Текст книги "Проблема для бандита (СИ)"

Автор книги: Ая Кучер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)

Глава 18

Присутствие Самойлова – это как жить в одной квартире с работающим реактором. Невидимым, но ощутимым на уровне костей.

Мужчина странно влияет на меня. Не так, как должен влиять похититель и бандит. И не так, как влияет просто незнакомый мужик.

Мне неловко. Постоянно. Мне неловко, когда он проходит мимо, и его плечо почти касается моего, а воздух сгущается от его запаха – кожи, табака, парфюма.

Мне неловко есть на кухне под его тяжёлым, оценивающим взглядом, будто он не просто смотрит, а сканирует.

Но одновременно… Мне жарко. Кожа на спине и руках покрывается мурашками, когда я чувствую его взгляд на себе.

Это противное, стыдное, неконтролируемое тепло, которое заставляет меня краснеть и прятать глаза.

А ещё… Меня постоянно… Тянет к нему. Посмотреть на него украдкой. Прислушаться к низкому тембру его голоса, когда он говорит по телефону.

Каждый раз, когда мы оказываемся в одном помещении, воздух вокруг словно электризуется.

Напряжение висит между нами невидимой, упругой плёнкой.

Два дня проходят как в тумане. Жарком, душном, наполненном этим напряжением.

Я пытаюсь жить своей жизнью: убраться, почитать что-то по учёбе, сварить суп. Но всё время настороже.

К счастью, у меня получается убедить этого упёртого бандита, что ему, с дырой в боку, нужен отдых.

Я использовала весь арсенал: и строгий взгляд (уверена, он был впечатляющим!), и медицинские термины про риск сепсиса.

Кажется, подействовало. Ну, или он просто решил, что пока ему здесь выгоднее отлежаться.

Ну и… Ему много звонят. Очень. Кажется, его «официальный бизнес» и «неофициальные дела» не могут без него и пяти минут.

У мужчины просто нет времени приставать ко мне! Он только зыркнет на меня тем своим похотливым взглядом, как тут же – тр-р-р-р! – его телефон.

И Демид с рычанием отворачивается, начинает говорить низким, опасным голосом о каких-то «поставках», «контроле» и «разборках».

Так что два дня проходят в странном, зыбком, но всё же спокойствии. Никто не ломится в дверь. Никто не стреляет.

Я даже начала привыкать. Никогда не думала, что бандит в моей квартире начнёт казаться чем-то нормальным.

На самом деле, жить с Демидом – не так ужасно, как я представляла в первые часы после «поселения». Даже выгодно немного.

Егор или другие люди Самойлова постоянно что-то привозят. Не спрашивая. Просто появляются с пакетами.

И не только еда. Вчера привезли новую плиту! Потому что на прошлой постоянно кофе убегал.

Ага, как будто это не вина Демида, который постоянно смущает и отвлекает меня!

Ну да ладно… Обновочкам я всегда рада.

Жить с криминальным авторитетом – странный способ экономии, но что поделать.

Как говорится, если жизнь подкинула тебе бандита – заставь его… Оплачивать коммуналку? Нет, не то. В общем, вы поняли.

А ещё с каждым часом я узнаю о Демиде что-то новое. Маленькие, странные детали, которые складываются в мозаику совсем не того монстра, каким он казался на складе.

Например, он фанатик кинзы. Буквально добавляет её везде. А в кофе он всегда добавляет щепотку корицы

И кофе Демид пьёт чёрным, крепким, таким, от которого у меня сердце выпрыгнуть готово.

Я узнаю, что он спит на правом боку, даже с ранением, и во сне иногда хмурится, будто видит что-то неприятное.

И вообще – спит очень чутко, в любой момент ожидая нападения.

И Самойлов – фанат порядка! Если я оставляю на столе невымытую чашку, он молча ставит её в раковину с таким видом, будто совершает казнь над врагом.

И с каждым таким открытием что-то во мне теплеет. Не сразу. Неосознанно.

Как будто ледяная стена страха и неприязни потихоньку подтаивает, обнажая что-то другое.

Моё отношение к нему теперь – это густой, противоречивый коктейль. И я не знаю, как усмирить эту чертову тягу.

А ещё – Демид точно, стопроцентно, человек с девиантным поведением. Он вечно красуется своими кубиками!

Ну, хорошо, не красуется специально. Но он ходит по квартире в максимально допустимом количестве одежды. То есть, в её почти полном отсутствии.

Хотя… Признаюсь. Если бы я убила вечность в тренажёрном зале ради таких кубиков – может, я бы тоже немного похабничала.

– Демид!

Я возмущённо вскрикиваю, когда мужчина заходит на кухню. Вот! О чём я и говорила!

На мужчине – одно полотенце. Оно сидит низко на бёдрах, завязанное слабым узлом сбоку.

Он только что вышел из душа. Кожа его влажная, блестящая под светом кухонной лампы.

Капли воды застряли во впадинах между кубиками пресса, стекают медленными ручейками по рельефу живота вниз, туда, где…

Остановись, Яна. Остановись!

Мышцы плеч и спины играют под кожей при каждом движении. Он огромный. Горячий. И… Обнажённый!

– Что? – глухо спрашивает мужчина.

Я не могу ответить. Язык прилип к нёбу. Весь воздух словно выкачан из кухни. В горле пересохло.

А внизу живота появляется тяжесть. Тупая, сладкая, знакомая. Разливается теплом по внутренней стороне бёдер и заставляет меня неосознанно сжать ноги.

Я резко, судорожно втягиваю воздух, пытаясь потушить пожар, который полыхает у меня в венах и стучит в висках.

Сосочки на груди предательски набухают и трутся о ткань, и я яростно желаю, чтобы на мне была не тонкая пижама, а скафандр.

Это всё чертовы гормоны!

Повышенный выброс адреналина и норадреналина из-за стрессовой ситуации (полуобнажённый самец в личном пространстве)!

Это биология! Физиология! Это не я!

Но почему же тогда мои глаза сами прилипают к той капле, что сейчас скользит по яремной выемке вниз, к ключице?

– Оденься! – вырывается у меня хриплый, сдавленный крик. – Демид, правила!

– Ты ещё не поняла, бельчонок? Я живу только по своим правилам.

– Потому что ты наглый, беспринципный, твердолобый и… И… И социально дезадаптированный индивидуум с явными признаками нарциссического расстройства!

– Всё это звучит как комплимент. Спасибо, бельчонок. Ты тоже ничего.

Я закипаю. Раздражение и смущение смешиваются в ядовитый коктейль, который бурлит у меня в груди и рвётся наружу.

Мне хочется развернуться и швырнуть в него эту дурацкую кружку. Вот что за раздражающий мужчина?

Турка едва не выскальзывает из дрожащих пальцев, когда Самойлов прижимается к моей спине.

Я чувствую жар его кожи через ткань. Чувствую, как полотенце на его бёдрах мягко упирается в мою поясницу.

И нейроны памяти тут же вспыхивают. Напоминают, как на этом самом месте Демид доводил меня до оргазма.

Возбуждение, которое только что было «лёгким», теперь накрывает с головой, густое, сладкое, пахнущее мужчиной и корицей.

– Куда собралась? – уточняет мужчина.

– Мне нужно на учёбу. И на работу! – произношу я с упрёком, стараясь звучать твёрдо. – У меня, в отличие от некоторых, есть обязанности. Я не могу постоянно сидеть тут и присматривать за тобой.

– Правильно. Лучше за трупом. Так хотя бы спокойнее. Не дёргается.

– Ты не умрёшь. Твоя рана хорошо заживает. Края чистые, воспаления нет, повязка сухая. И вообще… Ты выглядишь отлично.

– Конечно. Ни разу ведь не бывало, чтобы пациент, шедший на поправку, внезапно ласты склеил.

Я резко поворачиваюсь к мужчине. В груди возникает острое, покалывающее беспокойство.

Демид подтрунивает надо мной. Шутит. Я знаю, что для такого громилы, видавшего виды, эта рана – царапина.

Но в душе скребут сомнения. Противные, навязчивые. А что, если что-то случится?

Меня начинает грызть страх. Если с Демидом что-то случится, пока меня не будет…

Пока я стою в нерешительности, Самойлов забирает у меня турку и разливает кофе.

А потом берёт с полки маленькую стеклянную баночку и щедро насыпает в мою кружку ванильный сахар.

Я замираю. Удивление бьёт, как тонкий ледяной дождь, смывая на мгновение все сомнения.

Демид заметил. Эту мелкую, никому не нужную деталь. Что я кладу в кофе ванильный сахар.

Я смотрю на кружку, потом на его профиль, пока он доливает в свою порцию щепотку корицы.

Не только я подмечала его привычки. Демид тоже. Он видел. Запоминал. И даже… Учитывал?

В груди что-то тает. Появляется странное, тёплое ощущение. Благодарности и… Радости?

Ведь не просто так Демид запомнил эту деталь?

– Мне надо работать, – произношу я растерянно. – Демид… Если тебе вдруг станет плохо… Ты же можешь… Ну, вызвать того врача? Того, который приходил? Или Егору позвонить? Они помогут. Быстрее меня.

– И он приедет вовремя, конечно, – скалится Самойлов. – Хотя… «Вовремя» – понятие растяжимое. Вовремя для укола обезболивающего или вовремя для констатации смерти – большая разница.

– Прекрати говорить такие ужасные вещи! Но я… Я и так уже много пропустила. Притворялась больной. Если я пропущу ещё смены, то… У меня совсем не будет денег на квартиру. И тогда… Тогда…

Я не договариваю. Картина будущего рисуется мрачная и унизительная: звонок от хозяйки, выселение, чемодан на улице. А потом…

А потом что? Возвращаться к родителям с хвостом позора? Искать новое жильё без гроша за душой?

Паника, острая и липкая, начинает заполнять грудную клетку.

– Всё уже оплачено, – Самойлов перебивает меня на полуслове.

Он делает ещё одну затяжку, медленную, глубокую. Дым выходит из ноздрей тонкими струйками, окутывая его резкие черты лёгкой, серой дымкой.

Демид выглядит небрежно-величественно. Как будто решение мировых проблем для него – дело двух затяжек.

– Как это? – спрашиваю я тупо, хмурясь. – Что оплачено?

– Вот так, – хмыкает Демид. – Сказал Егору. Тот проплатил твою аренду. Вперёд. И работу твою «уладил». Типа, продлил больничный, оформил всё. Вопрос закрыт. Ты никуда не идёшь. Остаёшься дома.

Информация влетает в мозг, но не усваивается. Она просто крутится там, как бешеная белка в колесе.

И в этот момент из ошарашенности прорастает что-то другое. Острое. Колючее.

– Ты не можешь решать за меня! – вскрикиваю я. – Кто тебя вообще просил? Я сама разберусь со своими делами! Ты не можешь приказывать мне!

– Вообще-то, – перебивает мужчина меня. – Могу. И делаю это.

Я пыхчу от возмущения. Сердце колотится не от страха, а от чистой, несдержанной ярости.

Но все слова, все протесты вязнут в горле, когда мужчина начинает двигаться

Он надвигается на меня, и я, повинуясь инстинкту, отступаю. Шаг назад. Ещё. Пока холодная, гладкая поверхность холодильника не впивается мне в спину.

Дальше отступать некуда.

Самойлов нависает надо мной. Он ставит ладони на холодильник по бокам от моей головы, загораживая всё.

Его тело не касается моего, но жар от него – ощутимый, сильный. Такой, что вновь распаляет искорки под кожей.

Я ненавижу себя за эту реакцию. Ненавижу, что даже сейчас, когда Демид продавливает меня своим контролем, моя физиология кричит «да».

– Пока я здесь – ты здесь, – чеканит Самойлов. – Кто знает, куда ты дёрнуть попытаешься в своей глупости. Может, пойдёшь в ментовку что-то бормотать. И

– Я не собиралась! – вырывается у меня обиженный протест.

– Возможно. А возможно – тебя перехватит кто-то другой. Те, кто меня сейчас ищут. Захотят узнать, где я. А ты – слабое звено. Пока меня ищут, бельчонок, ты тоже под ударом.

От этих слов по моей спине пробегает ледяная волна. Всё внутри сжимается от страха, паника пульсирует в висках тяжёлым, отчётливым ритмом.

– Пару дней – и всё закончится, – продолжает мужчина. – Я разберусь с теми, кто ищет. Но пока… Ты постоянно будешь рядом со мной. Или…

– Или?

– Или подо мной. Выбора всегда два, бельчонок.

Глава 19

Я стою на пороге своей же спальни, которую великодушно уступила раненому тирану, и чувствую, как земля уходит из-под ног.

Всё кружится вокруг одной, нелепой, чудовищной проблемы.

Нам придётся спать вместе! Снова!

– У тебя ещё свежая рана, – начинаю я привычную, заезженную пластинку. – И если я случайно во сне по ней ударю локтем или коленкой… Может открыться кровотечение. Или разойтись швы. Тебе же хуже будет.

– Ты единственная до сих пор жива из тех, кто осмеливался мне угрожать, – отрезает Демид. – Так что кончай нести эту хуйню.

– Я просто доношу медицинскую информацию! Что во сне я за себя не отвечаю! Я могу ворочаться, могу нечаянно стукнуть, если ты… Полезешь, куда не надо…

– Яна.

Одно слово. Одно моё имя, произнесённое им. Он говорит его низко, хрипло, растягивая гласную, будто пробуя на вкус.

Один слог, и все мои предупреждения, оправдания, страхи – просто сгорают.

Я мнусь на месте, неловко стреляя взглядом в сторону кровати. Нашей. Вернее, моей, но теперь – нашей.

Она кажется мне вдруг огромной и в то же время невероятно маленькой.

Плиту его люди, черт бы их побрал, притащили новую. А кровать – не додумались!

Потому что «не входит в зону ответственности», как объяснил Егор с каменным лицом.

И мне снова придётся делить этот матрас с Демидом.

Господи, как же это смущает. До чёртиков. До состояния полного внутреннего распада. Смущение – это теперь моя базовая настройка.

Я вся превратилась в один большой, пульсирующий румянец. В голове – сплошной белый шум.

Мысль о том, что я буду спать рядом с этим громилой, вызывает во мне дрожь.

И под всем этим – жар. Тот самый, потаённый, предательский жар желания.

Это смесь ужаса и возбуждения, стыда и тяги. Я разрываюсь на части.

Убеждаю себя, что пережила уже не одну ночь рядом с этим громилой. И всё было хорошо.

В животе словно порхают бабочки, только ядовитые, от которых тошнит и кружится голова.

Задержав дыхание, я скидываю с себя махровый халат и делаю рывок к кровати.

Но меня тормозит звук. Раскатистый, бархатный, низкий смех.

Демид приподнимается на локтях. Одеяло сползает до его пояса, обнажая торс. Взгляд мужчины скользит по мне.

От этого кожу покалывает. Каждая клеточка тела отзывается на внимание мужчины, жаждет большего.

– Серьёзно, бельчонок? – цокает он языком, и в его голосе сквозит неподдельное веселье. – Пижама с енотами? А где панды? Сбежали?

– Не смешно, – бубню я, отводя взгляд и пытаясь сохранить остатки достоинства. – И вообще… Ты не хочешь подвинуться?

– Я сплю с края.

Демид отрезает. И хуже того – даже не собирается помогать мне. Мне придётся перелазать через мужчину.

Это пытка. Чистейшей воды. Сначала я ставлю колено на матрас рядом с его ногой, стараясь сохранить максимальную дистанцию.

Матрас прогибается, и я невольно наклоняюсь ближе. Чувствую исходящий от мужчины жар.

Одеяло скользит, и я мельком вижу низ его живота, тёмную линию волос, уходящую под пояс боксеров…

Моё колено задевает его бедро. Вспышка жара обдаёт низ живота. Я вздрагиваю, чуть не теряя равновесия, и хватаюсь за одеяло.

Я издаю нечленораздельный звук, похожий на писк затравленного зверька, и совершаю последний, отчаянный бросок – плюхаюсь на своё место у стены, зарываясь с головой под одеяло.

Всё тело горит от стыда и от тех мимолётных прикосновений, которые словно выжгли на коже метки.

От одной мысли, что Демид лежит рядом, всё внутри пылает и дрожит. Под кожей бегут волны жара, будто по венам пустили подогретую кровь.

Тонкая, непрерывная вибрация отдаёт по всему телу, клубится в груди. Словно натянутая струна ожидания.

Чего? Я не знаю. Не хочу знать. Но оно есть.

Я прикрываю глаза, стараюсь дышать медленно и глубоко, как учили на курсах по борьбе со стрессом.

Вдох на четыре счёта, задержка, выдох на шесть. Должно успокоить нервную систему, замедлить сердцебиение, отключить навязчивые мысли.

Но это невозможно, когда в двух сантиметрах от тебя лежит человеческая огромная печка!

Даже не видя мужчину, я чувствую массивность его тела, его медленное, глубокое дыхание.

Каждый его вдох, каждый едва уловимый шорох ткани – это удары молоточка по моим обнажённым нервам.

И хуже всего, что Самойлов даже не делает ничего. Спит уже. А я умираю от его близости.

Мне горячо. От смущения, которое прожигает изнутри. От осознания собственной уязвимости. От этой немой близости.

Мне хочется… Боже, даже думать страшно. Мне хочется развернуться. Прикоснуться.

Проверить, настоящий ли Демид, или это сон. Вдохнуть его запах с близкого расстояния. Услышать, что он скажет, если я…

Я сжимаю веки сильнее, впиваясь ногтями в ладони. Нет. Нельзя. Это граница. Последняя черта.

Если я её переступлю – всё, назад дороги не будет. Я стану… Кем? Его? Игрушкой? Жертвой?

Или чем-то ещё, чего я даже назвать не могу?

Усталость и нервное истощение в конце концов берут своё. Я медленно засыпаю. Границы между реальностью и грёзами стираются.

Во сне… Жарко. Очень. От какого-то внутреннего пожара. По коже бегут призрачные прикосновения.

Тяжёлые, тёплые ладони скользят по бёдрам, животу, останавливаются под грудью.

Движения смутные, лишённые чётких контуров, но от этого – ещё более ощутимые на каком-то глубинном, инстинктивно уровне.

Во сне нет стыда. Есть только это – жар, тяжесть, влажность и беззвучный стон, застрявший где-то в горле.

Я распахиваю глаза, резко, как от толчка. Глотаю спёртый воздух. Сознание возвращается обрывками

Кожа словно натянута. Каждая клеточка гипертрофированно реагирует на складки пижамы. А между ног – влажно.

Я лежу неподвижно, пытаясь осмыслить. Что… Что случилось? В голове – пустота и лёгкий звон.

Что же мне приснилось такого, что тело отреагировало так интенсивно? Возбуждение не ушло с пробуждением.

Оно пульсирует там, внизу, напоминая о себе с каждым ударом сердца.

Я ничего не помню. Ни сюжета, ни лиц. Только пронзительные тёмные глаза.

И эти глаза точно принадлежат Самойлову. Тому, что спит сейчас рядом со мной.

Растерянность накрывает с новой силой, смешиваясь со страхом. Мне снился Демид. И я возбудилась от этого!

Щёки вспыхивают жгучим румянцем в темноте. Мне стыдно до слёз. До тошноты. Это уже не просто реакция на его близость наяву.

Это что-то глубже. Что-то, что говорит о том, что Демид проник куда дальше, чем я хотела бы допустить. В самые потаённые, примитивные слои психики.

Мысли скачут, пытаясь прикрыть этот позор медицинскими терминами. Возможно, это защитный механизм психики – сексуализация угрозы для снижения уровня страха.

Классика. Ничего личного. Умно же!

Спасибо, мозг. Теперь я не только боюсь, но ещё и хочу его. Отличная работа.

Стыд и смятение заставляют меня ёрзать под одеялом, как будто я могу физически стряхнуть с себя эти постыдные ощущения и мысли.

И в одном из таких неловких движений… Попкой я натыкаюсь на что-то. Твёрдое, длинное, огромное.

Даже через два слоя ткани оно ощущается с пугающей, абсолютной ясностью. Чугунная труба с силой давит на мои ягодицы.

Я прижимаюсь к члену мужчины. К полностью эрегированному, налитому кровью. Требовательному.

Между ног, которые и так были влажными, возникает новый, острый спазм желания. Реагирует на это примитивно и жарко.

Я вздрагиваю, делая резкое, паническое движение, чтобы отстраниться.

Но в тот же момент тяжёлая ладонь опускается мне на низ живота. Прижимает, не давая сдвинуться.

– Самойлов! – вырывается у меня хриплый, перепуганный писк.

– Куда? – рычит он. – Сначала задницей тёрлась о мой хер, хныкала и что-то просила… А теперь – съебать решила? Не, бельчонок, так не работает.

– Я не…

Его бёдра делают короткий, мощный толчок вперёд. Мужчина сильнее толкается в меня членом. Теперь уже намеренно. Целенаправленно.

Я чувствую его твёрдость во всей её полноте. Даже через одежду это давление – оглушительное. Оно не оставляет места сомнениям.

От этого всё вскипает внутри. Как химическая реакция при смешивании компонентов.

Страх, стыд, гнев – всё это превращается в топливо для нового, чудовищного витка возбуждения.

Оно накрывает с головой, густое, сладкое, не оставляющее места ни для чего другого. Внизу живота всё сжимается в тугой, жаждущий узел.

Я зажата между его рукой и его членом, и оба эти контакта прожигают меня насквозь. Я чувствую, как теряю контроль

– Проблемы, которые создала, бельчонок, решать надо.

Глава 20

Я трепещу в его руках. Мужчина прижимается к моей спине всем своим весом.

Я чувствую каждую выпуклость его тела: твёрдые мышцы груди, упругий пресс, шершавую повязку на боку.

Матрас проваливается под его весом, образуя впадину, в которую меня неумолимо затягивает, как в водоворот.

Я съезжаю ближе к мужчине, и этот полудюйм расстояния ощущается как падение в пропасть. Тепло от его кожи становится всеобъемлющим.

Что-то глубоко внизу живота, в самой тёмной и постыдной глубине, сладко и мучительно подрагивает. Предательское, влажное, наглое ожидание.

И от этого ожидания тянет. Словно невидимая нить привязана где-то между моих ног и тянет меня навстречу тому давлению сзади.

Живот сводит странной, томительной судорогой. Сладкие спазмы раскатываются по телу.

Стыд горит на моих щеках пожаром, но где-то глубже, под ним, пышно цветёт что-то тёмное и сладкое.

Я ненавижу себя за эту реакцию. Ненавижу своё тело, которое предаёт все мои принципы одним лишь присутствием этого мужчины.

Ненавижу то, что глубоко внутри, я хочу его. Не только физиологией, но и душой.

– Ты ранен… – выдыхаю я за последний аргумент.

– В бок, – цедит Демид. – А не в хуй.

От его слов, от горячего дыхания на шее, по моей коже пробегает шквал мурашек.

И в следующее мгновение мир переворачивается. Демид перекатывает меня на спину, оказываясь сверху.

Лунный свет, пробивающийся сквозь штору, серебрит контур его мощных плеч, скользит по напряжённым бицепсам.

Его лицо… Оно так близко. Слишком близко. Я вижу острые, как высеченные из камня, скулы, отбрасывающие глубокие тени.

В полутьме глаза мужчины не просто тёмные. Они – бездонные. Чёрные дыры, которые втягивают в себя весь свет, весь мой страх, всё моё сопротивление.

В них нет той холодной рассудочности, что была на складе. Сейчас в них горит что-то живое. Хищное. Голодное.

И в этом огне есть такая опасно-притягательная сила, что оторвать взгляд невозможно.

Демид кажется сейчас не человеком, а стихией. Силой природы. Опасной, разрушительной, прекрасной в своей первобытной мощи.

И эта сила направлена на меня. Я должна бояться. Но под этим страхом, как раскалённая лава под тонкой коркой земли, бурлит что-то иное.

Восхищение. Проклятое, непроизвольное восхищение этой силой. И желание.

Член мужчины, его чугунная труба, упирается мне между ног. Даже через два слоя ткани – пижаму и его боксеры – давление ощущается с абсолютной, унизительной отчётливостью.

Разряд молнии пронзает меня с ног до головы. Белый, ослепляющий, выжигающий последние островки мысли.

Я вздрагиваю всем телом, выгибаюсь непроизвольно, глухой стон застревает у меня в горле.

Возбуждение, которое тлело внутри, вспыхивает яростным, неконтролируемым пожаром. Оно не усиливается – оно детонирует.

– Вот и порешали, – довольно произносит мужчина.

Демид не даёт мне ни секунды, чтобы осмыслить мой крах. Его губы захватывают мои.

Это не просто поцелуй. Это – горячее, властное, сильное вторжение. Его губы грубы, требовательны, они не ласкают, а заявляют права.

Они прижимают мои к зубам, заставляя почувствовать всю силу, стоящую за этим прикосновением.

Я воспламеняюсь изнутри. Тот пожар, что бушевал внизу живота, мгновенно растекается по всем венам, достигает самых кончиков пальцев.

Мой мозг заливает тягучим, золотистым сиропом возбуждения. Весь мир сужается до этого поцелуя.

Язык мужчины толкается в мой рот. Не просит входа – берёт его. Шершавый, горячий, он сталкивается с моим, заставляет его отступить, покориться.

В этом влажном, жгучем соприкосновении есть древняя, простая истина: он – мужчина. Я – женщина. И всё.

Остальное стирается.

Мои пальцы впиваются в твёрдые, горячие мышцы. Я отвечаю на поцелуй. Нет, не отвечаю – капитулирую ему.

Мой язык встречает его толчки, слабо поначалу, потом всё смелее. Стон, глухой и прерывистый, вибрирует у меня в горле и переходит в его рот.

Всё тело – одна сплошная эрогенная зона. Каждое прикосновение его груди к моей через тонкую ткань, каждое движение его бёдер – это новый разряд, бьющий прямо в мозг.

Руки мужчины скользят по моим бокам, заставляя кожу гореть следом. Одним резким, уверенным движением Демид сдёргивает с меня пижамные шортики.

Я задыхаюсь. Воздуха не хватает, его рот высасывает из меня не только сопротивление, но и кислород. Лёгкие горят, голова кружится, а внизу…

Внизу всё сжимается в тугой, болезненно-сладкий узел желания. Я всхлипываю прямо в рот мужчины.

И он отрывается от моих губ. Разлука кажется насилием.

Я жадно, с хрипом втягиваю воздух. Соски, набухшие и твёрдые, болезненно трутся о ткань пижамной футболки.

Изнутри льётся раскалённая лава, разливается по венам, заставляет кожу пылать румянцем стыда и похоти.

Демид не даёт мне передышки. Эта пауза была не для меня. А для того чтобы стащить с меня футболку.

Я инстинктивно пытаюсь прикрыться, но Демид ловит мои запястья одной мощной ладонью, прижимает их к матрасу над головой.

– Не прячь, – возбуждённо цедит он. – Хочу смотреть. Твои соски всегда так торчат, бельчонок? Или только когда ты хочешь заскочить на мой член?

Я зажмуриваюсь, но это не спасает. Я чувствую его взгляд на своей коже, как физическое прикосновение.

Мужские губы прижимаются к моей шее, к ключице. Горячие, влажные поцелуи, перемежающиеся лёгкими укусами, которые заставляют меня дёргаться и стонать.

Демид движется вниз, к груди, и я замираю в предвкушении, которое сводит с ума.

Его язык обводит контур одного соска. Горячее, шершавое прикосновение.

Потом мужчина зажимает сосок губами, слегка оттягивает, и одновременно большой палец его свободной руки находит другой сосок. Потирает его.

Моё тело выгибается, подставляясь ему ещё больше, само прося большего наказания, большей ласки – уже нет разницы.

– Вот так, – его голос гудит от удовольствия. – Кричи. Озвучь, как сильно ты хочешь меня.

Он отпускает сосок, и я падаю на матрас, разбитая, задыхающаяся. Его лицо снова над моим.

– Демид… – вырывается у меня шёпот. Мольба? Протест? Я уже сама не знаю.

– Сейчас я тебе покажу, что бывает с девчонками, которые сначала трутся о мой хуй во сне, а потом делают вид, что не хотели.

Его свободная рука скользит между наших тел. Я чувствую, как пальцы находят пояс моих трусиков.

Губы мужчины снова находят мои, но теперь этот поцелуй другой. Это не завоевание, а одобрение.

Грубое, похотливое одобрение. Он как бы ставит печать: моя. Его язык снова проникает в мой рот, но движение теперь увереннее, почти ленивое, будто он смакует факт своей победы.

А я… Я пылаю от этого. От того, что обнажена. От того, что наши тела теперь разделяет так мало. Его боксеры. Мои трусики. И всё.

А потом он двигается, сбрасывая с себя последнюю преграду. И стаскивая с меня мои трусики.

И затем его тело – полностью обнажённое, горячее, невероятно реальное – прижимается ко мне.

Кожа к коже. Вся вселенная взрывается и снова собирается в этой точке соприкосновения.

Соски встречаются с его кожей, и это прикосновение – электрический разряд, который выжигает всё внутри.

Весь я – одна открытая, дрожащая рана желания. Стыд испарился, сожжённый этим пламенем. Остался только голод.

Длинные пальцы мужчины скользят по моему лону, растирая влагу. Он проводит сверху вниз, медленно, изучающе, и я сжимаюсь внутри от этого скользящего, мокрого прикосновения.

Подушечка пальца упирается в мой клитор. И от этого одного прикосновения по моему телу прокатывается судорога.

Я вскрикиваю, мои пальцы впиваются в его трицепсы, ощущая под кожей стальные, перекатывающиеся мышцы.

– Ебать, – довольно выдыхает мужчина. – Как же ты заводишься. Сразу готова для меня.

Он начинает двигать пальцем. Крошечные, точные круги прямо по самому чувствительному месту.

Я не могу молчать. Из меня вырываются короткие, хриплые всхлипы с каждым его движением.

Тело само начинает двигаться в ответ, бёдра совершают мелкие, беспомощные толчки навстречу его пальцу.

– Хочешь глубже? – его голос звучит как искушение самого дьявола. – Давай, покажи, как ты умеешь просить.

Я не успеваю ответить. Да мне и не нужно. Его палец, мокрый от моих соков, соскальзывает с клитора и тут же проникает внутрь меня.

Моё тело, уже давно готовое, раскрывается для него без малейшего сопротивления.

Я хнычу, сжимаясь. Возбуждение становится невыносимым, раскалённым.

– Ненасытная, – усмехается Демид, добавляя ещё один палец. – Сразу готова для меня.

Мужчина начинает двигать пальцами. Вымеренные толчки, при каждом из которых он задевает точку.

Давит в местечко, о котором я даже не подозревала. Из него расходятся жгущие ленты возбуждения, обрамляющее тело.

– Подожди… – вдруг вырывается у меня. – Ты… Нельзя так… Презерватив и… Ох!

Я вскрикиваю, потому что он в ответ пальцы ускоряются. Мягкие, вымеренные толчки сменяются быстрыми, жёсткими, почти яростными тычками.

Демид меняет угол, бьёт прямо по тому месту, которое заставляет меня увидеть звёзды.

Стоны рвутся из моего горла без всякого стыда, громкие, отчаянные. Я содрогаюсь раз за разом.

– Демид… – вырывается у меня хриплый, срывающийся на крик, шёпот. Это уже не имя. Это – молитва. – Пожалуйста…

– Умница, – произносит он с усмешкой. – Научилась просить.