444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Айяд Ахтар » Элегии родины » Текст книги (страница 15)
Элегии родины
  • Текст добавлен: 8 ноября 2026, 10:30

Текст книги "Элегии родины"


Автор книги: Айяд Ахтар



сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 21 страниц)

В последующие месяцы я регулярно открывал ее профиль на Фейсбуке и прокручивал десятки загруженных снимков из ее жизни дома в Хьюстоне после обручения. На каждой она была с этим кольцом, улыбалась на фоне знакомых мне декораций: парк за углом от ее дома, где мы когда-то вместе выгуливали Такера, кафе-суши в Монтроузе, которое ей нравилось, и даже снимок ее специалистки по эпиляции в бразильском спа, держащей ее палец с кольцом, и рот приоткрыт в претенциозном благоговении. Потом я стал находить фотографии первого приезда ее будущего мужа в Хьюстон, семейной поездки в Галерею и музей «Менил коллекшн». Еще один фотосет запечатлел ее отца за увлеченным разговором с будущим зятем, когда оба склонились над тарелками с чем-то вроде лапши рамен. Альбом был озаглавлен «Наши мужчины».

И настал день, когда я как-то, устав добиваться прогресса в своей работе за письменным столом, щелкнул ее имя, чтобы открыть ее профиль. На экран выскочил лишь маленький квадратик фотографии и рядом – небольшая кнопка, по которой я мог щелкнуть, чтобы предложить добавиться в друзья. Прошли месяцы, но в конце концов у нее все-таки дошли руки, чтобы вычеркнуть меня из списка.

VII. О Поттерсвиле

Вот что запомните, мистер Поттер: вот этот плебс, о котором вы говорите, – эти люди в нашем общество в основном только и делают что работают, платят, живут и умирают. Ну так разве это слишком много – чтобы они работали, платили, жили и умирали в паре приличных комнат с ванной?

Джордж Бэйли, «Эта замечательная жизнь»

Майка Джейкобса – голливудского агента с некоторой известностью, – я знаю уже почти пятнадцать лет, и его политические взгляды вечно ставят меня в тупик. Майк черный, но он не голосовал за Обаму ни восьмом году, ни в двенадцатом. Как он сам сформулировал, он всегда видел в кандидате (впоследствии президенте) Обаме цветного, чья личность расколота уступками белому большинству – к которому, конечно, принадлежала мать Обамы, – уступками, которые, как считал Майк, повредили его способности осознавать, кто он такой – чернокожий человек в Америке. Когда Обама выиграл первые выборы, Майк предсказывал, что президентом он будет неэффективным и, что важнее – по крайней мере для Майка, – страшным заступником черных в этой стране[30]30
  Здесь и далее я буду следовать примеру Майка и не буду использовать термин «афроамериканцы» (Прим. авт.)


[Закрыть]
. (В первые шесть лет президентства Обамы прогноз Майка сложно было бы оспорить). В восьмом году Майк голосовал бы за Мак-Кейна, если бы не пристегнутая к нему Сара Пэйлин; он тогда оставил свой бюллетень пустым. В двенадцатом он голосовал за Ромни. Я не мог найти разумного объяснения, как Майк сочетает свою приверженность политике республиканцев с тем рвением, с которым защищает черное население страны, хотя сам он это объясняет с помощью некоторых вариаций обычных республиканских разговоров о налогах, самостоятельности и необходимости научиться самому за себя постоять.

Я к этому позже еще вернусь.

Майк вырос в Алабаме среди бедняков. (Его отец был адвокатом, и хотя его семья богатой не была до позднего отрочества Майка, так бедна, как соседские, она тоже не была). В детстве Майк собственными глазами видел замкнутый круг зависимости и бессильной злобы, порождаемый халявой. Самой серьезной трудностью, с которой сталкиваются черные американцы, считает Майк, это то, что само устройство этой страны предназначено не давать им подняться. Чтобы это изменить, черные американцы не просто должны признать этот факт – большинство о нем знают, – они должны также изменить способ мышления о самих себе и своей жизни в свете всего этого. Сейчас я буду его цитировать, потому что слишком много окажется поставлено на карту, если мой пересказ будет неверен:

«Ненавижу это наше свойство – всегда ждать, чтобы кто-нибудь нас спас, все исправил, дал нам какую-то свободу, потому что мы этого заслуживаем. Конечно, мы через многое прошли, и это действительно трудно – быть “нами”. Этого я не отрицаю. Но они не станут менять эту страну ради нас. Мы должны сделать это сами».

Это он мне говорил за тостом с яйцом пашот и авокадо в отеле «Стандарт» в центре Лос-Анджелеса. Я приехал в Голливуд на «деловые встречи» через несколько месяцев после получения «Пулитцера» в тринадцатом году. Студии тогда завалили меня предложениями написать какой-нибудь вариант одной и той же истории, в которой «хороший» мусульманин сотрудничает с правоохранительными органами (или в них работает) и раскрывает и выкорчевывает мусульманина «плохого», и каждую подавали мне как очередную необходимую коррективу к поп-культуре. У некоторых этих проектов уже были сценарии, и шли поиски писателя, чтобы придать им «подлинного лоска», другим нужен был писатель, чтобы одеть плотью эти кости из пластика. Майка я знал с тех пор, когда он был моим соседом в Нью-Йорке, молодой юрист-налоговик в фирме, которая занималась также вопросами права в индустрии развлечений. Он почти сразу понял, что хочет быть агентом, и не прошло много времени, как он им стал. Мы все эти годы поддерживали контакт, так что я пришел просить у него совета: мне не хотелось писать никаких этих дурацких историй, которые мне предлагали, но не было ли способа направить это внезапное внимание в более продуктивное русло?

Майк появился у ресторана с опозданием на несколько минут в сверкающем коричневом «мазератти», сверкнул на солнце свежевыбритой головой, вылезая с водительского сиденья. Я сидел в кабинке у окна с хорошим видом на парковку, и видел, как он вложил чаевые в ладонь молодого черного парковщика и двинулся дальше, а я заметил удивление парковщика от, видимо, щедрых чаевых.

Майк вошел в зал, весело приветствовав женщин, стоящих на посту хостесс; о его жизнерадостном появлении объявил веселый перестук кожаных подошв дорогих туфель. Мы обнялись, он сел, вытащил изо рта жвачку и заткнул ее в салфетку. Предупредил, что времени у него мало. Один из самых важных его клиентов, бывший звездный ребенок, наконец прорвавшийся на взрослый небосклон, узнал, что его партнерше по ключевой сцене выдали пистолет побольше, и просто ушел из фильма. Оный клиент ходил в самоволке уже три дня, и Майк только сегодня узнал об обстоятельствах: роскошные апартаменты на Голливудских холмах, набитые шлюхами, коксом и «виагрой» в количествах больших, чем можно употребить. Через пару часов Майк должен его забрать, чтобы вернуть на съемки.

Я не стану вдаваться в подробности нашей встречи в то утро, потому что это не та история, которую я хочу рассказать, – а рассказать я хочу не историю Майка и не свою: рассказ будет об определенном и редко упоминаемом сдвиге в экономической политике нашей страны, о котором я не догадывался, пока Майк не объяснил мне его где-то через три года после этого завтрака в Лос-Анджелесе, весной 2016-го, когда Дональд Трамп мотался по стране, сея хаос в первых рядах республиканцев, и когда Майк верно предсказал, что он и будет нашим следующим президентом. Но перед тем, как я к этому перейду, осталось еще кое-что прояснить:

В то утро тринадцатого года он мне рассказал кое-что о Голливуде, что помогло мне как-то разобраться в этом городе и в его продуктах: киноиндустрия была основана нью-йоркскими семьями из Швейного квартала и все еще несет на себе отпечаток модного бизнеса: внимание к внешности, а не сути, страх не среагировать на последние веяния, подхалимаж, апатия и социальное отчаяние, а главное – постоянные перевороты. Карьеры тут как ткани последней моды, покупаемые штуками или ярдами, – к ним прикладывают шаблоны нарративов, кроят и выбрасывают, как только публике они надоедят. Новизна, эфемерность, одноразовость, массовость производства – для этого города врожденные и постоянные ценности, и совет Майка в это утро состоял в том, чтобы я посмотрел на интерес студии ко мне через призму этого знания: все, что интересует сейчас Голливуд, – это моя принадлежность к исламу, что бы кто бы у них там ни говорил. Я – модный принт на грубой ткани, которая разлетится как горячие пирожки, если только кто-нибудь сообразит, как придать этой ткани такую форму, чтобы народ хотя бы примерил.

– Если ты дашь им, что они хотят, – посоветовал Майк, – то станешь «тем самым человеком». Они все его ищут. Но если ты не хочешь играть в эту игру – а я так понимаю, что не хочешь, – то ты, наверняка, зря теряешь время.

И еще одно он мне сказал в то утро: город этот еврейский. Даже неевреи тут приспособили себя к обычаям бизнеса, который основали евреи и где евреи до сих пор поумнее и поопытнее всех прочих. И это, сказал он, то, что ему по-настоящему в Голливуде нравится.

– Тут не то что с ВАСПами. Здесь ты знаешь, какие у тебя с кем отношения.

Но он же и предупредил, что меня, как мусульманина, могут счесть врагом.

– Тут сыграй на опережение, – предложил он. – Найди способ дать им знать, что ты не против них.

– Против них?

– Ну, да. Не против того, за что они стоят.

– То есть…

– Ага. Израиль и все такое прочее.

– Майк…

– Бро, не щетинься. Я просто тебе говорю как есть.

– Я не против того, за что они стоят. Мои любимые писатели все евреи. Я учился по Филиппу Роту и Артуру Миллеру лет с тринадцати.

– И отлично, – сказал он, растянув губы в полуулыбке. – Ну вот и сделай так, чтобы они об этом узнали. И будет у тебя все хорошо.

Это было совершенно типично для Майка Джейкобса – едкая и благожелательная прямота, заряженный расовый взгляд, подаваемый без обсуждений или оправданий. Своим, как он сам иногда это называл, «жизнерадостным пессимизмом» он был обязан своему отцу Джерри, тоже юристу, огромная тень которого витала над всей жизнью Майка. Джерри Джейкобс бросил карьеру в Вашингтоне и увез семью обратно в Опелику, штат Алабама, где поколения Джейкобсов жили больше века. Это был примечательный выбор, если учесть, какой был старт: прямо на выходе из школы права Джерри получил место клерка у Споттсвуда Робинсона в Апелляционном суде США округа Колумбия – наивысшего апелляционного суда в стране. Спокойный и мягкий «Споттс» Робинсон был тогда легендой – первый юрист, выступавший по делу «Браун против школьного совета», после – первый черный судья, назначенный в Апелляционный суд по округу Колумбия. Быть в те времена (восьмидесятые годы) клерком у Робинсона – это было невероятное, не имеющее себе равных начало карьеры для молодого черного юриста вроде отца Майка. Но профессиональные перспективы, как бы они ни были заманчивы, не смогли, в конце концов, заставить Джерри закрыть глаза на то, что формировалось тогда в округе Колумбия, на возникновение новой идеологической схемы, которая, как он предвидел, повредит черным американцам сильнее, чем кто бы то ни было осознавал. Так что Джерри отступил из столицы страны в Опелику, где вступил в местную юридическую фирму, работал в городском совете и был, в конце концов, избран в палату представителей штата Алабама. С Джерри я виделся лишь однажды, когда он и мать Майка посещали Нью-Йорк в конце девяностых. Жилистый лысеющий мужчина с высоким голосом и картинными усами. Сразу становилось ясно, как многим обязан Майк этому человеку – активная жизнерадостность, веселые физические ритмы. И даже едва заметные следы глубокой усталости от мира, которые я угадывал в рассеянных паузах и полуулыбках Майка. Через многие годы Майк мимоходом заметил, что любимым актером его отца был Джимми Стюарт, а любимым фильмом – «Эта замечательная жизнь», и мне показалось, что я обнаружил, наконец, источник этого напряженного, высокооктанового обаяния, врожденного у отца и сына, этой своеобразной, намеренно мальчишеской манеры, лишь частично маскирующей идущую в глубине души борьбу с разочарованием. Этот сплав эмоций знаком каждому, кто знает героев Стюарта, всех этих персонажей, чья проигранная битва с темными истинами Америки оставила им то или иное духовное увечье.

Жизнерадостный пессимизм или усталый идеализм – выберите сами.

* * *

Трудно теперь, с расстояния более чем в два года – это я пишу летом 2018-го – вспомнить, насколько невероятным на самом деле ощущалось возвышение Трампа в тот момент, когда оно происходило. Перед тем, как он обеспечил свое выдвижение, в июле 2016-го, и даже в начале марта того же года, несуразность Трампа, его грубейшее пренебрежение любыми из принятых правил взаимодействия, его невежество во всех вопросах, его намеренная грубость и вульгарность, постоянный поток его презрительных оскорблений – все это, казалось, плохо говорило о его реальных конечных шансах.

Много раз повторяли банальность, что Трамп из-за своей вспыльчивости был неизбежным ходячим промахом. Но к апрелю стало ясно, что все промахи Трампа только раздувают ряды его сторонников. В последующие недели во время праймериз Трамп сокрушал своих противников сперва в Нью-Йорке, потом в Пенсильвании, в каковой момент его путь к всеобщим выборам – и его катастрофическому проигрышу Хиллари Клинтон – казался практически гарантированным.

Майк был в Нью-Йорке по делам в начале мая 2016-го, через неделю после итогов в Пенсильвании. Мы встретились, чтобы выпить, в «Ред рустере» в Гарлеме – популярное место с лучшей кухней черных американцев на Ленокс-Авеню, владелец и управляющий Маркус Сэмюэльссон – шведский повар эфиопского разлива. Накануне здесь ужинал Билл Клинтон – ужин устраивала компания менеджеров хедж-фондов, и персонал ресторана все еще был под впечатлением от этого визита. Клинтон заходил на кухню пообщаться с уборщиками посуды и поварами, – похвастался нам бармен, наливая мартини. Он восхищался политическим искусством этого человека и сетовал на полную необаятельность Хиллари. Когда бармен отошел и уже не мог нас слышать, Майк объявил мне, что следующим нашим президентом будет Трамп.

Я рассмеялся:

– Ты шутишь, да?

– Даже не думал.

– Ты правда думаешь, что он победит?

– Думаю.

– Почему?

Он задумался на минутку: для него это явно была не просто непринужденная болтовня.

– Давай сядем за стол, – предложил он, – Я есть хочу. А разговор этот не быстрый.

* * *

Мне стыдно признаться, как мало я знал о Роберте Борке до того вечера в «Ред рустере». В то время, когда отец Майка работал клерком у Споттса Робинсона, Борк был одним из судей, что уже сидели в суде округа Колумбия. Это было за три года до того, как Рейган номинировал его в Верховный суд в восемьдесят седьмом, в год печально знаменитых сенатских слушаний, во время которых кандидатура судьи была отвергнута; слушаний столь враждебно-злобных, что в популярном дискурсе имя Борка стало синонимом любой срежиссированной политической атаки на чью-либо карьеру или номинацию. Я смутно помню поднявшийся тогда шум, но не могу вспомнить, чтобы хоть как-то понимал, про что это все. (Мне тогда было пятнадцать). Позже, в колледже, меня учили, что в Америке Борка женщинам пришлось бы делать подпольные аборты, черные сидели бы за сегрегированными обеденными столами, безбашенная полиция могла бы выбивать двери граждан в ночных налетах, детям в школах нельзя было бы преподавать теорию эволюции, писатели и художники подвергались бы цензуре по малейшему капризу правительства, а двери федеральных судов были бы закрыты для миллионов граждан.

Эта цитата – из атаки Теда Кеннеди на Борка во время слушаний восемьдесят седьмого года, характеристика, которая вылепила образ Борка для целого поколения, характеристика консервативной идеологии, вынюхивавшей декаданс в музыке Диксиленда и детективных романах, чье представление о здоровом обществе похоже было на горячечный бред реакционера, и чье поражение на этих слушаниях рассматривалось как признак решительной победы прогрессивных идей Америки.

И все это было неудачным и уводящим в сторону упрощением.

Реальное влияние Борка на американскую жизнь имело бы мало общего с его реакционными культурными и политическими взглядами. Борк и его идеи фундаментально переформировали бы нашу страну так, как это сделал бы сторонник антимонопольной идеологии, считающий, что единственным существенным ограничением на мощь корпорации должна быть угроза конкуренции со стороны других корпораций, и что выгода потребителя должна быть единственной мерой, определяющей, есть ли у правительства причина для вмешательства. Его концепция, что коллективная польза определяется единственно выгодой потребителя, оказалась бы необходимой смазкой во всемирно-историческом переходе к той форме капитализма свободного рынка, что поглотила планету. Назвать его консерватором – значит упустить из виду этот момент. В его антимонопольных взглядах не было ничего консервативного, – по крайней мере в любом традиционном смысле слова «консервативный». Борк, наряду с такими экономистами, как Ф. А. Хайек, Милтон Фридман и Джеймс Бьюкенен – фигуры, чьи работы я никогда не изучал и даже не читал до того вечера в Гарлеме – стояли не за консервацию традиционных структур, а за освобождение от них, они хотели убрать все реальные сдержки частного предпринимательства, и они верили, вопреки не только здравому смыслу, но и теореме Геделя, что на Рынок можно положиться в том смысле, что он сам отрегулирует свои аберрации и идиосинкразии. Иными словами, как бы сильно Борк и ему подобные ни нападали на личные свободы в сфере общественного, они определенно были слегка «ку-ку» насчет самых отвязных, ничем не стесненных форм индивидуализма в сфере частного. Я действительно пришел к мысли, что главный политический парадокс нашего времени состоит в том, что так называемые консерваторы прошлого полустолетия не стремились сохранить почти ничего из того, что унаследовали их сообщества, а напротив – старались эти сообщества переделать, причем с энтузиазмом, достойным презираемых ими левых революционеров.

За курятиной «Хот хани ярдберд» и говядиной «Обама шорт риб» Майк объяснил мне, что конкретно понял его отец об Америке за время работы клерком в апелляционном суде в такой близости от Борка в зените рейгановских лет. Даже тогда, в середине восьмидесятых, политическая культура столицы все еще подразумевала джентльменское взаимодействие: споры сторон перед присяжными или Сенатом откладывались в сторону, когда наступало время мартини и устриц в «Оксидентале» или «Олд эббит гриль». Во время одной из таких встреч в Джорджтауне Борк оказался рядом с молодым черным юристом, которого видел в команде судьи Робинсона. За ланчем они вели оживленный разговор. Майк сказал, что его отец в тот вечер увидел в Борке человека гораздо более контактного, чем ожидал, зная высокомерную манеру этого человека в суде. На Борка тоже произвел впечатление молодой клерк, и в тот вечер между ними установилась дружеская близость, которая, продолжая крепнуть в следующие недели и месяцы, заставила босса Джерри, Споттса Робинсона, почувствовать себя более чем слегка неуютно.

Споттс и Борк были в жутких контрах еще с тех пор, как у них разошлись мнения по делу «Дронненберг против Зеха». Весной 1981 года Джеймс Дронненберг, двадцатисемилетний унтер-офицер флота, был пойман на участии в «гомосексуальных половых актах» в казармах флота и почетно демобилизован. Он подал иск, утверждая, что увольнение нарушило его конституционные права. Дело своим путем дошло до апелляционного суда, где Борк проголосовал вместе с большинством поддержать решение флотского командования наказать молодого гея. Робинсон написал сердитое особое мнение, которое спровоцировало пренебрежительную личную отповедь в решении большинства, написанном Борком. Отношения между этими двумя судьями никогда не были особо теплыми, но после «Дронненберга» они вообще едва ли не перестали разговаривать. Раздраженный интересом Борка к своему клерку, Споттс посоветовал Джерри быть поосторожнее: начальственное поведение Борка по отношению к черным апеллянтам и солиситорам было явным признаком расизма, а значит, в отношении к Джерри у него имелся какой-то скрытый мотив.

Тем временем Борк представил Джерри кое-кому в Белом Доме, а пара последовавших обедов привела к короткой аудиенции у самого Гиппера[31]31
  Это прозвище Рональд Рейган получил после того, как сыграл знаменитого футболиста Джорджа Гиппера в биографической ленте «Ньют Рокни – настоящий американец» (1940).


[Закрыть]
. Хотя об этом никогда не говорили явно, Джерри сообразил, что в том, что касается дерегуляционных инициатив, администрация нуждается в поддержке черных. В частности, черные бизнесы по всей стране начали организовываться против рейгановской антимонопольной политики. Это была эпоха легких денег, слияния и поглощения бушевали вовсю. Все увеличивающиеся компании заглатывали доли рынка, вышвыривая малые бизнесы за дверь, обещая снижение цен ради компенсации хаоса, ворвавшегося на все главные улицы американских городов. В любой более ранний период истории страны федеральное правительство никогда бы не допустило осуществления столь неприкрытого корпоративного грабежа: в конце шестидесятых даже потенциальные восемь процентов доли рынка стали для судов причиной блокировать слияние двух сетей продуктовых магазинов в Лос-Анджелесе. Судьи открыто встали на сторону тех, кому предстояло потерять работу или бизнес – даже пусть слияние сетей могло привести к снижению цен для потребителя. Борк покончил с таким образом мыслей. В 1978 году он опубликовал «Антимонопольный парадокс» – книгу, полностью перевернувшую наше видение корпоративной конкуренции и выгоды потребителя, книгу, ставшую самой цитируемой по этой теме в американской истории. В годы до попадания в суд округа Колумбия, когда он преподавал в школе права Йельского университета и работал в департаменте юстиции при Никсоне, Борк обучал и продвигал поколение последователей, которые формировали общественное мнение Америки с судейской скамьи, в национальной экономической прессе и в советах корпораций. Постепенно выгода потребителя стала доминирующим показателем общего блага, и эта выгода полностью определялась низшей из возможных ценой. Размер компании более не означал потенциального злоупотребления властью, а только возможность, потому что чем ты больше, чем больше у тебя власти над поставщиками и работниками, тем шире твои возможности безнаказанно срезать стоимость, а это означает сбережение денег потребителя. Консолидация началась с продуктовых магазинов[32]32
  Только при этом новом режиме стали возможны компании вроде «Волмарта», завладевшего контролем более пятидесяти процентов всех продаж продуктов в более чем сорока столичных областях к 2015 году – по контрасту с жалкими восемью процентами рынка, что было сочтено антиконкурентным судами конца шестидесятых; или «Амазона», который, продавая книги ниже себестоимости, сперва ударил чугунным шаром по издательскому миру, а потом с помощью той же бизнес-модели выжженной земли попытался сокрушить и оффлайновую розницу. (Прим. авт.)


[Закрыть]
и других розничных заведений, а после распространилась на банки и страховые компании, железные дороги, грузовые перевозки и авиалинии. (Конечно, через пару десятков лет этот процесс достиг кульминации в росте компаний до почти богоподобных масштабов, торговцев людским вниманием и данными, чьи цифровые технологии и алгоритмы стали руководить самой нашей познавательной деятельностью).

Шкала сотрясений, доля рынка, уклонение от ответственности перед общественностью и работниками – все это стало возможным – нет, желательным – из-за так называемой «выгоды потребителя». Но если послушать, как об этом рассказывает Майк, то в середине восьмидесятых черные интеллектуалы и бизнесмены уже задумывались, может ли страна процветать только путем покупок. Это все, что мы представляем собой как американцы? Просто потребители? Наверняка же мы еще и работники, и владельцы, и, может быть, даже граждане. Разве нет необходимости защищать и эти аспекты нашего социального бытия? Может быть, благополучие нации состоит из чего-то большего, чем экономия денег возле кассы?

Тогда в восьмидесятые, говорил Майк, реальное значение новых законов невозможно было игнорировать. Принадлежащие черным банки и страховые компании стали выкупаться холдинговыми компаниями, принадлежащими белым, и поворачиваться спиной к новым черным клиентам. Эти растущие конгломераты принадлежали не местным жителям, местных интересов не имели и совершенно не намеревались обращать внимание на потребности людей, среди которых они не жили, которых не понимали и которых, откровенно говоря, недолюбливали. И привязанный ко всему этому не слишком завуалированный коммерческий расизм такие люди, как судья Споттсвуд Робинсон, забыть не могли: их битвы за гражданские права были обязаны бизнесам, принадлежащим черным, больше, чем многие вообще могут понять. В битве за полноправие ключевую роль играет экономическая независимость: деньги, необходимые для поддержки борьбы, должны откуда-то браться. Черные владельцы продуктовых магазинов финансировали бойкоты автобусов, черные владельцы аптек финансировали «входы в воду» на сегрегированных пляжах, черные владельцы похоронных бюро изымали свои деньги из белых банков, пока с питьевых фонтанчиков и туалетов не исчезли надписи «только для белых».

Из серии деловых встреч, которые случались у молодого Джерри Джейкобса с сотрудниками различных федеральных ведомств и лоббирующих фирм, ему становилось все яснее, зачем он им нужен. Со шрамами поражений, оставшихся с эпохи борьбы за гражданские права, рейгановские республиканцы убедились в преобразующей силе организованного черного протеста и не хотели рисковать. Их тревожила критика, уже циркулирующая среди черной общественности, уже показавшая лживость всех этих разговоров насчет эффективности и блага для потребителя, критика, высказанная еще до Великой Депрессии не кем иным, как У. Э. Б. Дюбуа:

«Предложить конкретному цветному открыть продуктовый или галантерейный магазин или продавать мясо, обувь, кондитерские изделия, книги, сигары, одежду или фрукты в условиях конкуренции с сетевым магазином – это значит предложить ему совершить медленное, но почти неизбежное экономическое самоубийство».

Вербовка черных юристов на службу делу дерегуляции стала высшим приоритетом, и Борк, согласно рассказу Майка, определил его отца как идеального кандидата на эту роль. В восемьдесят шестом Джерри Джейкобсу предложили работу в федеральной торговой комиссии, но к тому времени он флиртовал с рейганистами уже больше года и прекрасно понимал, чего они хотят. В понимании Джерри у них не было иллюзий о будущем; они предвидели вздымающийся прилив расового разнообразия с его экономическими и политическими последствиями и обдумывали свой ответ – утверждение прав собственности белых, концентрация влияния в руках корпораций, гарантирующая, что у власти останутся белые.

Споттс Робинсон терпеливо смотрел, как его молодой клерк постепенно избавляется от своих иллюзий по поводу этих современных наследников партии Линкольна. Споттс говорил, что Честный Эйб наверняка в гробу ворочается: он стольким рисковал, освобождая американских черных от рабства, а теперь такие как Бейкер, Борк и Этуотер используют славное имя его партии, чтобы заковать их обратно в цепи, пусть только финансовые. Когда я только узнал Майка, он пробовал себя в написании сценариев, и в тот вечер в Гарлеме я понял, что его вдохновляет. Его сценарий рассказывал историю молодого черного юриста, которого поманили обещания влияния и богатства, соблазнили войти в некое дело для самообогащения, что привело его к предательству любимого наставника – худощавого и стройного скромного адвоката по гражданским правам со Старого Юга, отлитого по модели Споттсвуда Робинсона. Куда более, чем сюжет – который, по-моему, слишком многим был обязан любому из триллеров Джона Гришэма, – запутана была мораль этой истории, а она, похоже, основывалась на том, что отец Майка узнал о себе в годы работы в Вашингтоне, а может быть, на том, чего отец, по ощущению Майка, так до конца и не усвоил: точка зрения всегда формируется желанием, и если ты своему желанию доверяешь не до конца, то лучше не доверять и той картине мира, которую оно тебе предлагает.

В конце концов Майк стал считать что возвращение отца из столицы в Алабаму было продиктовано чувствами. Хотеть делать то, что правильно, рядом с теми, кого ты любишь, – это, конечно, прекрасно, но с точки зрения Майка лучше отдавать себе отчет в том, что это может в действительности за собой повлечь. Его отец определенно видел, что начинает происходить в Америке, но Майк не уверен, что отец понимал, как мало может сделать с этим один человек, сидящий в адвокатской конторе на Мэйн-стрит в Опелике или даже в законодательном собрании в Монтгомери. Новый политический порядок был в корне меркантилен, сформирован и оплачен наличными, накопленными в кошельках все более и более крупных бизнесов, – и то, что он делал с черными бизнесами, он делал с каждым. Сети и конгломераты разрушали не больше черных бизнесов, чем белых. Ошибка, допущенная отцом Майка, – как начинал понимать это теперь сам Майк, – была в том, что все общество рассматривалось через расовую призму. Сама жизнь на местах была в упадке, потому что доллары утекали из центральных местностей Америки и перераспределялись в точках процветания вдоль урбанизированных побережий. На Юге это резче всего было видно в сельском хозяйстве. Люди – черные, белые, коричневые, – больше не могли прокормиться на своей земле. Корпоративная консолидация вела к непрестанному расширению площадей и все большей автоматизации систем, необходимых для полива и сбора урожая. Да, цены на продукцию падали – но вместе с ними и налогооблагаемая база. Никогда до тех пор не было такого количества столь мизерно оплачиваемых рабочих мест, и в основном их занимали мигранты, которые не возражали получать гроши. Города беднели, а это значит, что беднели и школы. Общественное образование начало сыпаться, а с ним вместе – дороги и мосты. Землевладельцев стало меньше, и они стали давать меньше денег церквям и благотворительным организациям – чье количество также неумолимо сокращалось. Куда ни пойди, видно было, как люди набиваются в огромные коробки сетевых магазинов, чтобы потратить меньше денег на то, на что у них стало меньше денег. Двадцатилетнее снижение возможностей и морального духа в таких местах, как Опелика, Уичито, Грэнд-Рэпидс, Скрэнтон и практически в любом другом городе срединной Америки, определили спад, из которого, казалось (все сильнее и сильнее), возврата не будет.

Росло число самоубийств, росло потребление наркотиков, число случаев депрессии, всеобщий гнев.

И все это было еще до финансового кризиса.

В тот вечер в Гарлеме за полгода до избрания Трампа Майк сказал мне так: он увидел, что происходит не только с черным сообществом, но и самим понятием американского общества. Идеи его отца, его собственная жизнь в Опелике – все это подготовило его к пониманию следствий из выученного в таких курсах как «Теория корпоративного налога» и «Лекции по американскому имущественному праву». Как и Риаз, Майк начал видеть, что нет способа развернуть обратно ту приливную волну, что поднялась в восьмидесятых. Изменились наши идеи. Да, деньги всегда были центральным пунктом в концепции американской жизнеспособности, но сейчас они приобрели власть как наивысшая, определяющая ценность. Они перестали быть всего лишь целью наших трудов, но стали еще и нашим увлечением, нашим хобби. Мы стали обсуждать не сюжет фильма, а его недельный сбор, не средний отбив у бейсболиста, а его бонус при подписании контракта. Рынок просочился в наш язык: мы ищем оптимум и минимизируем риски и беспокоимся о наилучшем способе инвестировать наши активы. Монетизировалось даже избирательное право: истинная политическая власть лежит теперь не в избирательной урне, а в возможности человека выписать чек. Мы теперь прежде всего и главным образом – клиенты, а не граждане, и наша привилегия – покупать. Более не управляемые персонифицированными абстракциями вроде Зевса или Яхве, мы угождаем абстракции материальной: Экономике. Мы страшимся ее настроений, мы благодарны ей за ее дары, мы воздаем за ее воображаемое благополучие ритуалом покупок. Когда Экономике хорошо, мы счастливы, когда Экономика недомогает, роковые предчувствия тут как тут.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю