Текст книги "Затмение (СИ)"

Автор книги: Айя Субботина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)

глава 29

Эван согласился отложить свадьбу из-за траурных церемоний, но только на один день.

Поэтому на нашей церемонии непривычно тихо, и когда мы с великим герцогом рука об руку поднимаемся по дорожке, устеленной пурпурной с золотой вышивкой, лишь служители, приставленные следить за церемонией, бросают нам под ноги зерно и монетки.

– Они просто люди, – говорит Эван, когда выкрик «шлюха!» из толпы заставляет меня вздрогнуть. – Заблуждение – часть их природы.

Хочу сказать, что это и часть моей природы тоже, но на губах словно лежит печать.

Эван думает, что я не знаю, но мои купцы путешествуют по всему миру и в письмах, которые они пишут, много дурных новостей. Где-то началась война за кусок никому не нужной земли, где нет ничего, кроме старых могил и истлевших в прах костей, где-то пожар уничтожил целый город, а вспышка чумы уничтожила все население до последнего младенца. И что соседние короли, с которыми Абер всегда жил в прочном мире, вдруг стали собирать огромные армии.

Я бы хотела заблуждаться, но не могу.

Никто не восхищается моим поистине королевским нарядом: белым шелком и великолепными кружевами, корсетом, вышитым серебром и осколками бриллиантов, накидкой из серебряного соболя. Моя аккуратная корона с осколками горного хрусталя и голубыми бриллиантами создана, чтобы украшать голову законной королевы Трона Луны, но я себя такой совершенно не чувствую. И хоть сейчас стою больше, чем имущество всех крестьян и фермеров Фрибурга, чувствую себя простой дешевой куклой, которую Кудесник завернул в дорогую обертку прежде, чем положить на алтарь своих замыслов.

Не так я представляла свою свадьбу, тем более я видела ее иной, когда там, в моих теперь уже блеклых детских фантазиях, шла к брачным обетам вместе с великим герцогом Россом.

Деревянными губами повторяю слова вслед за служителем, клянусь перед Триединым – какое лицемере! – что буду любить его и всегда смотреть с ним в одну сторону, всегда буду покорной воле царственного мужа. Слова проходят через меня, как тень, не задевая души. Это просто звуки, которые я должна произнести, чтобы фарс под названием «королевская свадьба», наконец, закончился.

После официальной церемонии мы приезжаем в зал, где накрыт настоящий пир, и музыканты встречают наше появление почти торжественным маршем. К счастью, Эван останавливает их взмахом руки и проводит меня к столу, помогая занять место на красивом кресле, застеленном песцовым покрывалом. Наклоняется, чтобы, едва касаясь губами уха, сказать:

– Хотя бы для вида изобрази подобие счастья.

Смотрю на него – и что-то в груди жжет, словно свеча. Я должна ощущать счастье, потому что в глубине души чувствую – сегодня исполнилась моя мечта. Сегодня случилось то, для чего я была рождена. Или создана? Но это все равно, что радоваться последнему дню перед казнью, пусть он хоть трижды обласкан богами.

– Прости, что-то корона немного жмет, – язвлю я.

– Она подогнана как раз по твоей голове, – тем же тоном отвечает Эван и одной интонацией заставляет посмотреть ему в глаза. – И теперь ты сможешь избавиться от нее только вместе с головой.

– Хватит ее пугать! – рявкает у меня за спиной знакомый голос, и я невольно вздрагиваю, тянусь, чтобы увидеть, что мне не показалось, но Эван удерживает меня за подбородок.

Я так давно не видела его… что почти не удивилась бы, окажись этот голос просто плодом моего воображения. И запах зимней стужи, принесенной им из тех земель, где от прежнего великого народа остались только руины и осколки ледяных статуй.

– Дэшелла теперь моя жена, – напоминает Эван. – И королева Абера. Хватит оберегать ее заветами мамочки.

Напряжение между ними растет, становится таким тугим, что упирается в меня с двух сторон и душит. Я поднимаюсь слишком резко – так, что на миг все взгляды в зале устремляются в нашу сторону.

– Потанцуй со мной, – говорю, сама не зная кому из них.

Но руку протягивает только Эван, и я послушно вкладываю в его ладонь свои пальцы.

Музыка сменяется медленным плачем скрипок, и арфа подхватывает их высоким голосом, когда мы с Эваном выходим в центр площадки. И танец закручивает меня в вихрь, где мелькают удивленные лица, смешиваются люди и картины, цвета роскошных нарядов сливаются в одно яркое слепящее пятно. И единственная постоянная точка в этом пустом хороводе – взгляд Блайта. Тот, в котором снова полыхают вертикальные зрачки лавы. Он просто стоит у стены, навалившись на нее плечом, скрестив руки на груди, словно ему плевать и на Кудесника, и на толпу, которая, конечно же, уже поймала его слишком откровенные разглядывания. И его губы что-то шепчут, но я не могу разобрать ни слова, потому что слишком увлечена мыслями о его поцелуях. И они проедают меня до самого основания, сквозь заслоны морали и вопреки данным только что обетам хранить верность мужу.

Я не хочу вот так… Не хочу идти на супружеское ложе, словно овца на заклание. И если уж быть королевой, то и глупости совершать по-королевски. Голос стыда не глушит мысли, от которых мне бы следовало краснеть, его совсем нет, потому что голова наполнена лишь собственным беззвучным криком: «не хочу, не хочу, не хочу…»

– Что такое, Дэшелла? – осведомляется Эван, когда я прямо посреди танца пытаюсь сбежать из безопасности его рук. – Корона внезапно стала слишком тяжелой? Шея болит?

– Твои метафоры слишком очевидны, – огрызаюсь я, делая очередное па в такт музыке, хоть сразу после слов Эвана шею в самом деле ломит так сильно, будто несу на темени весь мир.

– Учись держать голову ровно, Дэш. Иначе твоя жизнь будет короче, чем твоя верность.

Я вскидываюсь, потому что точно знаю, о чем он говорит и на что намекает, но музыка понемногу затихает – и Эван оставляет меня одну посреди зала.

Музыка словно нарочно замирает на предпоследнем вздохе, как будто дирижеру отсекли голову одним точным ударом и вести музыкантов стало некому. Все смотрят на меня и чего-то ждут. Чего? Что я закачу скандал? Брошусь за своим королем, которому вдруг оказалась совершенно не нужна?

И там, между колоннами, среди людей идет мой Белый волк, и я ловлю его синий взгляд, такой яркий, что прожигает внутренности и падает в живот выпитым горячим вином с непозволительно переперченными пряностями. Мы ловим друг друга невысказанными словами, движением губ, осторожными шагами в унисон.

«Ты потанцуешь со мной, королева?» – спрашивает темное божество в человеческом обличии, и я вижу, как в глазах цвета бездны растекается звенящее напряжение.

Может быть, Блайт и не человек, но сейчас его одолевают те же чувства, что и мою смертную душу. Мы как будто разговариваем на языке, который создали сами для себя, только что, и никто не сможет вторгнуться в наш разговор.

Протягиваю руку, делаю реверанс, присаживаясь ровно настолько, насколько это положено новой королеве Абера, и почти сразу крепкие руки Блайта обхватывают меня за талию, поднимают, чтобы закружить в танце. Я почти не касаюсь ногами пола, полностью отдавшись ему, этому не-человеку, от которого всегда пахнет убийственным холодом.

– Мне плевать, что ты чужая, – говорит Блайт и в очередном круге отклоняет меня назад так, что ему приходится склонится надо мной. Дыхание скользит по коже на шее, и злая ухмылка добавляет пикантности его следующим словам: – Я же обещал, что твоя первая ночь будет моей.

Хочу сказать, что даже он не посмеет совершить такую дерзость, не рискнет украсть невесту у Кудесника, но в лавовых глазах уже есть ответ. Ему все равно, он ничего не боится. И заражает меня своей отвагой.

Мы выскальзываем из зала, держась за руки, и шепот в спину не тревожит ни одного из нас.

«Твоя жизнь будет такой же короткой, как и твоя верность», – словно дикую лошадь, гонят меня его слова.

Ну и пусть.

Мы спускаемся по ступеням прямо перед глазами оторопелой охраны, но Блайт просто смотрит на них – и никто не смеет сказать и слова. Мне хочется спросить, куда подевался король, мой муж, великий герцог, но очевидно, что где бы он ни был, он прекрасно знает, где и с кем закончится моя ночь. Ему плевать? Или это тоже лишь часть его замысла, очередной ход на доске?

– Ты вообще осознаешь, что похищаешь королеву? – смеюсь, когда Блайт усаживает меня на коня.

Он смотрит на меня снизу-вверх, скалится в полный рот – и клыки задевают краешек нижней губы. На бледной коже остаются темные вмятины, и я непроизвольно тянусь, чтобы потрогать их пальцем. Блайт тут же перехватывает мою ладонь и удерживает в воздухе, как будто не может решиться: хочет еще или лучше повременить.

– А ты осознаешь, что это никакое не похищение? – отвечает вопросом на вопрос.

Мы выезжаем галопом: конь рвется с места, словно его гонит злой дух, и ветер за нашими спинами – он не случайный, как и вихрь, который собирается вокруг из мелких снежинок, укрывая нас от посторонних взглядов.

Только когда замок за нашими спинами полностью растворяется в ночном тумане, Блайт придерживает коня, и мы медленно едем по какой-то заброшенной дороге между редкими деревцами и кустарниками, где под листьями, словно кровь, алеют сморщенные зимние ягоды. И я слишком поздно понимаю, что мне совершенно, ни капельки, не холодно. Потому что Блайт прижимает меня к себе одной рукой, и его грудь прижимается к моей спине так крепко, что я слышу каждый ровный удар сердца.

– Ты тоже временно со мной? – спрашиваю то, о чем думаю теперь, кажется, почти постоянно. – Когда вы с Эваном наиграетесь в ваши куличики со смертными, ты тоже исчезнешь?

– Да, – без заминки, даже не пытаясь придумать временную спасительную ложь, отвечает он. – Ты сама поймешь, что так нужно, и по-другому быть не может.

– Вы же боги, – не понимаю я.

– И мы умираем, потому что в нас больше не верят, – слышу его горькую ухмылку. – Люди давали нам веру, а мы им – свою божественную силу.

– Чудеса? – пытаюсь шутить я, но от этой нелепой шутка во рту вкус пепла.

– Ага, гром среди ясного неба, дождь в пожар. А еще чуму в неурожайный год, потому что иначе люди начнут пожирать сами себя, и начнется хаос. Вот тогда все проклинают Шагарата и славят Триединых, потому что он спасет от моих напастей.

– А на самом деле…

– … на самом деле, сладенькая герцогиня, все это просто круговорот жизни, и кто-то должен быть козлом отпущения, потому что вы, смертные, обожаете клеймить высшие силы за свои горести.

Тропинка поворачивает за холмик, а за ним, словно в сказке, появляется домик. Под густой белой шапкой крыша изредка «плешивит» темными пятнами серого мха, в окнах горит свет, а дверь чуть-чуть приоткрыта, как будто нас здесь ждут, но я точно знаю, что там, за стенами, нет ни души.

– Хочу королевскую дорожку и лепестки цветов, и дорогое вино, – корчу из себя настоящую королеву.

Блайт берет меня за талию и медленно, убийственно медленно снимает с седла, вынуждая обхватить его за плечи, чтобы не упасть. Придирчиво осматривает мою корону, а потом запросто, будто она из цветной бумаги, снимает и зашвыривает куда-то себе за спину.

– Нет короны – нет королевы, – издевается таким до боли знакомым насмешливым голосом, что хочется закрыть глаза и попросить повторить, снова и снова, пока они не сотрут все другие звуки, не затмят сегодняшний день.

– Я все еще хочу лепестки цветов, – не сдаюсь я.

И этот нахал, даром, что бог, перебрасывает меня через плечо, словно добычу, и поднимается на крыльцо, пинком открывает дверь.

Внутри пахнет весенними травами, словно мы на скошенном лугу – и голова кружится от хмельной свежести, разбавленной нотами ежевичного вина и сладостей, и еще едва уловимой горчинки горящих в камине дров. Блайт ставит меня на ноги, улыбается от уха до уха, выжидая, когда я упаду к его ногам, покоренная предусмотрительностью и тем, что все здесь сделано по моему вкусу и так, как я люблю. А я обхожу его по широкой дуге, иду через полутемную комнату, нарочно задевая рукой прикрепленные к потолку метелки с душистыми травами. Беру ту, что висит ниже остальные и, присев у камина, кладу ее на дрова. Огонь жадно съедает подношение и выдыхает невидимым дымом, в котором ноты ромашки играют с горечью полыни и терпкой нотой васильков.

– Ты знал, что так будет? – спрашиваю, чтобы немного разбавить напряжение. Руки и ноги дрожат, зуб на зуб не попадает, потому что знаю – дальше будет дорога в неизвестность, потому что мы проехали лишь часть пути. – Почему у меня такое чувство, что я просто делаю то, что мне приказывают? Не слышу и не вижу кукловода, но послушно исполняю его прихоти?

– Есть лишь один способ это проверить, сладенькая. – Даже в такую минуту Блайт до конца верен себе: дразнит, затягивает в свои глаза, словно в омут, и подталкивает делать глупости.

– Какой? – Я знаю, что он скажет, но мы ведь просто играем. Совершаем наш привычный ритуал пикировки словами, разминаемся, как два дуэлянта, кружа друг против друга и обмениваясь ленивыми подразнивающими ударами.

– Сделать то, что хочется тебе, – подсказывает он, выразительно нажимая на последнее слово.

Я встаю, отряхиваю несуществующую пыль со своего дорого платья и чувствую себя… так странно. Словно я лампа для благовоний, и внутри меня зажгли свечу, которая подогревает сладкое масло. Мне горячо. Жар растекается под кожей дурманящей дымкой и хочется содрать с себя все до последнего клочка одежды вместе с кожей, чтобы хоть тогда увидеть и узнать себя настоящую.

– Королевы не имеют роскоши делать, что вздумается, – говорю тихо и медленно, как механическая игрушка на последнем витке колеса, поворачиваюсь, подставляя спину.

– Это «дорожка терпения» или «тропа в безумие»? – вслух размышляет Блайт, когда берется пальцами за верхнюю пуговицу.

Их там ровно шестьдесят девять: от затылка до талии.

– Это шестьдесят девять шагов, чтобы одуматься и повернуть назад, – отвечаю я.

Блайт хмыкает, и мне даже кажется, что он все-таки передумал: напоследок гладит линию роста волос, трогает холодными пальцами воротник – и через секунду меня оглушает треск ткани – и платье, словно шелуха с проклюнувшегося побега, падает к моим ногам. Я беззвучно охаю, пытаюсь прикрыться руками, потому что под свадебным нарядом у меня только тонкие кружева белья, которое ничего не скрывает, а наоборот – бесстыдно оголяет.

– Терпение – не мой конек, сладенькая герцогиня. А теперь перестань делать вид, что меня не существует и повернись. Уверяю, для первого раза брать тебя на коленях будет слишком грубо даже для такого засранца, как я.

И я послушно поворачиваюсь. Жадно ощупываю взглядом его кожу, когда Блайт заводит руки за голову и стягивает рубашку. Белая, словно покрыта тонкой паутинкой невидимого инея. Его волосы взъерошены, взгляд становится темным, грозовым, как небо перед бурей. И лавовые зрачки растягиваются в пропасти, куда я хочу окунуться с головой, даже если после этого вся моя жизнь круто изменится.

Я послушно убираю руки от груди перекладываю ладони ему на плечи, и этот стервец жмурится, как будто именного этого и желал. Может быть, я тоже часть его замысла? Пешка на доске их с Кудесником странной игры. Кто-то вроде шпиона, который еще не знает, что уже предал.

– Что с нами будет? – спрашиваю, когда Блайт берет меня на руки и несет в постель.

– Не все ли равно?

Его слова тонут в поцелуе, которым Блайт ставит жирную точку в поединке. Наверное, мы могли бы до утра дразнить друг друга, обмениваться колкостями и подливать масла в огонь страсти, но мы делаем это, кажется, всю жизнь с рождения и устали от поединка, в котором давно забыли о правилах.

– Балдахин? – Я словно падаю вверх, в расшитый серебром звездный шелк цвета закатного неба, когда синева приобретает самый демонический свой оттенок.

– Звучит так, будто ты надеялась на стог сена.

Блайт нависает надо мной, и улыбка больше не касается его взгляда, только губ, которые я с наслаждением поглаживаю пальцами. В нем все совершенно, полностью, до кончиков волос безупречно, и я схожу с ума от того, что в эту ночь он будет моим. Именно так: не я стану принадлежать ему, потому что мы оба знаем – он давно и безраздельно мной владеет. Но сегодня он весь мой, добровольно, потому что даже божественной силы не было достаточно, чтобы устоять перед искушением и соблазном.

– Это же так романтично, – уже без улыбки отвечаю я, потому что он перекатывается на локоть и свободной рукой жадно скользит вверх по моей ноге, хватает бедро с видом собственника и заставляет вздрогнуть от холодных ожогов на коже в том месте, где в нее впечатываются его пальцы. – Так… по-человечески.

– Если ты считаешь, что сухая слома в заднице – это предел романтики, то у меня для тебя скверные новости, сладенькая. И ради богов и демонов Нижнего мира – замолчи, королевское высочество, иначе я решу, что твой хорошенький рот напрашивается на такие бесстыдства, о которых я бы с огромной радостью рассказал маленькой вздорной девственнице.

глава 30

Его рука скользит выше, до того места, где сходятся мои ноги, прикрытого только кусочком карамельного шелка и кружевами ручной работы. И еще там, кажется, вышивка золотом, потому что меня готовили к первой брачной ночи с королем. Хочется смеяться и плакать, потому что только сейчас я чувствую себя настоящей. Игры, власть, хитрость, обман и даже Трону Луны – это вещи из другого мира, из которого мы с Блайтом вырвались, словно узники.

И «завтра» – размытое, туманное и полностью невидимое. Что там будет – смерть за супружескую измену или молчаливый укор? Какая разница?

Я выгибаюсь, запрокидываю голову, когда губы Блайта скользят по моей шее. Его спина под моими пальцами – каменная, напряженная до твердости редкого белого мрамора. Но я с ненормальной радостью полосую ее ногтями, когда он вгрызается мне в шею, запуская клыки под кожу, словно монстр из детских страшных сказок, который подчиняет себе и дает силу, взамен питаясь кровью жертвы.

– Ты на вкус как блаженство, сладенькая, – раздается не из его горла, а будто прямо из сердца. – Изысканный напиток, персонально для меня. Нужно бы похвалить Кудесника, что постарался на славу. Жаль, у нас уже не будет для этого времени.

Что-то во мне слабо протестует, почему-то хватается за эту фразу, словно он сказал абракадабру, которую я непременно должна растолковать. И я пытаюсь поймать эту странность, но Блайт отрывается от меня и снова гипнотизирует взглядом. Кровь тягучими алыми каплями медленно стекает по его губам, подбородку и теплыми шлепками падает мне на кожу.

– Страшно, сладенькая? – Его голос рокочет, словно далекий гром.

Да, мне вдруг становится очень страшно, но это страх летящей на огонь бабочки. Это все равно что бояться жить, потому что судьба обязательно подставит подножку если не за этим углом, то за следующим точно.

– Ты меня одурманиваешь, как любовное зелье, – шепчет он и целует меня в губы, вталкивая мне в рот соленую со вкусом серебра влагу.

– Это какой-то ритуал? – высказываю смутную догадку, практически падая в свою персональную бездну.

Блайт только загадочно дергает бровью и снова меня целует. Подбирает языком с кожи пролитые рубиновые капли, как зверь, который из последних сил сдерживается, чтобы не разорвать несчастную жертву. И я ничего, совсем ничего не хочу делать, потому что сопротивление бессмысленно и бесполезно.

Его губы смыкаются у меня на сосках, втягивают в горячий рот, доводят до исступления, до гортанного стона. Я практически раздавлена тяжестью его тела, но, когда он становится на колени, протестующе катаю головой по подушке, тянусь руками, как сирена к жертве, которую манила сладкой песней на смертельные рифы. Блайт вытирает рот ладонью и алчно слизывает алый мазок, посасывает большой палец, взглядом заставляя бесстыже распахнуть перед ним ноги, словно блудницу. И его ладонь уже там: поглаживает, раскрывает. Палец надавливает между ног, заставляя шелковый полог разбрызгивать звезды.

Второй рукой хватает меня за бедро и чуть не силой вдавливает в матрас, потому что я больше не властна над своим телом.

– Я выпью тебя, как хмельное лунное вино, – обещает Блайт и вдруг хватает меня за ноги, рывком подтягивает к себе, раскрывает, будто чашу.

– Прекрати, – пробую сопротивляться я, но лишь до тех пор, пока он не прикасается ко мне языком.

И меня вышвыривает туда, где нет ни неба, ни звезд, ни облаков. Только странные вспышки цвета болезненно-яркой голубизны. Он такой жадный, ненасытный, и его язык творит такие вещи, что скромница во мне просто падает в обморок, уступая место той, другой, которая бессовестно комкает в кулаках простыню и просит не останавливаться. Он лишь приколачивает меня взглядом, улыбаясь так, будто достал запретный плод и на правах победителя собирается смаковать его медленно, всю ночь.

Он слизывает с меня все: кровь, желание, страх, остатки благоразумия, которые гаснут в моем сумасшедшем стоне. Удовольствие хлещет раскаленной плеткой, стегает, заставляет сердце вырываться из клетки ребер. И Блайт даже не скрывает, что пробует каждый мой стон, глотает крик, а когда я бьюсь в безумном сладком огне, царапает клыками нежную кожу.

Кажется, даже боги не придумали слов, которыми можно выразить то, что я чувствую. Полет без крыльев, на удачу, прямо над ледяными пиками. И я со всего размаху насаживаюсь на них грудью, как бумажный змей истекаю кровью и верой и хочу только одного – растянуть агонию на века.

– Ты моя, сладенькая, – шепчет Блайт, утягивая меня в порочную глубину своих глаз.

Как будто это не просто слова, как будто это волшебное заклинание, после которого на мне навечно останутся его метки. Сохранятся клейма поцелуев по всей коже, и даже в том месте, где меня поглаживает его взгляд, останутся невидимые рисунки. – Никто и никогда не будет владеть тобой, даже если моря станут солью, а снега растают и погребут под собой половину материка.

Он дает мне отдышаться, но я не пытаюсь раздумывать над его словами. Качаюсь по кровати, словно кошка, лишь изредка поглядывая, как Блайт наливает вино в серебряный кубок и делает несколько глотков. А потом сама тянусь к нему, но не смею даже прикоснуться. Просто прижимаюсь губами к его рту и вытягиваю последний глоток вина, который он не успел проглотить. Наверное, так ведут себя падшие женщины из борделей, когда отравлены сладким дымом забвения. Ни стыда, ни мыслей о последствиях, я отравлена своим Белым волком и послушна его воле.

Он притягивает меня к себе грудь к груди, наши сердца бьются часто и хаотично, словно влюбленные птицы в разных клетках бросаются грудками на острые прутья, наплевав на боль и последствия. И мне начинает казаться, что у нас с ним – одно сердце, просто странно разделенное на две части, по воле Кудесника вложенное в две разных груди. Или это просто моя пьяная фантазия?

Блайт вдруг чуть отклоняет голову: светлые волосы сползают набок, оголяя шею с тугой артерией, по которой струится то, что для меня жизненно важно, то, без чего я умру. Это больше, чем безумие моей странной любви, это… как будто часть чего-то большего, обязательная нота в мелодии, которую я не слышу. Мы оба знаем, что я должна это сделать, но мне не хватает смелости, поэтому Блайт прижимает мою голову к себе, надавливает на челюсть, заставляя открыть рот. Его кожа под моим языком вкуса первого снега и ледяной бури, метели в самую темную ночь. Я мгновенно коченею и, чтобы не упасть замертво, сжимаю зубы до хруста за ушами. Плоть Блайта так податливо вскрывается, впуская в рот капельки его личного вкуса. Я такая жадная до него, ненасытная и голодная, а на вкус он – словно самый изысканный обжигающе горький яд. Но я глотаю все до капли и раскидываю руки, падая. Мой полет длиною в бесконечность, и ветер свистит в ушах, но Блайт ловит меня. Переворачивает и усаживает на себя.

Мы оба в крови, пьяные от любви, от одной на двоих боли, спутанные нитями судьбы.

– Мое Совершенство, – дразнит он.

И я подхватываю слова, словно заклинание:

– Твоя, всегда твоя, до самой смерти твоя…

Голова все еще кружится, и слабость в коленях мешает контролировать свои движения, но я сажусь на него так развратно, как только могу. Упираюсь ладонями в живот, а Блайт тянется навстречу: приподнимается на локтях, тянется языком к моей груди, прикусывает соски и тут же облизывает их. Я бы умерла и улетела вновь, продолжи он то же самое, но мы оба хотим большего.

Я обхватываю его двум ладонями. Блайт громко и протяжно стонет, закусывает губы, а я зачарованно слежу за тем, как под белой кожей проступают темные вены, как в щелках глаз растекается лавовое марево.

– Прошу… – умоляет он, бесконтрольно толкаясь бедрами мне навстречу.

До этой минуты он контролировал все, каждый мой вздох и каждое свое движение, но теперь вся власть в моих руках.

– Посмотри на меня, – требую я, удивляясь собственной смелости.

Блайт лишь на немного приоткрывает глаза, но этого достаточно. Я хватаюсь за его взгляд и медленно опускаюсь бедрами. Замираю, прикусив губу от боли, которая разрезает меня на части. Хочу сделать паузу, но Блайт тянет на себя, насаживает до самого основания. И в этой боли мы соединяемся в одно целое, становимся чем-то большим, чем два человека, соединенные любовью и этой странной ночью.

И он толкается снова, наперекор моим попыткам задержать мгновение, дать своему телу привыкнуть. Покоряет, превращает в свою собственность, в добычу, которая сдалась без боя. Просто врывается в меня резкими толчками нетерпения. И в конце концов, не остается ничего, кроме моих криков и его хриплых стонов, воздуха, пахнущего солью крови и звуков влажной страсти. Но и это в конечном счете разбивается вдребезги, когда я заканчиваю эту песню самой высокой нотой.

И падаю в объятия Блайта, раскаленная, как само солнце.