Текст книги "Элегии родины"
Автор книги: Айяд Ахтар
Жанры:
Биографии и мемуары
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 21 страниц)
Отец мало обращал внимания на пейзажи. Его темой почти всю поездку были «Релайант» и Том Пауэлл, и когда мы свернули на крутую грунтовку, которая, по обещанию навигатора, экономила нам десять минут, – он начал рассказывать о Пауэлле историю, в которую мне сперва оказалось тяжело поверить – несмотря на то, сколько рассказов отца о неэтичном поведении врачей я слышал за многие годы: раздувание счетов, фальшивые испытания лекарств, преувеличенные диагнозы, ненужные процедуры. Но ничто не могло подготовить меня к тому, что он рассказывал мне теперь.
До «Релайанта» Пауэлл работал в «Хиро хелс» – аналогичной медицинской компании в соседнем штате. В начале девяностых «Хиро» купила кардиологическую практику, в чем-то похожую на практику отца, а руководил ею врач по имени Рекс Дюмачас. Высокий эффектный блондин, играл в бейсбол за команду колледжа Большой Десятки, потом поступил в медицинскую школу и специализировался в интервенционной кардиологии. К своей работе он подошел как профессиональный спортсмен – ведомый духом соревнования, наслаждающийся физическими трудностями, и это отразилось в его хирургических результатах. За неделю через его операционные могло проходить до восьмидесяти пациентов, которым расширяли сосуды и вставляли стенты. Неслыханные цифры, пояснил отец.
Такими передовыми темпами Дюмачас работал пару десятков лет, и к тому времени, когда он продал свою медицинскую группу корпорации «Хиро», о его мастерстве ходили легенды. Но ходили и слухи о не столь приятных моментах. Много лет подряд отец слышал, что Дюмачас слишком уж рвется ткнуть в тебя скальпелем и выставить счет. Некоторые называли его жадным. Предоставляя свое второе мнение пациентам, которые не были убеждены, что им нужны процедуры, предлагаемые доктором Дюмачасом, отец пришел к тому же выводу.
На самом деле слово «жадность» оказалось куда как мягким для этой ситуации.
Пятнадцать лет Дюмачас не только выполнял на пациентах ненужные процедуры, он эти процедуры использовал, чтобы наносить им вред. Получив доступ к коронарным артериям, он входил и своим катетером намеренно царапал какую-нибудь зону внутренней оболочки здоровой артерии. Так создавалось место, где потом вырастала бляшка и вызывала болезнь сердца, и каждая такая царапина приносила впоследствии не меньше полумиллиона долларов. Конечно, это было преступление, но на свет оно выплыло лишь после того, как практику купила компания «Хиро», и купила во многом только из-за экстраординарной прибыли от этой криминальной деятельности, о которой «Хиро» не догадывалась и которая была вскрыта, по словам отца, только из-за внезапно прерванной интрижки с операционной сестрой. Участвовавшая в этой схеме обманутая любовница Дюмачаса отомстила, воззвав к вниманию административных властей. Последовавшая за этим внутренняя проверка историй пациентов обнаружила рецидив сердечной патологии именно в одной и той же коронарной артерии, в одном и том же месте у более чем двух с половиной тысяч пациентов. Что статистически, мягко говоря, невозможно.
Тут настал выход Тома Пауэлла: пациенты Дюмачаса стали теперь клиентами «Хиро», и проблема эта стала проблемой компании «Хиро». Для компании открытого типа такая ничем не оправдываемая дискредитация была бы катастрофой: цена акций упала бы до нуля, не говоря уже о потенциальных миллиардах, которые компании пришлось бы выплатить по соглашениям, даже если бы она каким-то чудом перенесла бы первоначальный удар. Для «Хиро» было жизненно важно, чтобы наружу не просочилось ни слова о преступлениях Дюмачаса.
Пауэлл был корпоративным универсалом – юристом-налоговиком, через школу бизнеса проложившим себе путь сперва в отдел, занимавшийся тяжбами, а впоследствии в администрацию. До работы в «Хиро», где он занимался управлением рисками, Пауэлл курировал операции и логистику в компании кабельного телевидения в Теннесси, а потом помог провести одну всеамериканскую компанию доставки еды через процедуру банкротства. Чтобы справиться с кризисом Дюмачаса, Пауэлл разработал следующую стратегию: устроил неожиданный раунд сокращений: одна-две позиции на каждом уровне организации, включая врачей. Это был предупредительный выстрел, чтобы посеять страх и подготовить декорации для последующего примирения. Рексу Дюмачасу было без шума предложено щедрое выходное пособие при условии его ухода из профессии навсегда. (Меньше всего «Хиро» было нужно, чтобы он начал свои махинации где-то еще, попался и был прослежен до корпорации). Еще одно условие состояло в том, чтобы Дюмачас представил список всех работников организации, которые знали о его действиях. Эти люди не только не были уволены, ни один человек, им еще предложили хорошие бонусы по истечении контракта – но лишь после подписания железных обещаний неразглашения. Короче говоря, Дюмачас ушел в раннюю отставку в Аризоне, а те, кто знал, что он делал с пациентами, были вознаграждены за молчание. С кризисом справились, цена акций продолжала расти, Пауэлл получил повышение. Вскоре после этого его сманили в «Релайант Хелс», и за годы его правления «Релайант» вырос в того гиганта, который купил группу отца и наконец стал компанией открытого типа.
Об истории Дюмачаса отец узнал от врага, который был у Пауэлла в «Релайанте»: коллега-администратор, который волновался… да, как бы ему не потерять работу – о чем же еще! В этот момент горячей любви между отцом и Пауэллом не было, а ябеда-администратор пытался создать себе поддержку среди врачей группы. В отце он нашел сочувственного слушателя, потому что отец, хотя и был сперва сторонником мысли продаться «Релайанту», сменил свое мнение достаточно быстро. Пауэлл правил компанией тем же способом, каким улаживал кризис в Хиро, – безжалостно преследовал двойную цель: повысить стоимость акций и ограничить ответственность. О медицине, о лечении думалось едва ли не в последнюю очередь. Да, отец за время своей работы не раз встречался с администраторами корпораций, не имеющими медицинского образования, но Пауэлл и его команда были другими. Это было новое поколение, пришедшее в профессию: из юрисконсультов – в лица, принимающие решения, счетовод, облагороженный дипломом магистра бизнеса, финансовый функционер, чей вклад на совещаниях персонала состоял в советах о том, чем могут работники помочь компании, чтобы избежать чрезмерной налоговой амортизации основных средств. Это были зелоты корпораций – «фанатики данных», придумал для них термин отец. Зациклены на таблицах. Казалось бы, они будут ожидать, что врачи занимаются пациентами, но ясно было, что для них пациенты как канцелярские расходы: такая же строка в таблице. «Качественное лечение» – это, как и название компании, было просто лозунгом, чтобы лепить его на плакаты и брошюры, на которых мультикультурные и многопоколенческие семьи сидели, улыбаясь, за залитыми солнцем кухонными столами.
Отец много лет ворчал насчет Пауэлла и корпоративной медицинской модели, и я давно сделал вывод – нелестный – что, в основном, его проблемы связаны с его же самолюбием. В конце концов, до выкупа корпорацией он был лидером группы, а сейчас он один из служащих компании. Но он же взял деньги, так чего же он ожидал? Теперь же, послушав его рассказ о Пауэлле по дороге в Воневок, я стал видеть иную картину, более масштабную, ту, что показывала его в более благородном свете и придавала новый смысл его затруднениям в зале суда в Ла-Кроссе. Он настаивал, что будет делать свою работу так, как считает нужным ее делать. Если пациенты все чаще и чаще не соглашаются, это – считал он, – потому что такие доктора, как он, уступили самостоятельность таким менеджерам, как Пауэлл, которым по сути наплевать, будут пациенты жить или нет, – лишь бы в суд не подавали.
Когда мы свернули с грунтовки на асфальтовый проселок, ведущий в город, я спросил, почему он не обнародовал то, что знал про Дюмачаса и прикрывшего его Пауэлла.
– Это был рычаг, – ответил он, несколько ощетинившись. – Я хотел улучшить положение нас, врачей. Чтобы мы могли работать.
– Но как же эти пациенты?
– Это ужасно.
– И они, как я понимаю, до сих пор не знают, что с ними случилось?
– Откуда им знать?
– Ты не считаешь, что они имеют право знать?
– А ты считаешь, что это я должен им сказать? Как?
– Ну, не знаю. Обратиться к журналистам. К властям. Вообще к кому-то.
– С какими доказательствами? Истории болезни – информация закрытая. Все дают подписку о неразглашении.
– Есть обходные пути. Истребование, гражданский иск. Просто донос.
– Истребование? От кого?
– Ну, не знаю, пап. Наверное, от большого жюри.
Он посмотрел на меня с явным отвращением:
– Чтобы я поднял такого рода бучу? Пауэлл бы просто закопал меня. Закопал. И кому от этого было бы лучше?
– Да, но все-таки…
– Что именно все-таки?
– Когда все молчат, тогда можно и дальше творить подобное.
– Ты как ребенок.
– В смысле?
– Ты думаешь, я все это в голове не прокручивал?
– Я такого не говорил.
– Прокручивал. Продумывал. И поступил так, как считал оптимальным.
– И как же?
– Я тебе сказал: использовать как рычаг. Добиваться того, что нам нужно. Чтобы лучше делать нашу работу.
– И тебе приходилось?
– Что именно?
– Использовать это как рычаг?
Он посмотрел на телефон.
– Следующий левый поворот, – сказал он. – Это Мэйн-стрит, библиотека дальше.
Широколиственные рощи и распаханные поля сменились бейсбольным стадионом и окружающим его муниципальным парком. Появились кирпичные дома в ряд – видимо, центр города. Притормозив у перекрестка, я остановился пропустить парочку молодых матерей в пальто и пижамных штанах, толкающих перед собой коляски через переход.
– Том знал, – ответил наконец отец. – Он знал, что я знаю, и это был рычаг. Я добивался для врачей и сестер того, чего без этого не добился бы. Я что-то делал для пациентов.
– Здесь налево?
– Да, налево. Вот почему он никогда не мог установить со мной хороших отношений. Не то чтобы я хотел с ним налаживать отношения – нет. И не хочу. Но есть тонкая черта, отделяющая вот такое вот от увольнения…
И он замолчал, прервав мысль на середине.
– Что случилось? – спросил я.
– Да нет, ничего.
– В чем дело?
– Я видел, что ты все время записываешь.
– Да? Пап, я вообще-то писатель.
– Знаешь, в следующий раз, когда пойдешь в туалет, может, стоит тебе свои заметки брать с собой.
– Я оставил их на столе во время обеда?
– Ты все записываешь, да?
– Ты смотрел в мой блокнот?
– Все вообще, деталь за деталью. Как тебе не надоедает?
– Это моя работа. Я должен записывать все подробности – на случай, если потом понадобится. Это действительно требует труда.
– Ну, я только надеюсь, что ты будешь справедлив. Не выставишь меня полным кретином.
Я не помнил, чтобы он раньше выражал тревогу насчет того, что я о нем напишу. А сейчас он уже говорит об этом второй раз за эти дни.
– Если я буду писать об этом случае…
– Будешь.
– Если буду, то я буду писать не о тебе. Но о враче, таком как ты…
– И все будут думать, что это я и есть.
– … и который точно не кретин.
Я засмеялся. Он – нет.
– Окей, сюда, налево. Желтое здание.
Он показал на приземистое квадратное строение горчичного цвета, на дверях которого висела табличка, сообщающая о его назначении: «Публичная библиотека».
– Парковки не вижу, – сказал я.
– За зданием, наверное. Заезжай к этому «Квик марту», – сказал он, показывая магазин при заправке рядом с библиотекой. – Я зайду и куплю кое-что.
Я притормозил, просигналил, потом свернул к парковке. Если я не особенно задумался насчет угла, под которым паркуюсь, то лишь потому, что для этого не было никаких причин.
Отец толкнул дверь.
– Тебе что-нибудь нужно?
– Я пойду с тобой, в туалет зайду.
За стойкой внутри сидела такая же приземистая, крепкая молодая женщина и всматривалась в телефон. Запахи были резкие, отталкивающие: пережаренный кофе, едкие моющие средства, высохшие сосиски, медленно вращающиеся на гриле. Отец двинулся в сторону холодильников, где было выставлено пиво. Я пробрался по узким проходам вглубь здания к туалету. Выйдя, я увидел, что отец исследует полку с картофельными чипсами, держа под мышкой упаковку пива из шести банок. В магазине находился еще один человек, узкий, подтянутый, с шапкой густых светлых волос, подстриженных очень коротко. Он стоял возле стойки с прессой у кассы, держа в руке журнал, но не читал его: смотрел на отца и на меня. Я слышал, что он что-то говорит, но непонятно было, к кому он обращается. «Верховенство закона, блин. Законы не зря существуют», – кажется, говорил он.
– Тебе взять чипсов или чего-нибудь? – любезно спросил меня отец.
– Не надо, у меня в машине еще вода есть.
Он кивнул и направился к кассе.
Пока мы подходили, блондин стоял неподвижно, глядя на нас в упор. Отец выложил свои покупки перед кассиршей.
– Это все? – спросила она равнодушно.
– Это все, – ответил отец.
– А знаете, что правила не зря придумали? – в упор спросил блондин, явно адресуясь к нам.
Отец посмотрел на него, недоумевая.
– Прошу прощения. Вы здесь стояли?
– Прошу прощения, вы здесь стояли? – передразнил незнакомец.
Я увидел, как отец ощетинился.
– Какие-то проблемы, сэр?
– Пап…
– Вот даже не знаю, сэр. Какие-то проблемы? – осклабился в ответ этот человек.
Между мелкими зубами у него торчала жвачка. Назвать полоску волос над его губой усами язык бы не повернулся.
– Нам никаких неприятностей не нужно, – сказал я, выступая вперед, чтобы заплатить. Бросив на прилавок двадцатку, я показал рукой, что сдачи не надо. Блондин захихикал вслух:
– Неприятностей не нужно, да? А позвольте спросить: это ваша машина там стоит?
Кассирша вмешалась усталым голосом:
– Чак, эти люди просто зашли кое-что купить. Может, ты не будешь возникать?
– Не буду, когда они, блин, научатся ездить в этой стране!
– В какой это стране? – огрызнулся отец. – Какая это страна – эта?
– Пап, пойдем, – сказал я, беря одной рукой пиво с прилавка, другой – отца за локоть.
– Такая, блядь, страна, понял, макака? Тут тебе не зоопарк, у нас есть правила. И закон, мать его. Научись, блядь, парковать свою машину в Соединенных Штатах Америки.
– Макака?! Макака?! – продолжал кричать отец, когда я дернул его к двери и вытащил наружу.
Там я увидел свое нарушение. Небрежная парковка, и нос нашей машины заехал на соседнее место. Через еще два места стоял, бурча мотором, «форд-пикап», на переднем сиденье никого. На решетке радиатора установлен треснувший череп оленя, из него неровно торчат костистые рога. У нас за спиной из двери вышел Чак – как раз вовремя, чтобы услышать, как я прошу отца сесть в машину.
– Вот-вот, давай, «папа». Садись в машину. Макака сказала – макака сделала.
Отец обернулся к нему и заорал из всех сил:
– Заткнись!!!
– Папа, не надо. Перестань. Садись.
Я подтолкнул его на пассажирское сиденье, чувствуя, как разгоняется кровь.
– Уже сил нет ждать, пока наконец стену построят от вас, обезьян ебучих.
– Это вы обезьяны ебучие! – крикнул отец. Как всегда, самые естественные американские ругательства в его устах звучали совершенно ненатурально. – Тупицы! Сами работать не хотят и другим не дают!
– Ты бы, бл… бл… блядь, говорить научись по-а-а-а-нгли-и-ийски.
– Мы-то умеем, – бросил я ему в ответ.
– Ух ты, обезьяний малыш тоже слова знает.
– Да пошел ты…, – добавил я и захлопнул водительскую дверцу.
Рефлекторно глянув, чтобы видеть его реакцию, я заметил то, чего не видел раньше: ремень, спускающийся по боку к кожаной выпуклости на бедре. Чак увидел, что я заметил пистолет, и улыбнулся.
– Жду не дождусь, когда ж построят эту стену от вас, тараканов.
Чувство, испытанное мной в этот момент, было кратким, но я его не забуду никогда. Угроза, которую я всеми потрохами ощутил при виде пистолета, первобытный безрассудный страх, стихийный порыв защититься, несоразмерность сил его и моих в этот момент – все это слилось в такой пожирающий меня огонь, какого я не испытывал никогда. Я хотел убить его, но понимание, насколько я бессилен это сделать, так меня отрезвило, что это до сих пор меня грызет, хотя прошло уже два года.
Отец звал меня по имени, пытаясь привлечь мое внимание. Я наконец увидел его глаза.
– Поедем.
Его напряженный голос был полон тревоги.
Чак что-то еще говорил о стене, но я его уже не слышал. Когда я завел машину, он шагнул вперед. Когда я дал заднюю, его рука легла на оружие. У него за спиной, в стеклянных дверях, стояла кассирша и смотрела, жуя чипсы. Я включил передачу, вылетел на Мэйн-стрит и понесся мимо библиотеки, прочь из города.
6.
В течение первого года Трампа в должности мы с отцом в основном избегали разговоров на тему нашего президента. Я сам об этом не заговаривал, а отец, если и поднимал тему (обычно чтобы пожаловаться, что мы не даем Трампу возможности достичь успеха), то никогда в его словах не было особой убежденности. Когда он упоминал Трампа, я не начинал возражать: еще не скоро я забуду тот раскол, что вызвали у нас выборы 2016 года. Повторять его я не хотел.
Была еще одна причина, почему я молчал: я чувствовал, что его мнение меняется.
В начале мая журнал «Тайм» сообщил, что президент берет себе два шарика мороженого на ужинах в Белом Доме, а гостям подает только по одному. Отец в тот же день прочел, что Трамп уволил директора ФБР Джеймса Коми – маловероятное соседство новостей, которое вызвало краткое и нехарактерно раздраженное замечание отца о его давнем знакомце, ныне лидере свободного мира.
– Отчего он такой мелочный? – спросил отец в этот вечер по телефону.
К середине августа, после факельного шествия белых супрематистов в Шарлоттсвиле – и после того, как через три дня президент отказался осудить его организаторов, – лояльность отца, видимо, покачнулась. Ежедневные каскады оскорблений и вранья, глупая недоброжелательность, неустанные действия, чтобы обратить на себя внимание, – все это перестало забавлять. Ранее отец бывал склонен видеть в этой дисфункции определенный вызов, бойцовскую дерзость. Но сейчас, когда Трамп в Шарлоттсвиле брал под защиту «хороших людей на обеих сторонах», отец не мог скрыть неверия. Через неделю, когда из-за этого скандала слетел Стив Бэннон, отец сказал просто: «Вот это хорошо. Может, сейчас Дональд сможет наконец делом заняться».
Но в сентябре, во время поездки домой на уикенд, когда я смотрел сводку новостей с нарезкой из президентских выступлений этого дня в Алабаме, когда разнузданной орущей толпе он обещал, что построит для этих людей «большую красивую стену»…
Отец, мариновавший стейк на кухне в пределах слышимости, в перерыве на рекламу повернулся ко мне и сказал:
– Хорошо бы он перестал говорить об этой стене. – Я кивнул, но ничего не сказал. Отец продолжал: – Потому что какой в ней смысл? Стена никого не удержит снаружи, под нее просто можно подкопаться. Мы так делали в детстве.
– Ты подкапывался под стены, когда был мальчишкой?
– В деревне. Когда мать запирала нас с сестрами в комнате, пока не начнем ее умолять. Я выкопал дыру, и мы могли уходить и возвращаться. А она так и не узнала…
– Пап, я не думаю, что тут цель – не пустить людей внутрь.
– А в чем же?
– Дать им, на чем зафиксировать внимание. Классический прием повествователя: видимая, ощутимая цель. Вот тогда публика начинает болеть за героя.
– Ощутимая?
– У всех хороших историй – одна и та же форма. Начало устанавливает цель, чем ощутимее, тем лучше. В середине мы смотрим, как идет бой за продвижение к этой цели. Конец – это то, что случается, когда цель достигнута или когда движение к ней потерпело крах. Вот что я постоянно говорю на лекциях: чем дольше середина, тем лучше история. Середина – это когда мы все еще не знаем, чем кончилось. Вот тогда нас больше всего интересует, что происходит. И как можно дольше удерживать внимание публики к погоне за целью без развязки этой погони – вот это и есть мастерство.
– Так что, быть может, стена ему и вовсе не нужна?
– Меня бы это не удивило. Пока стены нет – у него есть противник. Люди, которые мешают ее построить.
– Это как игра, – сказал он.
– Игра?
– Ну, матч какой-нибудь. Больше всего тебя захватывает, когда ты смотришь, еще не зная, кто выиграет.
– В этом вполне может быть смысл.
– Ничего себе шуточка, – сказал он, возвращаясь к своей миске с маринадом.
Но лишь в тот вечер, когда мы вернулись из Воневока, отец наконец признал, что его чувства к Трампу изменились. Он признался, что не узнает человека, с которым был знаком четверть века тому назад. Может быть, давление и критика, которых у любого президента есть весомые причины ожидать, усилили в нем то, что было искаженным, плохо подготовленным и уязвимым. Может быть, правда, что в конечном счете он не был скроен для этой работы, и теперь из-за этого страдает страна. Отец свернул крышку последней бутылке пива, купленной нами в «Квик марте», глотнул, помолчал. Потом наконец вернулся во внешний мир и просто сказал:
– Трамп был большой ошибкой.
* * *
Султана я не видел уже лет пять, если не дольше. С той поры он обрел веру, что сделало его объектом довольно ощутимых насмешек со стороны отца – по крайней мере, так я понимал всегда, когда слышал, как отец говорит с ним по телефону. Разговаривали они так много и так регулярно, что я могу лишь воображать, как утомили Султана эти постоянные шпильки. Видимо, Султан выдавал не меньше, чем получал, но все равно я не понимал, зачем он это терпит.
На следующий день, в субботу, оказавшуюся еще и днем моего рождения, мы с отцом приехали в аэропорт и ждали в ресторанном дворике, пока самолет Султана приземлится. В какой-то момент отец вышел позвонить по телефону – по крайней мере, так он объявил с некоторой официальностью, большей чем обычно или необходимо. Все это разъяснилось, когда через десять минут он вернулся с подарками: свитером с эмблемой «Грин-Бэй Пэкерз» и шоколадным круассаном.
– Еще я хотел тебе книгу купить какую-нибудь, но не мог сообразить, какие тексты ты еще читаешь.
– Свитер отличный, пап.
– У тебя же свитера нет?
– Нет.
– И я знаю, что ты шоколадные круассаны любишь.
– Ну, да, на завтрак.
– Можешь его съесть завтра.
– И еще приятно знать заранее, что будет на завтрак.
Отец пожал плечами.
– Вот он, – сказал он, поглядев на стойку с телевизорами над нами.
– Прилетел его самолет?
– Я имел в виду Дэйва, но да. Похоже, только приземлился. – Ряды голубых экранов показывали прилеты и вылеты, еще на каком-то был Дэвид Леттерман в качестве гостя какой-то дневной передачи в Бэрбанке. – Не знаю я насчет этой бороды. Рад, что твоя мать такого не видела.
– Ага. Я точно уверен, что она не села бы в самолет вместе с бородатым.
– Ее бы это возмутило. – Смешок отца сменился заряженным молчанием. Я понимал, что он вспоминает ее, и подумал, что почти вижу ее образ у него в глазах. Он улыбнулся: – Как когда она позвонила его врачу…
– Чьему врачу?
– Врачу Леттермана. Она тебе не рассказывала? Когда ему пять шунтов ставили? Это было где-то, кажется, лет двадцать назад.
– Кажется, я помню, как ему делали шунты, но вот чтобы она звонила…
– Она без всякого стеснения позвонила в интенсивную терапию пресвитерианской больницы Нью-Йорка. Притворилась, что она врач из его команды. И спросила у меня точные слова, которые бы я сказал, звоня по междугородней, чтобы узнать новости о пациенте.
– Ты шутишь!
– «Это говорит доктор Ахтар, мне нужна сводка о состоянии мистера Леттермана», – изобразил он ее голос. – Твоя мать умела быть обаятельной, если хотела. Фамилию одного из врачей она нашла в газете. И прямо попросила его к телефону.
– И?
– «Да, конечно, доктор Ахтар. Мы передадим ваше сообщение немедленно». Очень уважительно. И через пятнадцать минут звонит телефон – один из специалистов Леттермана. И он пять минут проходит с ней по процедуре, идущей в операционной. Где начали, где закончили. В каком он состоянии сейчас. Я слушал по телефону в кухне и старался не смеяться, – сказал он, смеясь теперь. – Она правда тебе не рассказывала?
Я покачал головой,
– Давид Леттерман.
– Он и эта полька. Вот что ее поддерживало до самого конца. – Он замолчал, правой рукой нашел сердце и скривился, рассеянно потирая грудь. А потом вдруг оказался на ногах. – Пойдем к выдаче багажа, так мы его точно не пропустим.
Мы спустились вниз, и вскоре из выхода показался Султан в развевающемся светло-коричневом шальваркамизе. На плечо у него была накинута шаль, а на голове – плоская серовато-белая тюбетейка.
В ту же секунду отец насмешливым тоном объявил на пенджабском:
– А вот и он в своей лепешке.
Султан чуть пригасил сияющую улыбку:
– Очень, очень смешно.
Акцент у него и близко не был так силен, как тот, что я в детстве слышал у иммигрантов отцовского поколения из южной Азии.
– Я тоже люблю такос, йаар. Но зачем их на голову надевать?
– Папа…
– Что такое?
– Это оскорбительно.
Султан остановил меня:
– Ерунда это, бета. По сравнению с тем, к чему я привык. – Он обнял отца. – Я тоже очень рад тебя видеть, Сикандер.
Потом он и меня привлек в то же объятие.
– Я слышал, у тебя день рождения?
– Ну, у каждого из нас он есть.
– У меня для тебя есть кое-что. Но в сумке. Так что отдам тебе, когда приедем домой…
Он сбросил вес с тех пор, как я его последний раз видел, – примерно восемьдесят фунтов, сказал он мне позже, результат ушитого желудка, и это видно было по складкам обвисшей кожи под подбородком и вдоль шеи. Мне всегда казалось, что он немножко похож на морского льва: глаза на лице чуть ниже обычного, курносый нос и плоская верхняя губа выступают вперед. От похудевших щек лицо сузилось и уже не имело того прежнего благодушного вида.
– Дядя, это совершенно необязательно.
– Но мне хотелось.
Позади нас ехала лента транспортера, на нее сыпались чемоданы из люка.
– Который твой? – спросил отец.
– Коричневая сумка, – ответил Султан.
– Но не этот же дурацкий «Луи Виттон»?
– Именно, Сикандер. Вот этот дурацкий «виттон». – Султан повернулся ко мне, подмигнул. – Очень уж он мне нравится.
Они подошли к краю транспортера, Султан хлопнул отца по спине. С обеих сторон я чувствовал направленные на нас недоверчивые взгляды белых: пожилая пара слева от меня, семья помоложе из четырех человек справа. Эти взгляды показывали не только афронт от нашей темнокожей радости, но еще, и даже острее, ее очевиднейшую неуместность. Как такое может быть? – будто спрашивали их лица. Как возможно, чтобы люди подобного нам вида не были абсолютно загноблены их неослабевающим подозрением?
Я стал сердито на них смотреть, пока они не отвернулись все, кроме детей.
Когда подъехала сумка Султана, отец ее взял и мы пошли к выходу, к машине. По дороге домой Султан нам рассказал о пассажирке, которая сидела поначалу в самолете рядом с ним – пожилая женщина с терьерчиком для эмоциональной поддержки. Она поинтересовалась, не «мусальманин» ли он (он сказал, что да), и она, предположив, что он захочет пересесть из-за собаки, извинилась, что вынуждает его менять место. Для нее неожиданностью было, что Султан ничего против собак не имеет и пересаживаться ему не нужно, после чего уже она попросила, чтобы ее пересадили. Султана, видимо, развеселил этот эпизод, когда он передавал извинение, высказанное пассажиром, занявшим ее место, – тоже пожилым и тоже белым, – которое содержало, в частности, замечание о неудачном направлении, которое взяла страна под руководством нашего «главнокомандующего орангутанга». Когда Султан передавал это оскорбление, он глянул на отца, ожидая реакции. Если таковая и была, отец ее никак не проявил.
Когда мы добрались домой, настало время вечерней молитвы. Султан спросил, найдется ли у нас для него молитвенный коврик. Если нет, сойдет и чистое полотенце. Я пошел перерывать дом. В комнате родителей все еще лежал мамин черный с красным коврик, – выданный ее родителями накануне переезда в Новый Свет, – с загнутым левым верхним углом, означающий прерванную последнюю молитву, которую она собиралась вернуться и завершить, но уже этого не сделала. Отец после ее смерти этот коврик не трогал. Мы оба избегали трогать ее вещи уже больше двух с половиной лет. Ее шкафы все еще были полны, подзеркальник в главной ванной тоже, и даже стеклянный стаканчик все еще стоял на тумбочке. Пробормотав извинение воображаемому призраку матери, я сложил коврик, отнес Султану и показал, в какой стороне Мекка. Задержавшись в коридоре за дверью, я видел, как он опустил голову, поклонился, затем простерся на коврике, и губы его беззвучно зашевелились, повторяя ритуальные строчки. Овладевшее мной ощущение покоя трудно было бы не заметить. Прошло лет двадцать, как я в последний раз молился по-мусульмански. Может быть, подумал я, пришло время опять попытаться.
Вернувшись в кухню, я увидел, что отец возится с коктейльным набором, отмеряет вермут мерным стаканчиком и выливает в шейкер.
– Что это ты делаешь? – спросил я.
– «Мартини», – ответил он с плутоватой улыбкой.
– С каких это пор ты пьешь «мартини»?
– Я его не пью. Но он любит этот коктейль.
– Дядя Султан?
– Впервые я попробовал «мартини» как раз с ним, – сказал он, завинчивая крышку шейкера. – Тогда он был мартиниевый наркоман. Посмотрим, насколько серьезно этот новоявленный святоша относится к собственной чуши.
И он начал взбалтывать смесь.
К моему удивлению, Султан не отказался от стакана, который отец ему предложил, когда дядя вышел в кухню после своих молитв, – хотя только попробовать. Поднеся стакан с широким краем к губам, он сделал глоток.
– Вермута слишком много, – сказал он, поморщившись.
– Точно по рецепту, – ответил отец.
– Может, вермут какой-то не такой.
Отец взял стакан и тоже попробовал.
– Мне нравится, – сказал он. – Но я тебе сделаю другой, если хочешь.
– Сделай себе, Сикандер, если хочешь. Даже на тот маловероятный случай, что ты сможешь его сделать как надо, – в чем я сомневаюсь, – мне это неинтересно. – Султан обернулся ко мне: – Пойдем, бета. Вручу тебе твой подарок.
Наверху, в комнате для гостей, он достал из своей «виттоновской» сумки книгу в подарочной обертке и вручил мне.
– Не маленькая, – сказал я, взвешивая ее на руках.
– Надеюсь, что у тебя еще такой нет.
Я разорвал обертку. Это было старое издание «Маснави» Руми[37]37
Большая поэма, написанная персидским поэтом-суфием Мавланой Джалаладдин Мухамма́д Балхи, также известная как «Персидский Коран».
[Закрыть].
– Нет. Я всегда думал, что надо бы мне ее прочитать.
– Вот это я и подумал, когда увидел твою пьесу. Ту, что в Омахе ставили.
– И ты подумал, что мне надо прочитать «Маснави»?
– Ты там в одном месте над ним смеешься, и я подумал: «Он не знает Руми, потому что если бы знал, то не захотел бы над ним смеяться…»
– Я не над Руми смеюсь. Я смеюсь над тем человеком, который думает, будто что-то знает об исламе, потому что читает Руми.
– Но всякий, кто читает Руми, действительно что-то знает об исламе, бета. Что-то хорошее, что-то важное. Для меня эта книга – мой Коран. – Он стал разбирать сумку, вынимая носки, белье, бритвенный прибор. – Ты только не пойми меня неправильно, твоя пьеса мне понравилась. Она чудесная, веселая, острая. Но местами чуть срывается на крик, понимаешь?



























