Текст книги "Проблема для бандита (СИ)"
Автор книги: Ая Кучер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)
Глава 21
Но мужчина не даёт мне кончить. Не сейчас. В самый пик, когда всё внутри уже замирает в предвкушении разрядки, его пальцы замирают. Исчезают.
Внезапная, мучительная пустота заставляет меня крикнуть – жалко, обиженно.
На затворках сознания, в том туманном мире, где остались лишь обрывки реальности, я слышу, как что-то шуршит.
Тихий, отчётливый звук разрываемой упаковки. И я понимаю, что Самойлов натягивает презерватив.
И в ту же секунду, не давая опомниться от пустоты, мужчина прижимает член к моей пульсирующей дырочке.
Набухшая, бархатистая головка давит, медленно заполняя меня. А после Демид резко толкается.
Мои глаза закатываются. Пальцы впиваются ему в плечи так, что, кажется, проткну кожу.
Желание взрывается с новой, ядерной силой. Его член горячий. Невыносимо горячий.
И эта теплота заполняет меня изнутри, разливается по тазу, по низу живота. Он большой. Крупный.
Я чувствую его толщину, чувствую, как внутренние мышцы вынуждены растягиваться, чтобы вместить его.
И это распирающее чувство… Оно не больно. Оно – божественно. Оно доводит до безумия.
– Тесная, – сквозь зубы цедит Демид, его дыхание сбилось. – Пиздец. Сжимаешь так, словно хочешь, чтобы сразу кончил.
Демид чуть выходит, а после с неистовым толчком вбивается обратно в меня. Я вскрикиваю от удовольствия.
Мужчина ловит мой крик своими губами. Целует, собирая каждый мой всхлип, смакуя его.
Его пальцы зарываются в мои волосы. Он наматывает пряди на кулак, затягивая их, оттягивая мою голову назад, обнажая шею.
Боль от этого резкая, чёткая, и она каким-то извращённым образом лишь подстёгивает возбуждение, добавляя в коктейль ощущений новую, острую ноту.
Демид давит на затылок, прижимая моё лицо к своему, целуя настойчивее. Неистово. Горячо.
Мне нужно, чтобы он двигался. Чтобы это невыносимое, сладкое напряжение внутри, наконец, нашло выход.
Мои бёдра сами совершают мелкий, беспомощный толчок навстречу ему.
– Нетерпеливая, – усмехается Демид, и наконец-то, наконец-то его бёдра отводятся назад. – Готова хныкать и просить ещё?
Он выходит почти полностью, и ощущение пустоты, скольжения, почти потери заставляет меня хрипло вскрикнуть и впиться в него ногтями.
А после мужчина с силой, одним резким толчком, снова входит в меня до конца.
И я действительно всхлипываю.
Мир перестал существовать. Демида сжёг его дотла.
Он двигается во мне, не переставая целовать меня. Тело реагирует каждой клеточкой. Кожа покрывается мурашками и пылает.
Даже кончики пальцев сводит от напряжения, когда они цепляются за простыни.
С каждым толчком возбуждение нарастает не линейно, а скачками. Огненный шар пульсирует в такт движениям мужчины. И с каждой пульсацией становится больше, плотнее, требовательнее.
Демид меняет угол. Приподнимает мои бёдра выше, закидывает мои ноги себе на плечи.
Поза становится ещё более глубокой, ещё более беззащитной. И он снова входит.
Теперь Демид бьёт прямо вперёд, в самую чувствительную точку на передней стенке. И этот новый угол, эта новая глубина заставляют меня стонать всё чаще.
Мужчина ускоряется. Медленные, выверенные толчки сменяются более быстрыми, но такими же глубокими.
Сознание меркнет, вспыхивая лишь яркими всполохами чистейшего, неразбавленного ощущения.
Его руки сейчас везде. Тело бьётся в конвульсиях, не в силах вынести этот шквал. Возбуждение достигает пика.
Тот горячий шар внизу живота вот-вот взорвётся. Я уже на грани. На самой острой, тонкой грани, где боль и наслаждение становятся одним целым, где теряется само ощущение «я».
Самойлов нависает надо мной, опираясь на прямые руки, и его тело превращается в машину для глубокого, разрушительного проникновения.
Его толчки становятся рваными, дикими. Спазмы без остановки сдавливают моё тело.
Его живот с рельефным прессом давит на мой, и это давление отзывается глубоко внутри, там, где всё уже и так сжалось в тугой, горячий комок.
– Нравится? – его голос срывается на рык, когда он ускоряется ещё сильнее. Кровать скрипит и бьётся о стену с отчаянным ритмом. – Чувствуешь, как твоя киска пытается схватить мой хуй и не отпускать?
Я не могу молчать. Из меня вырываются звуки, которых я от себя не слышала никогда: хриплые стоны, прерывистые крики, дикие, похотливые всхлипы, когда Демид особенно сильно входит.
Мужчина меняет позу. Резко выходит из меня – я кричу от протеста, от внезапной ледяной пустоты – и переворачивает меня на живот.
Его руки грубо раздвигают мои бёдра, он приподнимает мои ягодицы, и прежде чем я успеваю опомниться, снова входит. Сзади. Глубже. Иначе.
– Вот так, – он прикусывает кожу на моей шее, посылая острые импульсы. – Покажи, как хорошо ты принимаешь. Какой хорошей девочкой бываешь.
Этот угол… Он бьёт куда-то новое. Ещё глубже, ещё беспощаднее. Я захлёбываюсь криками, сознание рвётся.
Рука мужчины скользит под меня, находит мой клитор. Потирает в такт толчкам.
Сознание уплывает. Остаётся только белый шум в ушах и это всепоглощающее давление внизу, которое вот-вот взорвётся.
Возбуждение доходит до грани. До той тончайшей плёнки, которая отделяет мир ощущений от полного, ослепляющего катарсиса.
Я вишу на этой грани, и каждый толчок Демида раскачивает меня над пропастью.
Я уже не могу дышать. Не могу думать. Я могу только чувствовать, как всё внутри меня сжимается до предела, готовое разорваться.
Грань рвётся.
Я падаю. Взрываюсь. Кричу в подушку так, что голосовые связки рвутся.
Мир разрывается на миллионы белых, сверкающих осколков. Звуки глохнут, зрение пропадает.
Внутри всё разрывается на части белыми, ослепляющими спазмами.
Они выжигают всё. Они длятся вечность. И где-то в гуще этого хаоса я чувствую, как член мужчины становится лишь твёрже.
– Ты ведь не думала, что на этом всё? – мужчина проводит губами по моей щеке. – Нет, бельчонок. Мы только начали.
И он начинает двигаться снова. Часто, с яростной скоростью, короткими, резкими толчками.
Возбуждение вспыхивает с новой силой, словно я не кончала до этого. Заполняет моё тело цунами.
Тело, ещё не остывшее от первого оргазма, воспламеняется с новой силой, и этот огонь в десять раз жарче, в сто раз требовательнее.
Демид снова прижимает свои губы к моим, но не для того, чтобы заглушить крик. Он хочет разделить с ним моё дыхание, мои стоны, мою гибель.
Я плавлюсь. Умираю от возбуждения. От того, что Демид не даёт ни секунды передышки, ни шанса собраться.
Он ведёт меня к краю с такой скоростью, что мир вокруг превращается в размытое пятно света и тени.
Пик возбуждения… Он не похож на тот, что был раньше. Тот был взрывом. Этот – полным растворением.
Я не чувствую границ своего тела. Я – это чистое ощущение.
Каждый нерв оголён, каждая мышца напряжена до предела. Я чувствую, что умру, если не кончу. Буквально.
Я выгибаюсь под мужчиной, запрокидываю голову, и беззвучный крик застывает у меня в горле, потому что воздуха не хватает даже на это.
Грубые, горячие пальцы обхватывают мою шею. Сжимают. Твёрдо. Уверенно.
Демид удерживает меня, чтобы продолжать целовать. Его губы раз за разом обрушиваются на мои.
Возбуждение, которое уже переливалось через край, теперь прорывает плотину.
Я кончаю, разваливаясь на атомы. Спазмы бьют из самой глубины, такие сильные, что кажется, они вывернут меня наизнанку.
Зрение заливает молочно-белый свет, сквозь который мелькают лишь вспышки – золотые, синие, радужные.
Это прекрасно. Ужасно прекрасно. Страшно. Потому что в этом полном самоуничтожении, в этой потере всяких границ, есть абсолютная, божественная правда.
Нет больше Яны с её правилами и страхами. Есть тотальная, поглощающая эйфория.
Моё тело выгибается под ним в последнем, отчаянном порыве. И я чувствую, как тело Демида содрогается.
Его мышцы напрягаются до предела, а его бёдра делают один, последний, глубокий толчок.
Мужчина кончает. Через тонкую преграду презерватива до меня доходит смутная, горячая пульсация.
Это завораживает. Усиливает моё собственное падение в тысячу раз.
Его лицо искажено чистейшей, нефильтрованной гримасой наслаждения. Глаза зажмурены, веки подрагивают.
Он выглядит… Прекрасным в своей дикой, неконтролируемой силе.
Видя его таким – теряющим контроль, растворяющимся в том же океане, что и я – моё собственное удовольствие достигает какой-то новой, непостижимой высоты.
Демид опускает голову, лбом касается моей ключицы, и я чувствую жар его кожи, слышу, как он пытается заглотнуть воздух.
Я лежу под ним, разбитая, опустошённая, наполненная до краёв.
Дрожь понемногу отступает, оставляя после себя глубочайшую, костную усталость и странное, тихое умиротворение.
– Ну вот, – выдыхает Демид. – Теперь можно и спать, бельчонок.
Глава 22
Всё тело – одна сплошная, ноющая, восхитительно разбитая мышца. На коже – следы мужчины. Его отпечатки.
Мне хорошо. Не просто «приятно после оргазма». Это глубокое, тихое, всеобъемлющее блаженство.
В голове – тишина. Та самая, благословенная тишина, где нет тревожных мыслей, нет страха, нет бесконечного внутреннего диалога о том, что «правильно».
Есть только это – остаточные вибрации экстаза и странное, пугающее умиротворение.
Я сравниваю. Не могу не сравнить. То, что было с Демидом…
Это не имело ничего общего с той неловкой, поспешной, слегка болезненной вознёй в общежитии.
Мой бывший был мальчиком, который больше волновался о себе, и всё заканчивалось его быстрым финалом и моим смущённым «ничего, всё нормально».
Здесь… Здесь не было «нормально». Здесь было «невозможно». Здесь было «сокрушительно».
Самойлов… Он как дьявол. Красивый, опасный, всесильный дьявол. Он не просто взял моё тело.
Мужчина словно вытащил мою душу на самый край пропасти, заставил её взглянуть в бездну чистейшего, животного ощущения, а потом…
Потом не бросил. Он удерживал её там, в этом белом, ослепляющем свете, пока она не растворилась, не стала частью этого света.
А после – вернул. Но вернул другой. Очищенной. Выжженной. Наполненной до краёв тем самым экстазом, который уже стал частью её ткани.
Невыносимо страшно – осознавать, что кто-то может иметь такую власть. Что кто-то может разобрать тебя на атомы и собрать заново, и ты будешь благодарна.
Я кутаюсь в одеяло, создавая кокон.
В голове, в такт медленно успокаивающемуся сердцу, стучат обрывки пошлых фраз Демида. Грубые, похабные, невыносимые.
Каждое слово – как уголёк, брошенный в уже тлеющие угли моего возбуждения.
Я знаю, что мне нужно сходить в душ. А ещё проверить рану Демида, не разошлась ли.
Но двигаться не хочется. Совсем. Каждая мышца протестует при мысли о том, чтобы встать.
Я даже говорить нормально не могу! Откуда в мужчине вообще были такие силы?
Не просто на сам секс, а на эти похабные фразы, которые он сыпал, как из рога изобилия.
Это какой-то отдельный, специально тренированный навык? «Сексуальная болтовня для продвинутых».
А Самойлов… Он словно и вовсе не уничтожен. Не разбит. Не опустошён, как я. Нет.
Он резко, без единого звука усталости, поднимается с кровати. И совсем не стесняется наготы.
Мой взгляд скользит по его спине, когда мужчина двигается к окну. Я стараюсь не смотреть, но мой взгляд то и дело скользит к нему.
Цепляется за крепкую мужскую задницу.
Самойлов тормозит у окна, подхватывает с подоконника пачку сигарет и закуривает.
Мужчина открывает окно, выпуская дым в ночную темноту. А после поворачивается лицом ко мне.
И мне стоит нечеловеческих усилий удержать взгляд именно на его лице.
Демид – ходячее олицетворение тестостерона.
Идеальный, живой атлас по анатомии для особо одарённых студентов, которые не могут запомнить расположение мышц по картинкам.
Меня невыносимо тянет к нему. Не просто глазами смотреть. А… Прикоснуться. Снова.
Провести ладонью по этим рельефам, почувствовать под пальцами живую, горячую плоть, которая только что была источником и причиной моего уничтожения и моего воскрешения.
Эмоции внутри – клубок змей. Они извиваются, жалят каждая своим. Стыдом. Желанием. Смущением. Страхом.
– Глазеешь, бельчонок? – губы мужчины растягиваются в ухмылке.
Я мгновенно отвожу взгляд в потолок, как будто меня застукали за разглядыванием запретного фолианта в библиотеке.
Мозг лихорадочно ищет оправдание. Любое. Кроме правды.
– Нет, – выпаливаю я, голос звучит неестественно высоко и громко. – Я просто воздух жду. Свежий. Очень важно дышать! Вентиляция! Я не глазею, я… Дышу! Сосредоточенно дышу!
Я замолкаю, осознавая, что несу очередную порцию бреда. Тишина в комнате становится громкой. В ушах звенит от собственной глупости.
Демид усмехается шире. Уголки его глаз прищуриваются, скулы напрягаются, будто он с большим трудом сдерживает смех.
Мужчина подносит сигарету ко рту, губы слегка обхватывают фильтр, щёки втягиваются.
В полумраке Демид выглядит чертовски привлекательно. Расслабленный, сытый хищник.
Каждая линия его обнажённого тела говорит о силе и полном отсутствии стеснения. Это бесит.
И сводит с ума одновременно.
– Не ожидал, – хмыкает он наконец.
– Что… Что мне воздух нужен? – неуверенно спрашиваю я, теряясь.
– Что настолько проблемная девчонка будет настолько горячей в постели.
– Что значит «проблемная»?!
Обида и возмущение вспыхивают во мне, как сухая трава. Они перевешивают и стыд, и усталость, и это дурацкое восхищение его анатомией.
Я подскакиваю. Упираюсь коленями в матрас, закутываюсь в одеяло сильнее, пытаясь создать видимость грозной, неприступной фигуры.
Получается, судя по всему, не очень. Больше похоже на разгневанный пуховый комок.
– Я? Проблемная? – пыхчу я. – Это ты, извини, ворвался в мою жизнь как торнадо в лабораторию! Ты – ходячая проблема, нуждающаяся в капитальным ремонте! Я же… Я просто…
В этот самый пафосный момент моё импровизированное одеяло-пончо решает меня предать.
Край тяжёлой ткани, который я так лихо накинула на плечи, сползает. Я дёргаю его обратно, но путаюсь. Начинаю заваливаться в сторону.
Колени скользят по гладкой простыне. Одеяло, вместо того чтобы спасти, запутывается вокруг ног.
Я издаю короткий, испуганный «ой!» и начинаю заваливаться к краю кровати. Вот-вот свалюсь!
Сейчас я упаду на пол, голой задницей кверху, в этом дурацком одеяле, и Демид будет ржать до потери пульса!
Но инстинкт самосохранения срабатывает в последний момент. Я ловлю равновесие.
Я не решаюсь пошевелиться. Не решаюсь поднять голову.
Я знаю, что Демид смотрит. Что на его лице сейчас та самая ухмылка превратилась в полноценную, беззвучную улыбку.
Мои героические попытки выкарабкаться из позы «раненой газели, запутавшейся в капкане из байки» длятся вечность.
– Вот об этом я и говорю, – раздаётся смешок Самойлова. – Проблемная. И бедовая.
– Ты поэтому меня отпустил? – бубню я. – Потому что со мной проблемы?
– Нет. Потому что ты чистая девочка.
– Эм… У остальных в твоём окружении с гигиеной проблемы?
Я вижу, как лицо мужчины меняется. Уголки губ, которые были поджаты, начинают дёргаться. Брови ползут вверх. И тут же из его груди вырывается звук.
Полноценный, низкий, раскатистый хохот. Демид начинает ржать. Его идеальный пресс подрагивает от смеха.
– Проблемная и забавная, – качает он головой. – Пиздец какое плохое сочетание. Для моей спокойной жизни.
– Почему?!
Он перестанет меня оскорблять, наконец, или нет?! Что не так, а?! Я чистая – плохо! Я проблемная – плохо!
Может, я просто дышу не в такт, и это его бесит?!
– Потому что это делает тебя интересной, – говорит Демид уже серьёзно. – И это хуёво. А ты – чистенькая. Не замешана в криминале. Поэтому и отпустил. Жалко было такую ломать или втягивать в свои дела.
– А теперь не жалко? Раз ты здесь прописался и…
– А оказалось, что ты и без меня всякое дерьмо в виде Лавлова находишь.
Лицо Демида меняется. Мгновенно. Всё тепло, вся та доля откровенности, что была в его голосе, исчезает.
Его черты становятся жёстче, резче. Губы сжимаются в тонкую, неумолимую линию.
Он не просто злится. Он – кипит. И это кипение направлено не на меня.
А словно Демид вновь хочет разорвать Лавлова.
Мышцы на спине и плечах играют под кожей, напрягаясь, как у зверя перед прыжком.
Меня передёргивает от мыслей о Лавлове. Как всё плохо могло закончиться, если бы не Демид.
На языке вертится вопрос. Глупый, наивный, опасный. Как будто задав его, я признаюсь в чём-то. В какой-то надежде.
В каком-то глупом, девичьем ожидании, которое тут же будет растоптано цинизмом Самойлова.
– А почему… – я нервно сглатываю. – Демид, ты так и не сказал, почему именно ты вмешался тогда. Побоялся, что я расскажу о тебе?
Я смотрю на него, не дыша. Жду очередной усмешки, колкости, грубого «не лезь не в своё дело».
Демид медленно поворачивает голову. Его взгляд, ещё полный остаточного гнева, фокусируется на мне.
Он изучает моё лицо, закутанную фигуру, будто ищет в них ответ на свой внутренний вопрос.
– Я ничего не боюсь, – отрезает он. – Но ты проблема, бельчонок.
– И?
– Моя проблема. А я не люблю, когда кто-то лезет к тому, что моё.
Воздух вырывается из моих лёгких со свистом, будто меня ударили под дых.
Сердце замирает на один ужасно долгий удар, а потом срывается в бешеную, хаотичную пляску.
Горячий сироп разливается внутри, словно заклеивая каждую ранку, что у меня была.
В лёгких что-то расцветает. Каким-то тёмным, ядовитым, но невероятно красивым цветком.
Я не знаю, что сказать. Слова застряли где-то в этом сладком комке в горле.
Мой мозг, пытаясь как-то осмыслить эту алхимию страха, собственности и внезапного чувства защищённости, выдаёт что-то совершенно идиотское.
– А я думала… Ты просто хороший человек, – вырывается само. – И хотел помочь.
– Не обманывайся, бельчонок. Хорошего во мне мало. И оно – только для избранных.
– А ты знаешь, что в школе меня избирали как старосту? То есть, я в принципе, тоже немного избранная была… Правда, потом я провалила организацию сбора макулатуры, и меня чуть не отстранили, но суть-то…
Я замолкаю, наконец осознав весь масштаб своей идиотии. Я стреляю смущённым взглядом в Самойлова.
Я не понимаю, зачем я это говорю. Зачем пытаюсь как-то «соответствовать» его странным критериям.
В венах лопаются пузырьки дофамина. И мне хочется ещё удовольствия. Ещё внимания Самойлова.
Самойлов криво усмехается. Он ничего не говорит. Просто стряхивает пепел с сигареты в приоткрытое окно.
А после резко замирает. Всё его тело, секунду назад расслабленное, мгновенно приходит в состояние полной, хищной готовности.
Я вижу, как напрягаются мышцы его спины и плеч, становятся чёткими, как высеченные из камня.
Тишина в комнате становится гнетущей, звенящей. Даже моё дыхание замирает.
Демид резким, отрывистым движением выбрасывает недокуренную сигарету в окно.
Ох, неужели он наконец-то осознал пагубное влияние никотина на лёгкие? Вряд ли. Слишком резко для просветления.
– Собирайся, – бросает Демид. – Сейчас же.
– Что случилось? – всё внутри сжимается от страха.
– У нас гости.
И что-то подсказывает мне, что это гости с автоматами, а не пенёчками к чаю.
Глава 23. Самойлов
Сука.
Глухое, ядовитое, кипящее раздражение прерывает момент, который, блядь, был почти… Нормальным.
А теперь – к нам гости.
Значит, сука, выследили всё-таки.
Злость поднимается по венам, горячая и густая, как расплавленный свинец.
Всё внутри натягивается. Каждая мышца, каждый сухожильный тяж. Вес переносится на переднюю часть стоп – стойка. Автомат. Тело готово к бою ещё до того, как мозг отдал команду.
Готовлюсь размазать всех тварей, что пришли за мной. Чтобы они поняли, на кого, суки, полезли.
Но. Одна проблемка есть.
Бельчонок.
Блядь. Она же постоянная проблема. Константа нахуй.
Попытается «помочь» или «спасти», и угодит под пулю, как дура.
Или, что вероятнее, пока я буду отстреливаться, она полезет в окно, споткнётся о свой же подол, сломает шею.
Нет. Отпустить её одну – это гарантировать, что она или погибнет, или наделает такого шума, что придётся выносить всех, включая старушек с третьего этажа.
Нельзя перестрелку при ней устраивать.
А мои люди дежурят подальше, чтобы не мозолить глаза. Время реагирования – несколько минут, которых сейчас нет.
Время тикает. Не на мою пользу играет. И решение нужно принимать прямо сейчас.
– На выход, – рявкаю я, и решение, только что созревшее в голове, становится единственным планом. – Сейчас же.
Я не привык от боя отказываться. Всегда всё решал чётко и прямо, не бегая.
Одно дело выжидать. На этой квартире сохраниться, дождаться информации.
Другое – как трус драпать.
Но, сука, бельчонок теперь рядом. И её подставлять я не буду.
Сначала выведу, а дальше разберусь. Когда девчонка не будет перед прицелом маячить.
– Что происходит? – Яна подскакивает, и в очередной раз, блядь, её ноги путаются в одеяле. – Демид, там… Я слышала…
– Новое развлечение подвезли. Кто быстрее. Мы или автоматы.
– Что?! Господи, а если… А может, это не к нам? Может, к соседям? Или…
Не слышу дальше, что она там щебечет. Мозг отсекает лишний шум. Работает на чистой логике угрозы.
Вижу на стуле её вещи. Хватаю. На защиту не тянет, но прикрыть голое тело – сойдёт.
Разворачиваюсь и тащу девчонку за руку. Её пальцы холодные, тонкие, они судорожно сжимаются на моём запястье.
Тащу девчонку в прихожую. К счастью, архитектура дома пиздец какая удачная. Умеет девчонка квартиры выбирать.
Подхватываю с пола у двери нашу обувь. Выскальзываем на лестницу, и я тащу девчонку наверх.
Она цепляется за перила, ойкает на каждом шагу, пыхтит от усилия и страха. Постоянно пытается свалиться, путаясь в одеяле.
Сука, до чего же проблемная. Даже в панике не может быть тихой.
Резко разворачиваюсь на ступеньке, лицом к девчонке. Она натыкается на меня, вскрикивает.
Мои руки хватают края одеяла. Одно резкое движение вниз – и срываю его с неё. Всё. Полностью.
В полумраке лестничной клетки её тело – бледное пятно. Она замирает, и её лицо освящается румянцем.
Глаза девчонку округлённые от ужаса не только перед опасностью, но и из-за того, что она голая.
На наготу её сейчас мне поебать. Красиво, некрасиво, стыдно – всё это категории из мёртвого мира, который остался там, в квартире.
Здесь есть только цель: выжить. И её тело, какое бы оно ни было, – это просто объект, который нужно переместить в безопасное место.
А для этого оно должно быть мобильным.
Пока она в шоке, не может пошевелиться от смущения, я действую. Бросаю одеяло под ноги. Натягиваю на девчонку футболку.
Яна сопротивляется на секунду, потом понимает и помогает, просовывая руки. Тонкий хлопок скользит по её коже.
– Бегом, – цежу сквозь зубы, возобновляя движение. – Иначе обзаведёшься парой лишних дырок.
Девчонка за спиной вздрагивает. Видимо, картинка возникла. Хорошо. Пусть боится. Страх – отличный стимулятор.
Она лишних вопросов не задаёт. Не ноет «куда», «почему», «а может». Умная всё-таки. В экстремуме включается.
Просто семенит за мной быстрым, мелким шагом, стараясь не отставать.
Толкаю дверь на крышу, которую мои люди вскрыли ещё в самом начале. Я предпочитаю иметь несколько путей отхода.
Время поджимает. Каждый шаг – это последний глоток воздуха перед тем, как всё заполнит запах пороха.
Тяну девчонку через крышу, к противоположному скату. Ветер тут сильнее. Он бьёт в лицо, леденит кожу, ещё горячую от бега и адреналина.
Бельчонок рядом. Только глазищами на меня смотрит. Огромными, круглыми.
Она пыхтит под боком, цепляясь за мою руку так, будто это единственная опора во вселенной. Но – молчит.
Обычно с ней – вечный цирк. А тут – тишина. Может, наконец поняла, что тут не до её выкрутасов.
Может, просто ресурсы организма кончились, и она перешла в режим пассивного следования за вожаком.
Не ожидал от неё адекватного поведения в такой ситуации. Ну, по её меркам.
Она, блядь, может держать и свою болтовню, и свою бедовость под контролем, когда на кону жизнь. Удивительно.
Вызывает уважение.
Спускаемся на улицу через другой подъезд. Проверяю, что во дворе никто не дежурит.
Выскочив на улицу, я шагом направляюсь к старой тачке. Она припасена на крайний случай.
Ключи – под левым задним колесом, в магнитном боксе. Нагибаюсь, нащупываю холодный металл, отщёлкиваю.
Девчонка стоит рядом, озирается, как перепуганный суслик. Кажется, вот-вот кинется бежать куда глаза глядят.
– Садись, – бросаю я, не глядя, открывая водительскую дверь. Девчонка быстро приказ выполняет.
Вставляю ключ, поворачиваю. Двигатель заводится с первого раза, ровным, негромким урчанием.
Смотрю в зеркала. Двор пуст. Пока. Выруливаю задним ходом. Движения спокойные, плавные. Нельзя привлекать внимания резкими манёврами.
– Всё… – девчонка вздрагивает, будто просыпаясь. – Всё позади?
– Да, – киваю я коротко, одной рукой управляя, другой уже тянусь за телефоном, завалявшимся в бардачке. – Пока да.
– О. Отлично. Ладно. Тогда… Что это было?! Кто это?! Почему они за нами пришли?! За тобой, да? Я слышала выстрел! Это был выстрел? Или что-то упало? Господи, я не могу умирать! У меня ещё… У меня собаки нет! И диплом не дописан! И я даже не успела проверить, не разошёлся ли шов у тебя на боку от этого бега! И ещё…
Она замолкает только для того, чтобы перевести дыхание. Её болтовня тире пулемётная очередь возвращается. Проблемная, болтливая, несущая чушь.
Только сейчас это не бесит. А странным образом успокаивает. Раз болтает – значит в порядке.
Девчонка лучше со стрессом справляется, чем я предполагал.
– Нельзя умирать? – хмыкаю я, не сводя глаз с дороги, но краем зрения ловлю её реакцию. – Точно. На тебе же не трусы с енотом. А это был твой главный аргумент. По факту, ты вообще без трусов.
Эффект мгновенный. Она замирает. Её лицо заливает густой, алой волной. Губы её раскрываются, потом сжимаются, снова раскрываются.
– Я… – выдыхает она, и голос срывается на писк. – Это… Это не имеет значения! Это было в другой ситуации! Экстремальной! И ты сам… Ты сам меня раздел.
Она инстинктивно прикрывает руками низ живота, хотя под длинной футболкой ничего не видно.
Пользуясь паузой, набираю своих людей. Сообщаю о произошедшем. Одну группу отравляю в хату, перехватить.
Вторую – беру с собой, если появится хвост.
– Между прочим, – начинает девчонка. – Без трусов тоже умирать нельзя! Вдруг жизнь после жизни существует? А я там, в тонком мире, буду вечно ходить с циститом!
– Понял, – ржу я. – Буду контролировать, чтобы ты жива осталась.
Девчонка замолкает, снова покраснев, и теперь просто сидит, глядя в окно.
Тем временем я выжимаю из тачки максимум. Я веду машину не по главным дорогам, а по узким, тёмным улочкам спального района, между панельных гигантов.
Яна ёрзает на сиденье. Неловко пытается натянуть штаны, и в тесном салоне её локоть с глухим стуком бьётся о бардачок.
Потом, пытаясь сменить позу, коленом ударяется о дверцу. Ещё один приглушённый стон.
Сука. Не доехать нам так. Она или себе что-нибудь сломает, или меня с толку собьёт своим цирком.
Сжимаю челюсть, сворачивая в первый попавшийся двор. Торможу, пока моя проблема сама себя не добила.
– Мы приехали? – она тут же начинает оглядываться. – Почему ты остановился?
– Сказал же, – выдыхаю рвано, откидываясь на подголовник. – Не дам тебе помереть. А так ты быстро убьёшься. Оденься нормально.
Девчонка смущённо улыбается, стреляя в меня взглядом, в котором смешались благодарность, паника и остаточный блеск от только что пережитого пиздеца.
Этот взгляд – как удар током, низкочастотный, под кожу. Бесит. Потому что отвлекает.
Потому что вообще на неё внимание обращаю.
Девчонка быстро натягивает на себя одежду. Точнее пытается. Дёргается, как рыба на крючке, издаёт тонкий, писклявый звук борьбы с неодушевлённым предметом.
Волосы запутываются в горловине кофты. Наконец, с победным вздохом, она появляется из-под ткани, волосы торчат в разные стороны, как после удара током.
Координация – ноль. Абсолютный ноль. Как будто её мозг отдаёт команды конечностям с задержкой в три секунды и через глючный переводчик.
Сука.
Как ты до меня выживала, девочка?
Пользуясь моментом этого комедийного ада, я решаю тоже одеться. Заявиться в отель полураздетым – хуевая идея. Сразу внимание привлеку.
Ещё полчаса я колешу по городу. Не по прямому пути. Петляю. Сканирую каждую машину сзади, каждый тёмный проём, каждый микроавтобус.
Хвоста нет. Чисто.
И тогда только заезжаю на парковку отеля.
– Демид! – ойкает девчонка. – Это… Это очень хороший отель…
– Какие-то претензии? – усмехаюсь, выбираясь из тачки. – Не твои хоромы, но тоже сойдут.
– Да, но… Просто тут очень дорого… А я смены не брала, и вообще… Я такое позволить себе не могу.
Ебать.
Торможу. Мозг отказывается обрабатывать эту хуйню.
Похуй. Абсолютно похуй на то, что в ближайшем кусте может снайпер сидеть в засаде.
Меня тут, сука, как мужика, убить пытаются. Это посерьёзнее.
– Что за хуйня? – я херею. Понимаю, что её мозг устроен по принципу альтернативной вселенной. – Ты с какими ебланами встречалась, бельчонок?
– А это тут при чём? – она хлопает ресница.
Явно с кончеными. На сто пятьдесят процентов. Потому что только девчонка, которую водили за нос полные импотенты и моральные уроды, может в такой момент думать о деньгах.
О своих, блядь, деньгах. Как будто она здесь одна. Как будто я – таксист, который просто подвёз.
– Раз думаешь, что ты платить будешь, – цежу. – Ты с мужчиной сюда приехала.
Она чуть хмурится. Собирает эти свои аккуратные бровки домиком. Прикусывает нижнюю губу. Прям вижу, как у неё внутри шестерёнки крутятся.
Пытается натянуть мою логику на свой каркас из «правильно-неправильно», «самостоятельность» и прочей хуйни, которой её пичкали.
Не дожидаясь, когда её озарит этой простой, как кирпич, истиной, я приобнимаю её за талию. Веду внутрь.
– Если мужик не может за тебя заплатить, – произношу я твёрдо. – Это хуёвый мужик. Поняла? И это пизда как оскорбительно. Ебланом меня считаешь?
– Что? Нет!
– А только еблан, – перебиваю я, жёстко, не давая вклиниться её бреду. – Только полный, окончательный дегенерат, позволит своей девчонке платить за себя. Потому что это значит одно: она ему не своя. Она – посторонняя. С ней можно не считаться. Её можно не защищать. Её комфорт – не его забота. Его задача – с неё поиметь и свалить. Это закон. Взял ответственность – несёшь полностью. И по баблу в том числе. Это ресурс. Это безопасность. Это комфорт. И если я тебя сюда привёл, я тебе этот комфорт дам.
Пока девчонка переваривает этот слоновий заряд новой для неё логики, я действую.
Подхожу на стойку регистрации, снимаю номер. Достаю левый паспорт, созданный именно для таких ситуаций. Оплачиваю номер наличкой, чтобы не было вопросов.
Я забираю ключ-карту. Обернувшись, снова кладу руку Яне на поясницу.
Кажется, у бельчонка там вся внутренняя система дала сбой. Перегрузка. Сносит старые установки, ломает шаблоны.
