Текст книги "Проблема для бандита (СИ)"
Автор книги: Ая Кучер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)
Глава 13. Самойлов
Я сжимаю запястье – крепко, выверено. Движение отточено: разворот, прижатие, контроль.
Тело само отрабатывает угрозу. Хлопок, сердце отыгрывает бой, будто под гранату лёг.
Только подо мной – не враг.
Девчонка.
Глазищи вылупила, волосы на подушке как веер. Губы пухлые, приоткрытые, и ресницами так хлопает, будто невинность прикидывает.
Хотя чего там – вся как на ладони. Грудь под тонкой тканью предательски вздымается, дышит часто, зрачки расширены.
Чёрт.
Вот именно по этой причине я и не пускаю баб в свою постель на дольше, чем нужно для траха.
Постель – это зона. Моя. Там где я выключаюсь. Там, где должна быть тишина.
Здесь у меня вырубается сознание, действуют инстинкты.
Сейчас, видимо, притупились. Переутомление, коктейль из таблеток, три с половиной суток без сна – всё прикрутило.
Я, сука, вырубился. А девчонка тут, как кошка, притёрлась.
Она такая горячая под ладонями. Маленькая. Не трясётся, не пищит. Смотрит, будто не знает, что бояться нужно.
– Попалась, бельчонок, – ухмыляюсь хрипло.
Она судорожно глотает, щёки алые, пальцы трясутся.
– Отпусти, – шепчет. – Я не хотела.
Хотела.
Каждая такая хочет. Только боится. Только мозг мешает телу. А тело давно за.
Морщусь. Тянет в боку, пульсирует под повязкой. Мерзко напоминает, что я проёбываю золотые часы восстановления.
Лежу, как овощ, а должен быть в деле.
Но херня. Царапина, а не рана. Бывало и хуже. Если кровью не истёк и не подох – значит, всё фигня.
Организм мой привык к латке: скотчем, водкой, кусками рубашки. Пацаны не врачи, зашивают, как умеют. Без наркоза, на коленке.
Жить хочется – и живёшь.
Бизнес такой, иначе никак. И хотя я не лезу в бой постоянно, но иногда приходится силой доказывать власть.
Так что привыкший.
И из-за херовой царапины не стал бы отлёживаться. Но Егор настоял. Упёртый ублюдок. И аргументы привёл.
На складе после последней поставки началась херня. Ищут того, кто внаглую на чужую территорию полез.
Меня, то есть, ищут.
Война будет. Кровавая, грязная, с потерями. Не сегодня, так завтра. Но действовать надо с трезвой башкой.
Не спешить. Сначала – инфа, подготовить план, всё продумать. И тогда нанести удар.
А пока надо пересидеть. И, блядь, лучше места схорониться, чем у этой девчонки, не было.
Да, случайная. Да, не в теме. Но именно поэтому – идеальное прикрытие. Пока я тут, меня не ждут нигде.
Можно перекантоваться и в себя прийти после ранения. Потому что в больничке меня точно поджидают.
Док сказал, что девчонка толковая, всё правильно сделала. Значит, пойдёт.
А девчонка эта теперь подо мной ёрзает. Словно не понимает, во что вляпалась. Губы облизывает.
А взгляд… Сука, взгляд у неё не от мира сего. Щурится, будто в глаза солнце светит, и хищно так оценивает. Будто не я над ней, а она – вот-вот цапнет.
И хрен бы с ним, но в паху пульсирует. Давит. Её бёдра как будто специально под углом, будто подстраиваются.
Стояк, как по будильнику, утренний. Деревянный, горячий. Требует разрядки.
А девчонка словно специально дёргается и прижимается к стояку, будто просит выебать.
Блядь. Вот поэтому и не пускаю никого в свою постель. Ни к чему мне эти женские дёрганья под боком, особенно когда башка ещё не включилась, и тело само по себе действует.
На инстинктах. Угроза – давишь. Девчонка – берёшь. Простое правило.
Но нет, трахать её не собираюсь. Не в моих планах. Не сегодня.
Надо быть осторожнее. И с телом, и с желаниями. Особенно с желаниями. Не время для слабостей. Не место.
Проблемы потом будут. Да и вообще, слишком она проблемная. Трахнешь раз и потом не отделаешься.
Знаю, чем заканчиваются такие слабости. Один раз позволишь себе – и пиздец.
Но вот беда. Стоит ей чуть пошевелиться – и в башке всё слетает.
Её грудь, мягкая, налитая, почти у самого лица трясётся.
Майка на ней – как второй слой кожи. Соски торчат, будто специально напоказ выставлены. Шея вытянута, губы приоткрыты.
Такая поза – словно кадр из порнухи, где вот-вот начнётся жёсткий разворот событий.
Не хочу её трахать. Но тело – хочет.
– Эм… – она сглатывает, глазища свои распахивает всё шире. – Отпустишь меня? Я… Эм… Там рана и…
– Нихера с ней не будет. Не помру.
Намеренно перехватываю опору, переношу вес чуть вперёд, чтобы придавить. Не сильно. Просто чтоб прочувствовала, кто сверху.
Она всхлипывает коротко, тонко. Сжимается подо мной, остро на каждое движение реагирует.
Блядь. Вот не люблю я такое. Не потому, что не возбуждает. Возбуждает, ещё как.
А потому что непонятно, с какого хуя именно эта. Девок красивых видел, не одну. Но чтоб вот так…
Чтоб прямо в паху стягивало от одного её взгляда, от этого дрожащего всхлипа? Хуйня какая-то.
А она лежит подо мной. Раскинутая, тёплая, испуганная. И хуй пойми, что в ней триггернуло.
Её розовый язычок скользит, медленно, будто по заказу. По губам проводит, не разрывая взгляда.
Стояк становится крепче. Под брюками тесно, пульс отдаётся в члене, подталкивая.
Слишком давно не трахался. Слишком долго без выплеска. А тут тёплая, мягкая, под рукой.
Да ещё и дёргается забавно.
Нахуй это всё.
Впервые решаю, что потом с этим дерьмом разберусь.
А пока – целую девчонку.
Наклоняюсь и беру. Захватываю её губы, впитываю короткий девчачий всхлип.
Вжимаю её в матрас, держу за подбородок, чтоб не дёрнулась. Её ладони в мою грудь упираются.
Язык проникает в её рот. Горячо. Слишком хорошо. И от этого жарче в паху. Хлещет пульсом по венам.
Она стонет. Сладко так. Тонко. Губами цепляется за мои.
Нежности во мне нет. Есть голод. Старый, застарелый, который обычно прячется.
Пальцы сжимают её запястье. Чувствую, как она мелко дрожит, раз за разом прижимается.
Пью её реакцию. Чувствую, как пульсирует между ними напряжение. Как грудь её поднимается, задевая его грудную клетку.
Пока держу себя. Но в теле всё горит – от раны в боку, что зудит при малейшем движении, до паха, где всё давно каменное и тупо ноет от возбуждения.
– Бельчонок, – выдыхаю глухо. – Ты, блядь, не представляешь, как сильно вляпалась.
– Стой, подожди… – шепчет она между поцелуями. – Нельзя… Постельный режим…
– На столе я пока тебя трахать и не планировал.
– Но я не давала согласие…
– Похер.
У меня внутри гудит от желания. Сорвать с неё одежду. Вдавить в матрас.
Мозги отрубаются – чистый инстинкт. В паху давит, кровь стучит в висках, дышу коротко.
Сука, я же сам себе запретил.
Но тут – под пальцами – её кожа. Мягкая, горячая. Грудь дрожит под моим весом, глаза распахнуты, а губы приоткрыты, будто просит.
И это бесит. Притягивает. Цепляет.
Я привык не спрашивать. Продавить, подмять, получить что нужно. Потому что иначе тебя здесь сожрут.
И её согласие я тоже получу. А нет – без него обойдусь. Похер.
Пальцы вжимаются в бедро. Сдвигаю его в сторону. В боку тянет, но не реагирую.
Лучше любого обезбола – качественный трах. Который я сейчас получу.
И плевать мне на то, что девчонка решила.
Яна
Я лежу под ним, разгорячённая, будто у меня внутри медленно, но верно расплавляется позвоночник.
Он смотрит прямо в меня – дерзко, словно заранее знает, как я сейчас вздохну.
Он не спрашивает, прежде чем коснуться. Просто делает это – нагло, уверенно, по-хозяйски.
Его ладони движутся медленно, с нажимом. Я реагирую. Боже, как я реагирую. У меня сердце колотится, как у пациента на адреналиновом всплеске.
– Не надо…
Пытаюсь прохрипеть, но голос звучит неуверенно. Пусто, срывается на выдохе. Потому что в этот момент он скользит ладонью по моему бедру, и я теряю способность адекватно мыслить.
Мышцы таза реагируют. Сжимаются. Стыдно до колик в животе. До щекочущей тошноты под рёбрами. Я не хочу этого. Не должна. Он…
Он меня похитил. Угрожал. Заставил трястись от страха…
А теперь я…
О, Господи.
Теперь я лежу под ним, и моё тело само откликается на его прикосновения, будто его пальцы подключены к вегетативной системе.
Идут разряды. Пульсирует всё. Будто воспалённый нерв – прикоснись, и удар пойдёт в мозг. Внутри всё судорожно сокращается.
Я ёрзаю, дёргаюсь, срываюсь в попытке отползти, сбежать, хотя бы отдалиться.
Чуть отстраняюсь, но Демид быстрее. Одно резкое движение – и я уже на животе. Щекой в подушку.
Мужчина прижимает меня своим телом сверху, одной рукой перехватывает запястья. Дыхание рвётся.
А его стояк упирается в мои ягодицы, надавливая. Остро демонстрируя состояние мужчины.
Я вздрагиваю. Горячая волна стыда вспыхивает по спине, как удар током. Внутри всё крутит. Сердце колотится так сильно, что я почти слышу его эхом в подушке.
Он давит на меня. Тяжело, сильно. Я слышу, как он дышит. Низко, глухо. Почти рычит. Чувствую, насколько он горячий.
Это неправильно! Аморально! Мы почти незнакомы, но…
Жаркий пар скользит под кожей. Будто кровь сгущается.
Я всем телом чувствую его вес, давление. Это ощущение, словно тобой владеет кто-то другой.
Я не понимаю собственных реакций. Не должно так быть! У меня словно лихорадка. Точно грипп…
Так не реагируют…
Его пальцы цепко сжимаются на поясе моих шортиков, и в следующее мгновение он дёргает их вниз.
Ткань скользит по бедру, обнажая кожу. Я чувствую, как прохлада комнаты обрушивается на это пятно обнажённости, и вздрагиваю. А за ней – тёплые, горячие, почти обжигающие пальцы.
– Ебать, а ты готовилась, – хмыкает он, и в голосе столько издёвки, что я готова провалиться от стыда.
Он сжимает мою ягодицу, легко, будто это нечто его. Будто имеет право.
Меня бросает в жар. Руки дрожат. Там, в груди, что-то рвётся. Паника и трепет. Страх и вожделение.
Диссонанс такой силы, что кажется – я сейчас распадусь на атомы.
Он надо мной – весомый, реальный. Его рука горячая, дыхание тяжёлое. Он будто поглощает меня. Заполняет собой.
– Без белья гуляешь, бельчонок? – ухмыляется. – Чтобы сразу натягивать можно было?
– Нет, – выдыхаю я. – Это не так…
– Похер. Сочту за просьбу прокатиться на моём члене.
А в следующее мгновение я слышу, как звенит пряжка его ремня.
Глава 14
Это не должно происходить. Не может. Я почти не знаю его! Да он вообще вчера кровь истекал на полу!
Но тело… Тело не спрашивает. Оно сходит с ума. Кожа будто тянется к нему, бёдра – в мурашках, а внутри такая влажность, что мне стыдно даже подумать об этом.
Я извиваюсь, ну хотя бы пытаюсь, но Самойлов словно намеренно прижимает сильнее.
Желание прорывается сквозь страх. Сквозь мораль. Сквозь тысячу «нельзя».
Оно срывает стоп-кран и мчится на всех парах, плевать, что встречка, плевать, что это тупик.
Такое уже описывали в учебниках: острый стресс, пиковое возбуждение, диссоциация.
Пожалуйста, кто-нибудь, дайте мне диагноз, объясните, почему я не отпихиваю его, а прижимаюсь бёдрами плотнее?
Боже, я приличная девочка. Я не должна так хотеть. Не должна мечтать, чтобы он прижался. Снова коснулся.
Так нельзя!
Мы практически незнакомы! И если я сейчас сдамся… Я ведь престану уважать себя.
Я не понимаю, что со мной происходит. И не хочу разбираться потом.
– Ой! – вырывается из меня диким, отчаянным воплем. – Горим! Я… Яичница горит! Всё горит!
Я начинаю ёрзать, извиваться, вертеться, как уж на сковородке, и, видимо, действительно как уж – потому что его тело дёргается.
– Сука! – рявкает Демид. – Блядь!
И только тут я понимаю, что попала ему в рану.
Демид с настоящей, открытой, медицински значимой травмой, а я ему локтем в живот врезала!
Мужчина резко отстраняется, в лице будто каменеет. Он прижимает ладонь к повязке.
Я замираю. А потом, не дожидаясь, пока он меня накажет взглядом (или чем похуже), буквально скатываюсь с кровати, собирая на бегу всё то, что с меня недавно сдёрнули.
Шорты – первое, что попадается в руки. Шорты! Мои бедные шортики. Мятые, не гордые, совершенно униженные.
Я скачу на одной ноге к кухне, параллельно натягивая шортики обратно.
Влетаю в помещение, одергивая майку, закрываю дверь и моментально запираюсь.
Я опускаюсь спиной к стене и прижимаю ладони к щекам. Горячо. Мне реально жарко.
Что это вообще было?!
Я, хорошая, приличная девочка, а реагирую как последняя развратница. Нет, серьёзно!
Я трясу головой, как будто это поможет. Но нет. Жар между ног никуда не уходит. Только требует, чтобы я вернулась к мужчине.
У-у-уф.
Я ставлю турку на плиту. Мне точно не помешает ещё одна доза кофе. Нужно взбодриться.
Внутри меня продолжает тикать что-то опасное. Взрывоопасное. Голову знобит, в животе жарко, дыхание неровное.
Упираюсь ладонями в столешницу. Сильно, до побелевших костяшек. Сквозь ресницы смотрю на турку, на то, как кофе медленно поднимается, образуя чёрную пенку по краям.
Я моргаю, отгоняя воспоминания о мужчине, но оно прилипает, как сахарный сироп к пальцам.
Нет! Это всё – просто сбой в гормональной системе! Я – медицинский работник. Я умею отличать норму от патологий.
А то, что со мной сейчас происходит, – самая настоящая вегетативная буря на фоне резкого выброса дофамина и кортизола.
Вызванная острой ситуацией, угрозой жизни и, чёрт возьми, доминирующим мужским воздействием на рецепторы телесного уровня!
«То есть просто возбудилась, Яна. Перестань выпендриваться»– фыркает совесть.
– Ужас, – шепчу я. – Просто ужас. Я возбуждаюсь на бандита. Причём раненого бандита. Который лежал на мне. Давил. Прижимал. Говорил…
Это всё просто временно. Скоро всё пройдёт. Угаснет. Стабилизируется. Никаких горячих волн внизу живота, никаких расширенных зрачков, никаких выбросов адреналина и тахикардии!
Понял, организм? Я тебя вылечу. От этих… Неадекватных реакций на раздражитель в виде Самойлова.
Потому что раздражитель, напомню, уголовник с огнестрелом в боку и повадками альфа-самца в брачный период.
Я с шумом втягиваю воздух, стараясь охладиться. В груди будто раскалённый уголь.
Запах кофе щекочет рецепторы. С кремовой горчинкой и тревожным ореховым шлейфом.
Но это не помогает успокоиться. Я не понимаю, почему так реагирую на Самойлова. Почему мне было хорошо от его прикосновений.
Я никогда так не поступала! Сначала – свидания. Потом – знакомства. Потом – любовь. А уже потом… Уже потом всякие там физические проявления.
Так принято. Так правильно. Так мне бабушка завещала, врач-гинеколог с сорокалетним стажем и ясным взглядом.
Стыд пульсирует в животе. А ещё там – мерзавец-адреналин. И всё ещё отчётливое ощущение, как влажно между ног.
Кофе шипит. Я вдыхаю пар. И ощущаю, что к запаху примешивается другой. Плотный, древесный. Тяжёлый.
До того как я успеваю среагировать – к спине прижимается мужское тело. Жар от него расползается по моему позвоночнику.
Я не успеваю даже дёрнуться. Руки Демида сжимаются на моей талии. Горячие. Жёсткие.
– Куда драпанула? – цедит он на ухо. – Проёб кто отрабатывать будет?
– Я это… – я лихорадочно ищу ответ. – Я… Эм… На особом положении! Без отработок разрешили!
– И кто же?
– Ты! Сам! Разрешил! Когда лежал тут такой весь умирающий, ты мне сам сказал! Обещал даже, что купишь мне маленький остров. Чтобы я там сидела с кокосом, в шляпе, и никто меня не трогал! И вообще! Ты сказал, что я – бесценный кадр, гений медицины, что без меня всё развалится!
Слова срываются с губ, как горох из дырявого пакета. Без фильтра, без логики, без стыда.
Я понимаю, что несу чушь, но остановиться уже не могу. Речь моя как несущийся поезд на горящем рельсе.
Внутри всё клокочет от смеси ужаса, паники и тупой попытки выкрутиться.
– Ты обещал, что я вообще работать не буду, а ты сам будешь мне кофе в постель приносить! И тапочки! И достанешь мне пальмовую шляпку! – доходит до апогея мой бред, и я готова зарыться в турку лицом, лишь бы исчезнуть.
Над ухом раздаётся низкий, хриплый смех. Он как дрожь по коже. Как гроза за окном, которая не пугает, а возбуждает.
– Бельчонок, – тянет Самойлов, и я чувствую, как его тёплое дыхание скользит по моей шее. – Ты, конечно, ебанулась. Но всё равно пиздец какая ебабельная.
Тело обдаёт жаром. Противным. Неприличным. Стыдным. Таким, что сердце начинает выстукивать в особом ритме.
– Знаешь, в чём твоя проблема? – его голос становится ниже. – В том, что ты барахлишь дохера. Хотя должна только кричать.
– Эм… – сглатываю я нервно. – Криком ты лучше понимаешь?
– Конечно. Когда девчонка на моём члене от удовольствия кричит – это очень доходчиво.
Я краснею. Реально чувствую, как щёки начинают гореть, как будто кто‑то включил внутри меня тревожную сирену.
– Ну ты к той девчонке и иди… – выдавливаю я. – Которая кричит. А я…
– Ты тоже будешь, – чеканит Самойлов.
И в ту же секунду его ладонь скользит вниз по моей стороне – медленно, намеренно, будто он даёт мне почувствовать каждый сантиметр этого движения.
По коже пробегают мурашки, словно он провёл не ладонью, а огнём. Бёдра будто сами напрягаются, живот сжимается.
– Самойлов… – шепчу я, не зная, прошу я сейчас или предупреждаю.
Но мужчина не слушает. Его пальцы, выведя узор на моём животе, ныряют за пояс шортиков.
Глава 15
Демид слушает. Он никогда не слушает. Его мир – это простое право силы, где его «хочу» перечёркивает моё «нельзя».
Воздух рвётся у меня из лёгких коротким, обрывистым «ах», когда его пальцы скользят вниз по лобку.
Я впиваюсь пальцами в столешницу так, что суставы белеют и ноют. Весь мир сужается до точки под его рукой.
– Господи, – вырывается у меня хриплый, раздавленный стон. – Как ты… Как ты вообще вошёл? Я закрывалась и…
– Замки от меня не спасут, бельчонок, – его губы касаются моего уха. Подушечка его пальца находит клитор, начиная надавливать. – Если я хочу что-то – я это получаю.
Горячая, густая, сладкая волна накатывает снизу, смывая остатки мыслей. Я вздрагиваю всем телом, голова падает ему на плечо.
– А если я не хочу? – шепчу я, и голос мой – жалкое, хриплое подобие протеста.
– Ты течёшь на мои пальцы, – его палец скользит, собирая влагу. – И сладко хнычешь… Да, именно вот так.
Я и правда хныкаю. Тонко, против своей воли, когда он начинает тереть пальцем набухший бугорок.
Он водит круги вокруг клитора, то едва касаясь, то надавливая, то совершая короткие, точные движения прямо по самому чувствительному месту.
Каждое прикосновение – это разряд. Электрический импульс, который выжигает любые протесты.
Возбуждение нарастает не плавно – оно скачет, как лихорадка. Волнами. То отступает на секунду, оставляя меня дрожащей и осознающей весь ужас происходящего. То накатывает с новой силой, когда мужчина меняет ритм, угол, давление.
Я сгусток ощущений. Стыд горит на щеках, но где-то глубже, в самой сердцевине этого позора, пышно цветёт что-то тёмное, сладкое, абсолютно подчинённое.
Демид прав. Я хочу. Боже, как я хочу, чтобы он не останавливался.
Чтобы эти пальцы – эти ужасные, прекрасные пальцы – довели меня до того края, где нет ни мыслей, ни страха, а только падение.
– Вот так, – его голос пропитан удовлетворением хищника. – Именно вот так хнычешь, прося натянуть тебя.
Его пальцы ускоряются. Ритм меняется с развратной нежности на откровенное, требовательное натирание.
Мыслей нет. Есть только физиология, вышедшая из-под контроля, как эпилептический припадок чувств.
Мозг фиксирует симптомы: тахикардия, гипергидроз… Вся кровь мира прилила вниз, распирает, пульсирует там тяжёлой, горячей волной.
Внутри всё набухло, стало тягучим, чудовищно чувствительным. Каждое прикосновение его пальца к клитору – как разряд дефибриллятора прямо между ног.
Я выгибаюсь и ягодицами наталкиваюсь на его пах. О, Боже. Его чугунная труба стала ещё больше!
Абсолютная, неумолимая твердыня под тканью его боксеров. И этот контраст разрывает.
Я – плавлюсь, превращаясь в лужицу. А он – твёрд как никогда.
Контраст сводит с ума, добавляет в коктейль ощущений ноту животного, примитивного подчинения.
Мой таз сам, предательски, начинает совершать мелкие, постыдные толчки назад, навстречу этому давлению.
– Это неправильно, – вырывается у меня хрип, когда его вторая рука, грубая и горячая, задирает мою майку. – Так не… Мы не знакомы нормально и…
– Знакомы, – перебивает он, и его пальцы находят мой сосок. – Я – внутри твоей квартиры. Ты – на моих пальцах. Какое ещё, блядь, знакомство нужно?
Его большой и указательный палец сжимают сосок. Боль – острая, шипящая – смешивается с таким всплеском удовольствия, что у меня темнеет в глазах.
Демид зажимает нежный, напряжённый горошек и проворачивает его, заставляя нервные окончания взвыть огненным хором.
Его правая рука – сводит с ума там, внизу, выжимая из меня тихие, хриплые всхлипы.
Левая – выкручивает сосок, посылая в мозг отдельные, перекрёстные импульсы боли-наслаждения.
Два эпицентра стимуляции. Два очага пожара, сливающихся в один ядерный взрыв где-то внизу живота.
Голова запрокидывается ему на плечо, рот открыт в беззвучном стоне. Возбуждение – моя единственная реальность. Плотная, густая, как сироп.
Она заполняет каждую вену, каждую пору. Внутри пульсирует, созревает, требует разрядки.
– Но я не знаю… – я совершенно не понимаю, чего я хочу. Чтобы он остановился? Продолжил? – Ничего не знаю о тебе…
– Ты и так дохуя обо мне знаешь, – хрипло чеканит мужчина. – Самойлов Демид. Двадцать девять лет.
– Но это…
Я пытаюсь возразить, но голос рвётся на части, превращаясь в длинный, дрожащий стон, когда мужчина меняет угол атаки.
– Этого мало…
– Этого дохуя, – отрезает мужчина. – Знаешь, чем я занимаюсь. Облапала всего, когда клеила. Явно на ощупь определила, что не офисный хлюпик. Что ещё? Проблемных не люблю.
– Я – проблемная.
– Я это, бля, заметил.
Давление между ног становится не просто сильнее. Оно взрывает все центры ощущений, заливая мой мир белой дымкой.
Каждое трение – это искра, падающая в бензин. Внутри всё гудит низкочастотным, животным гулом.
Мышцы влагалища сжимаются впустую, болезненно-приятно, схватывая спазмом, будто пытаясь ухватить что-то, чего нет.
Я чувствую, как моя смазка размазывается по его пальцам. Звук становится громче, влажнее, похабнее.
Не могу сдержать крик удовольствия, когда Демид нажимает особенно сильно. Я приподнимаюсь на носочки, инстинктивно пытаясь уйти от этого сокрушительного, сладкого давления.
Но его пальцы следуют за мной. Не отстают ни на миллиметр. Они трут клитор быстрее, настойчивее.
Ощущение стирает границы. Боль и удовольствие сплавляются в одно целое. Это уже не просто возбуждение. Это препарирование.
Демид словно вскрывает меня своей лаской, добирается до самого ядра, до той точки, где рождается этот дикий, всепоглощающий трепет.
– Я не могу так… – я жадно, судорожно втягиваю воздух, но он не доходит до лёгких. – Хочу, но не… Я не привыкла к этому… Секс сразу после знакомства… Это…
Я лепечу ерунду. Последние обрывки логики, морали, социальных норм. Они тают, как снег на его раскалённой коже.
Ладонь с груди исчезает. Её место заполняет холодный, разреженный воздух. Острый контраст с адом, творящимся ниже пояса.
Эта внезапная потеря, это лишение одной точки жара – ощущается почти как предательство. Как будто Демид отбирает часть наслаждения, чтобы я почувствовала его отсутствие.
Грудь ноет, сосок, зажатый и растёртый до болезненной чувствительности, томится в пустоте, требуя назад его грубые пальцы.
И я понимаю, чего именно хотела. Почему не пыталась оттолкнуть мужчину, но при этом тормозила словами.
Потому что я хотела.
Хотела, чтобы решил он. За меня. Сделал этот выбор, где мне не пришлось бы самой падать в кипящий котёл.
Чтобы Демид столкнул меня. Не дал самой решать. Не дал потом шанса винить себя за распутность.
Потому что я впервые хочу кого-то настолько сильно. Готова практически поставить себе диагноз «нимфоманка».
И мне… Мне нужна причина. Нужен повод. Нужен кто-то, кого я смогу винить вместо себя.
Демид сжимает резинку моих шортиков, дёргая их вниз. Прохлада ударяет по оголённой коже.
Обнажённый член мужчины прижимается к моим ягодицам. Я замираю, дыхание перехватывает. Член огромный.
Не просто большой. Крупный, тяжёлый, пульсирующий собственной, дикой жизнью.
Твёрдый стержень, налитый кровью, с выпуклой, бархатисто-гладкой головкой, которая сейчас влажно скользит по моей коже, оставляя горячий, липкий след.
Ощущение одновременно пугающее и пьянящее.
– Вот и познакомились поближе, – хрипит Самойлов, и его пальцы исчезают клитора.
Я всхлипываю – жалко, предательски. Возбуждение, доведённое до предела, плещется внутри, рвётся наружу, не находя выхода.
Клитор ноет, пульсирует болезненно-сладкой пустотой. Требует продолжения.
И Демид даёт его. Но не так, как я жду.
Головка его члена толкается по моим набухшим складкам. Прижимается к моему перевозбуждённому, нежному клитору.
Меня прошибает. Волна удовольствия, настолько острая, что в глазах белеет.
Давление другое – более широкое, тупое, неумолимое. И невероятно, чудовищно возбуждающее.
– Выгнись для меня, – его голос – гортанное, животное рычание прямо в ухо. – Умница. Вот так.
Я впиваюсь пальцами в столешницу с такой силой, что слышу хруст в суставах. Всё тело – одна сплошная дрожь.
Меня трясёт от удовольствия, от предвкушения, от первобытного трепета перед тем, что вот-вот произойдёт.
Стон вырывается сам, когда мужчина начинает двигаться. Он толкается по моему лону.
Короткие, мощные толчки бёдрами заставляют меня дрожать и выгибаться. Спазмы обрушиваются на тело, когда член снова упирается в мой клитор.
Каждый толчок – это удар. Сначала – тупое, сладкое давление на клитор, заставляющее всё внутри сжаться в тугой, дрожащий комок.
Потом – скольжение вниз, по губам, собирая влагу, размазывая её. Звук – мокрый, откровенный, слышимый даже при нашем тяжёлом дыхании.
Сенсорная перегрузка накрывает меня. Мозг отказывается обрабатывать что-либо, кроме удовольствия.
Я превращаюсь в набор рефлексов. Каждый толчок заставляет меня выгибаться сильнее, подставляться, издавать короткие, хриплые всхлипы.
Мужчина находит ритм – жёсткий, неумолимый. Бьёт точно. Я уже не думаю о знакомстве. Не думаю ни о чём.
Есть только это: трение, жар, давление, пульсация. И его голос, хриплый, довольный:
– Чувствуешь, бельчонок? Пиздец какой твёрдый, да? Из-за тебя. Тебе это и исправлять.
Его пальцы смещаются. Впиваются в мои бёдра. Так, что под кожей пульсирует боль – острая, чёткая, смешивающаяся со всем остальным хаосом ощущений.
Демид словно метит меня. Оставляет синяки завтрашнего дня. И в этом есть что-то первобытно-приятное.
Чувствовать его власть вот так, на клеточном уровне. Кожа под его захватом горит, будто он выжигает на ней клеймо.
– Это всё так неправильно… – шепчу я, но голос тонет в следующем толчке.
– Ага, – хрипит он, и его член с мокрым, отчётливым звуком скользит по моим губам снизу вверх, чтобы снова ударить по самому центру. – Так и задумано. Всё самое пиздатое – неправильное.
Это неправильно. Это преступление против всех моих правил, против логики, против самоуважения. Но Боже…
Так запредельно хорошо.
Этот петтинг – самое развратное, что я испытывала. Потому что это – дразнение, доведённое до уровня искусства.
Я настолько возбуждена, что вся нижняя половина тела превращается в один сплошной, пульсирующий эрогенный орган.
Клитор – распухший, болезненно чувствительный маяк, на который направлен каждый удар мужчины.
Смазки так много, что она стекает по моим внутренним сторонам бёдер, и каждый раз, когда его член скользит, раздаётся тот самый похабный, мокрый звук, который сводит с ума.
У меня трясётся всё тело. Мышцы живота напряжены до каменной твёрдости, ноги дрожат, как в лихорадке.
И единственное, что удерживает меня от падения в эту пучину чистейшего, животного наслаждения – это железная хватка Демида.
Он мой якорь в этом шторме. И сам шторм.
– Пиздец как ты течёшь. Буквально капаешь на мой член, – я жмурюсь от пошлых фраз мужчины. – Вот так, девочка. Покажи, как сильно ты меня хочешь.
Внезапно его рука отпускает моё бедро. Грубые пальцы впиваются мне в подбородок, с силой, поворачивая моё лицо к нему.
Я не успеваю даже пискнуть – мужские губы налетают на мои, захватывая, поглощая.
Его язык грубо проникает в мой рот, влажный, горячий, с привкусом табака и чего-то дикого, мужского.
Демид не целует – он помечает. Заставляет почувствовать его вкус, его дыхание, его абсолютный контроль надо мной.
Он целует с такой же неумолимой силой, с какой его бёдра толкаются в меня сзади.
Потеряв зрительный контакт с комнатой, утонув в этом поцелуе, я становлюсь ещё более уязвимой для ощущений снизу.
Каждый толчок его члена по моим складкам, каждый удар по клитору теперь отдаётся эхом во всём теле, достигая губ, сплетённых с его губами.
Это порочная петля обратной связи: стоны, которые он собирает языком, рта, вызван тем, что он делает ниже пояса.
Возбуждение зашкаливает. Мужчина толкается, не переставая целовать.
Его язык в моём рту движется в том же похабном ритме, что и его член между моих ног.
Тело содрогается. Непроизвольные спазмы прокатываются по животу, сводят икры. Я на грани.
Та самая грань, где удовольствие становится почти неотличимо от боли, где сознание готово отключиться, лишь бы не разорваться от перегрузки.
Неправильность происходящего кричит где-то в последнем уцелевшем уголке мозга. Это грязно. С почти незнакомым, опасным мужчиной.
Но при этом… Жажда происходящего – это чёрная дыра, которая засасывает этот крик, этот стыд, и превращает в топливо.
В сладкий, густой нектар, который струится по моим внутренностям и требует одного – сдаться.
Где-то на периферии сознания доносится громкое, яростное шипение.
Кофе убегает из турки, заливая раскалённую плиту чёрной, пенящейся лавой. И я – следую его примеру.
Тот самый стоп-кран, который я так отчаянно держала, ломается в руках. Я взрываюсь.
Мир гаснет. Звуки стираются в сплошной белый шум. Зрение заливает молочно-белая пелена, сквозь которую мелькают лишь цветные вспышки.
Я кричу. Голос не слушается, превращается в протяжный, хриплый стон, который рвёт горло.
Мышцы влагалища сжимаются в бешеном, пульсирующем ритме. Я выгибаюсь дугой, тело бьётся в конвульсиях наслаждения, которое слишком велико, чтобы его вместить.
Это больно. Это божественно. Это конец и начало всего.
В этом хаосе я почти не чувствую, когда движения Демида становятся резкими, хаотичными.
Мужчина с рычанием прижимает член к моему вздрагивающему лону. Его сперма вырывается мощными, пульсирующими толчками, заливая мои половые губы.
Его запах, густой, мускусный, смешивается с моим и с горелым кофе, завершая эту картину абсолютного падения.
– Вот так, бля, – его голос пробивается сквозь шум в моих ушах. – Охуенно. И всё – как просила.
Как в тумане, я пытаюсь понять. Голова – вата. Мысли – разбитые осколки, которые не складываются.
– Как просила? – я не понимаю.
– Никакого траха сразу, – напоминает он, и в его тоне слышится откровенная, хищная усмешка. – Лёгкое удовольствие.
– Но мы же…
– Это был не трах, бельчонок. Это был только разогрев.
