у него с ногой?

– Автомобильная авария в молодости. В школе или колледже, насколько я помню. Дело было, видимо, серьезно… но как бы там ни было, его инсинуации подействовали, дело закончилось аннуляцией процесса. Двое присяжных не могли преодолеть барьер недоверия. Две пожилых дамы.

– Белые, как я понимаю?

– Не угадали. Одна вьетнамка, из народности хмонг. Когда в дело вступает такой фактор, как терроризм, раса присяжного вам много не скажет. Тут страх охватывает просто всех. Независимо от цвета кожи. – Наконец она взяла бокал с вином и сделала глоток. – Но то, что попадает в новости, нам неподконтрольно. А вот что нам подконтрольно – так это как ваш отец ведет себя в суде. Сегодня? Это было неприемлемо. Не слишком хороший образ для него или для нашего дела. Если он сам не хочет себе помогать, мы все мало что можем сделать.

– Я ему то же самое говорю.

– Не могу диктовать вам, что вам делать, но если бы это был мой отец, я бы разговорами не ограничилась. Я бы с него глаз не спускала, пока мы все это не закончим.

4.

После ужина мы вместе пешком вернулись в отель. Я оставил Ханну возле лифта и заглянул в бар. Табуретки у стойки были пусты, и только молодая пара сидела на двойном диванчике перед камином. Наверху, проходя мимо номера отца по дороге к своему, я остановился послушать у двери. Ничего. Тихо постучал, но ответа не получил. Поискал в себя в кармане его ключ и вспомнил, что оставил у себя на подзеркальнике, когда шел на встречу с Ханной.

Придя к себе, я сел за стол и вытащил свой компьютер. После привычного двадцатиминутного отвлечения на Твиттер и Фейсбук провел два часа, записывая, что случилось за день. Техника, которую я использовал для такого рода воспоминаний, очень во многом развилась из той, с помощью которой я записывал сны. Игнорируя хронологию, я держался подробностей. Чем более живо помнился фрагмент, звук, образ – и чем более исчерпывающе был он проработан вербально, – тем более богатый кластер ассоциированных воспоминаний он порождал. Процесс этот противоречил интуиции, был подобен восстановлению случайных осадочных слоев на куске извлеченной руды. Разум вспоминал сущность и отбрасывал корку, но корка – это и было то, в чем кишит размножающаяся жизнь. В тот вечер, пока я писал, любое возникшее воспоминание вело меня обратно на ту же бурно-плодородную почву: Кристина Холландер на свидетельской трибуне.

Прекратил я это дело почти в полночь. Включил телевизор.

Колберт говорил о Трампе. Фэллон тоже. Трамп был на «Найтлайн», на «Фоксе», «Си-Эн-Эн», «Си-Эн-Би-Си». Мы превратились в нацию, завороженную собственной глупостью. То, что сейчас выдавали за политику, было обыкновенной драматургией. Посеять конфликт, пообещать последствия. Видимо, Платон не ошибался, предупреждая нас о городе, где правят сочинители.

Я поступил так, как поступали все и каждый – стал смотреть. И продолжал смотреть.

В какой-то момент я решил проведать отца. Ключ от его номера лежал на подзеркальнике, где я его и оставил. Пройдя по коридору, я вставил его в замок, приоткрыл дверь и увидел, что в номере горит свет. На кроватях никого. Дверь туалета приоткрыта – и там пусто. Я попытался позвонить отцу на сотовый.

Меня сразу переключили на голосовую почту.

Внизу, в баре отеля, его тоже не было. Я описал его барменше – женщине с двумя косичками платинового цвета и россыпью сине-зеленых татуировок на шее и на плечах.

– Не припоминаю, – ответила она, разбивая глыбу смерзшихся кубиков льда.

У стойки регистрации на входе его тоже никто не видел.

Я прошелся по коридору внизу, заглянул в комнаты для совещаний. Проверил туалеты. Снова заглянул в бар, потом в вестибюль, уставился через окно на парковку. Над крышами фабрик, растянувшихся вдоль реки, виднелся большой билборд с группой дурацких персонажей, одетых как колода карт.

Сердце заныло от неприятной мысли.

Подойдя к стойке портье, я спросил, далеко ли находится казино с той рекламы.

– Минут двадцать пять по федеральному шоссе, – радостно ответила мне секретарша. – Есть автобус, но… Бринн?

Она обернулась к напарнице, которая уже стучала по клавишам.

– Кажется, его еще час не будет, – сказала напарница.

– А когда они закрываются? – спросил я.

– Работают круглосуточно.

– Черт побери, – буркнул я, за что удостоился оскорбленного взгляда от той, которую звали Бринн. – Ох, простите, пожалуйста.

Она отвернулась, оставив меня своей коллеге.

– Вам не трудно было бы вызвать мне такси? – попросил я.

– Не вопрос. Обычно минуты через три приезжает, – сказала первая регистраторша, беря телефон. – Можете подождать на улице, – добавила она безучастно.

Такси показалось больше чем через три минуты (и до казино было больше двадцати пяти минут езды). За мной приехал заляпанный грязью оранжевый минивэн с седеющим и мрачным водителем. Я сел в машину, он повернулся ко мне, ожидая услышать место назначения.

– В казино, – сказал я.

В зеркале заднего вида можно было лишь в общих чертах разглядеть лицо. Козырек темной кепки водитель надвинул на глаза, а нижнюю часть лица скрывали густые желтеющие моржовые усы. Мы выехали на шоссе, идущее вдоль Миссисипи (широкая извилистая поверхность поблескивала в лунном свете спокойной чернотой), и тогда он наконец заговорил:

– Во что играете? Автоматы, карты, кости?

– Я вообще-то не играю, – ответил я.

И больше он не произнес ни единого слова.

В четверть второго ночи мы въехали на парковку сборного дома размером со склад, надстроенного над бревенчатым охотничьим домиком, и сразу за ним возвышалась четырехэтажная башня отеля «Курорт и игры Хэдуотерс» – такое было название на мигающей неоновой вывеске. Смелая заявка для казино в этих местах, подумал я.

Заплатив водителю, я предложил ему еще двадцатку, чтобы он меня подождал.

– Лишнее. Отсюда навалом рейсов, – ответил он.

Я все же дал ему двадцатку.

– Удачи! – крикнул он, отъезжая прочь.

Внутри мигали и звенели игровые автоматы, подманивали радостными приятными звуками. Они выстроились у входа, обозначая проход в главный зал, построенный вокруг игровой площадки. Автоматы были повсюду, хотя по большей части табуреты перед ними были в этот поздний час пусты. Я прошел мимо пожилой пары – каждый с тростью, между ними ведерко с монетами, недвижные лица озарены неоном, а сами они бросают и нажимают, смотрят, как вертятся колеса. Дальше. Человек в охотничьей куртке склонился у автомата, зажав рычаг в руке, похрапывает.

Дальше, на игровой площадке, рулетка и баккара закрыты, но есть игроки в блэкджек за двумя столами, отца среди них нет. Дальше, за потертой бархатной веревкой, четверо белых и темнокожая дама сидят за покерным столом, оценивая вскрытые карты. Среди них отца тоже нет. Я проверил туалеты, потом нашел маленький зал, забитый автоматами. Безрезультатно. Снова позвонил ему на сотовый – прямо на голосовую почту.

Вернувшись в главный зал, я увидел эффектного пожилого человека с обветренной кожей, он стоял в коридоре и пристально смотрел на меня. Волосы черные и длинные, собраны в хвост за спиной, руки – в прозрачных пластиковых перчатках – сжимают рукоятки мусорного бака на колесах.

– Ищете кого-то? – спросил он.

– Вообще-то да.

– Пожилой такой? Темнокожий, вроде вас?

– Да.

– На диване под фреской, – сказал он, показывая в противоположный от покеристов угол. – Сунул мне несколько баксов, чтобы я никому не говорил, что он здесь. Но мне кажется, ему надо, чтобы вы его домой отвезли.

– Спасибо, сэр. Спасибо огромное.

Я вытащил бумажник и стал доставать купюру, но он отмахнулся:

– Не заслужил. Но все равно спасибо.

И он пошел прочь, волоча за собой свой мусорный бак.

Фреска изображала нортвудский пейзаж силуэтом на фоне кричащего заката. Конечно же, отец был тут, лежал на кожаном диване под контуром орла, парящего в сторону заходящего солнца.

– Папа, – сказал я, протягивая к нему руку. – Папа, надо вставать. Папа. Пап…

– Я не сплю, – простонал он. Он явно был не слишком удивлен, что я его нашел.

– А что ты тогда делаешь?

Веки поползли чуть вверх, открыв недобрый, подозрительный взгляд.

– Скажем, думаю?

Он был заметно пьян.

– Ну, так это ты вполне можешь делать в номере отеля.

– Ты. Мной. Не командуй.

– Тебе завтра надо быть в суде.

– Я сказал, ты не командуй мне! Не ты тут родитель.

Женщина, игравшая в покер, оторвалась от карт и посмотрела в нашу сторону. Я сел на ручку кресла и понизил голос.

– Послушай, пап. Я не знаю, что ты тут делаешь, но в восемь тридцать утра тебе нужно быть в суде. Давай вернемся в Ла-Кросс?

– А то что будет?

– Что будет? Ты сегодня в суде был с похмелья, это не произвело хорошего впечатления. Продолжай в том же духе, и точно проиграешь процесс.

– А мне не наплевать?

– Это ты не всерьез.

– А так и надо этому гаду Квакеру.

– Кому?

– Квакеру Ооооутсу!.. – заревел он. Злость придала ему сил, он сел.

– Пап, я не знаю, кто это.

– Хочешь знать, отчего я нервный? – спросил он внезапно.

Я понятия не имел, о чем он говорит, и так ему и сказал.

– Мать Кристины… как ее зовут?

– Коринна.

– Да, Коринна. Она же сказала, что я нервничал, когда они все ко мне явились. И она права, я правда нервничал. Этот гад Пауэлл до того, как я пошел к ним, заставил меня говорить с юристом. Тот предупредил, чтобы я ничего не говорил. Обязательства.

– Кто такой Пауэлл?

– Том Пауэлл. Большой босс, – сказал он, передразнивая кого-то. – Мы его зовем Квакер Оутс – он в точности похож на мужика с коробки. Прямо его близнец-злодей.

Я рассмеялся, он улыбнулся. И потом тихо добавил:

– Не суди меня.

– За что?

Следующую фразу он сказал уже погромче:

– Я тебе сказал: «Не. Суди. Меня». За что бы то ни было.

– Я и не сужу.

– Нет, ты судишь.

– Я всего лишь пытаюсь помочь. Я тебя люблю и потому волнуюсь, вот и все. Люблю и не сужу.

И я заметил, как что-то капнуло у него из глаз. Он смотрел на меня, очищенный, беспомощный. Смотрел с надеждой.

– Окей, – сказал он. – Добудь мне чашку кофе и потом поедем.

Я наклонился, коснулся рукой его лица, поцеловал в лоб.

– Сейчас вернусь, – сказал я.

* * *

В ту ночь я спал у него в номере. В без чего-то семь утра он встал и начал варить кофе в ванной. Окончательно меня разбудило фырканье кофемашины. Шторы были подняты, комната полна утреннего света. Отец вышел из ванной с двумя кружками в руке. Я удивился, что у него такой свежий вид.

– Кофе не очень хорош, – сказал он, протягивая мне кружку. И добавил через секунду: – Прости за вчерашнее.

– Давай просто постараемся продержаться, пап. Пока это все не кончится. – Он кивнул. Я продолжал: – Я тут подумал, не стоит ли нам позвонить Султану и спросить, не может ли он приехать и провести тут следующую неделю?

Султан был одним из старейших друзей моего отца, из одного с ним выпуска медицинской школы, как Латиф Аван, и тоже приехал в Америку в конце шестидесятых. Когда в десятом году умерла его жена, он оставил медицину и открыл ресторан в Омахе, где они жили. С отцом они разговаривали чуть ли не каждый день.

– Не нужен мне Султан, – буркнул он неприветливо.

– Мне в понедельник надо быть в Нью-Йорке. Если бы Султан мог здесь побыть до четверга, когда я вернусь, было бы кому тебя поддержать.

– Все будет нормально.

– Пап, тебе нужна поддержка. Мне бы нужна была на твоем месте. Это же самоочевидно.

Он скривился, убрал кружку от губ:

– Отчего ты всегда вот так выражаешься?

– Как именно?

– «Самоочевидно».

– Я имел в виду… понятно, что тебе нужна поддержка. Любому нужна была бы, это нормально.

– Ну вот это и сказал бы.

– Мне казалось, что я это и сказал.

– Чем проще, тем лучше. Когда-нибудь ты это усвоишь. – Он отвел взгляд, глотнул кофе. – Считаешь ли ты, что я был хорошим отцом?

– Что?

– Я спросил: «считаешь ли ты, что я был хорошим отцом?»

– Какая связь?

– Просто спрашиваю. Хочу знать.

– Ну… в общем, да.

– И это ты говоришь своим друзьям? Когда говоришь обо мне? Что я был хорошим отцом?

– Друзьям?

– Своим друзьям. Или когда обо мне пишешь.

– Я никогда о тебе не писал, пап. Пока нет.

– Ну так что? Ты говоришь хорошее?

– Ну, конечно.

– Конечно?

– В общем. В смысле, кто хоть о чем-нибудь говорит только хорошее? А что тебя тревожит?

– Никаких тревог. Я хочу знать, что ты думаешь на самом деле. Обо мне. Как об отце. – Его прямота обезоруживала. – Ну можно хотя бы сказать, что я был нормальным?

– Лучше чем нормальным. Я не хотел бы, чтобы ты хоть в чем-то был другим.

– Но…

– Иногда я думаю, что ты мог бы быть немного счастливее.

– У меня все хорошо.

– Я имею в виду, ты и мама.

– О чем ты? Мы были вполне счастливы. Ты же не все про нас знаешь.

– Я же просто говорю.

– Что? Что именно ты говоришь?

– Па, ну ты же спросил, вот я и говорю…

– Говоришь – что? Что я не был счастлив? А кто вообще счастлив?

– Отчего ты злишься?

– Я не злюсь.

– Голос сердитый.

– Нет, я не злюсь.

– Я только говорю, что ты, быть может, мог позволить себе быть счастливее. Тогда, быть может, у вас с мамой получилось бы… получать друг от друга больше радости. И это, может быть, было бы хорошо. Вот только это я и говорил.

– Мистер Мозгоправ, – бросил он саркастически, вставая с места.

Он пошел в ванную и включил душ. Потом он снова появился в дверях, что-то сказал, но я не расслышал за шумом воды.

– Пап, я тебя не слышу.

Он закрыл за своей спиной дверь и повторил:

– Не знаю, дошло ли это до тебя, но у тебя есть земля в Пакистане.

– Окей…

– Просто говорю. Чтобы ты знал. После разделения с Индией моему деду дали сто акров.

– Знаю, в Джелуме.

– Да нет, там дом семьи. И два акра, не больше, – отмахнулся он. – А я тебе про сто в Бахавалпуре. Красивые места, манговые рощи.

– Окей.

– Эту сотню поделили после его смерти между тремя сыновьями. Один из них был твоим дедом. Когда умер он, мне досталось шестнадцать акров, а моим сестрам – другие шестнадцать.

– Зачем ты мне это все рассказываешь?

– Твоя земля в Пакистане тебя не интересует?

– Это не моя земля.

– Пока нет.

– Ты меня начинаешь пугать.

– Чем?

– Земля на родине? Хороший ли ты отец? Есть что-то, чего ты мне не говоришь?

– Я говорю тебе о твоей земле в Бахавалпуре.

– Шестнадцать акров, манговые рощи. Я понял.

Он хмыкнул в ответ, еще чуть постоял возле двери, держа руку на дверной ручке.

– Есть еще что-то? – спросил я.

Он покачал головой и скрылся в ванной.

5.

Отец весь остаток недели вел себя идеально, и его процесс, кажется, решил взять с него пример. В четверг на свидетельской трибуне побывали три специалиста. Двое поддержали медицинскую логику, лежавшую в основе его указаний Кристине и ее матери, и один пытался, но не смог эту логику опровергнуть. Я чувствовал разочарование присяжных от этого поворота событий, когда они слышали свидетельства, явно противоречащие тому предубеждению, которое у них уже сформировалось против отца. Утром в пятницу, как и предсказала Ханна, Чип Слотер объявил суду, что планирует вызвать только одного свидетеля – потому что дневная пятничная молитва в местной мечети назначена сразу после двенадцати, и Слотер не хочет, чтобы из-за него ответчик пропустил свое «мусульманское богослужение». Это заявление вызвало вихрь протестов и озабоченности, в результате чего оба советника были вызваны в камеру судьи на закрытое совещание. Но когда они вернулись, единственным следствием совещания было краткое заявление судьи о том, что религиозные взгляды ответчика к делу не относятся, – и даже эта поправка, похоже, послужила целям Слотера.

И оба эти дня в зал суда входил и выходил мужчина с крупным румяным лицом и свисающими до подбородка прядями серо-стальных волос. Это был Том Пауэлл. Мне он не напоминал Квакера с коробки, скорее какой-то опустившийся талисман Филадельфийского Конвента – что, в общем, совпадает с впечатлением отца насчет «дьявольского близнеца». В болезненном свете зала суда его широкое костистое лицо казалось изрытым сиреневыми пятнами. Отец мне потом объяснил, что Пауэлл весьма встревожился, узнав о показаниях Коринны Холландер. Он приехал из Мэдисона оценить, не лучше ли будет дернуть стоп-кран и договориться, даже на этом этапе – хотя цифра будет очень болезненной, – чем рисковать проигрышем еще одного дела по врачебной ошибке. Насколько я мог понять по его манере – и утвердительным, ободряющим взглядам, которыми он обменивался в ходе заседания с Ханной, – он определенно решил, что хочет продолжать борьбу.

Когда на пятничном заседании был объявлен перерыв, ни отец, ни я не воспользовались случаем вознести наши мусульманские молитвы. После ланча, когда мы выписывались из отеля у стойки портье, отец спросил, не заплачу ли я за его номер. Он на месяц запоздал со своими платежами по карте «Американ Экспресс», объяснил он, и не хочет рисковать, что плата будет отклонена. Мне в голову не пришло беспокоиться. Я просто сказал, что заплачу, и что все нормально.

Дорога обратно в Элм-Брук повела нас через Воневок и Спринг-Грин – городки с библиотеками, которые я хотел по дороге посетить. Республиканцы в Мэдисоне – когда они владели обеими палатами и резиденцией губернатора – более десяти лет постоянно атаковали интеллектуальную инфраструктуру штата: финансирование школ сокращалось, факультеты истории, философии, литературы, музыки и социологии закрывались, библиотекам год от года выделялось все меньше денег на все меньшее число книг и программ. Вот этот наносимый библиотекам вред я воспринимал как личное, и потому был решительно настроен что-нибудь по этому поводу сделать, сколь угодно скромное. Не уверен, что уместно было бы тут рассказывать, как именно я пришел к идее посещать в моих разъездах сельские библиотеки и раздавать деньги. Достаточно будет сказать, что я начал это делать через несколько месяцев после того, как Риаз сделал меня богатым. Пятьсот долларов означали, что библиотека не будет вынуждена отказываться от покупки лучших новых романов, выходящих после июля, а всего тысяча сможет еще год продержать на плаву книжный клуб. Я почти ничего не знал о населении городов, которые посещал: обычно я приезжал выступить перед студентами колледжа или поддержать небольшую постановку одной из моих пьес. Но городки Воневок и Спринг-Грин – это было дело другое. Первый из них – родина писателя Дэвида Роудса, автора лучшей, по-моему, художественной прозы о сельской Америке со времен Шервуда Андерсона. Во втором же я был уже с полдесятка раз. Спринг-Грин, как ни странно, – место, где находится один из лучших театров под открытым небом. Как ни крошечны эти городки – с населением в 816 и 1637 человек соответственно – каждый из них непропорционально много сделал для культурной жизни моего родного штата.

До Воневока было чуть больше часа – сперва по федеральному шоссе, потом по дороге местного значения, пробитой через сердце Дрифтлесс-Эреа[36]36
  Буквально – «зона, где нет дрейфа».


[Закрыть]
 – пересеченной богатой ручьями местности, прозванной так за то, что она избежала выглаживающего дрейфа ледников в последнем ледниковом периоде. Отец захотел, чтобы вел я, а он будет следить за навигатором. Он держал в руке телефон, который вел нас вдоль узкой волнистой дороги, мимо полей сои, люцерны, кукурузы, вспаханного пара. Коровы бродили по размеченным пастбищам, где как на пейзажах ранних голландцев бежал быстрый ручей или стоял узловатый массивный ствол, сторожа акры за акрами пустого холмистого пространства. Казалось, земля нарочно так вылеплена, и утесы и гряды открывали вид на небо – большое, синее, полное живых, меняющихся облаков. В этом было величие, и даже бесконечный ряд облезлых амбаров и заброшенных домов (все, как говорила Ханна за ужином) оно наполняло каким-то естественным достоинством.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю